Залесский Л. Б



страница1/13
Дата06.03.2021
Размер4,16 Mb.
#102419
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Залесский Л.Б.






2015
Мои прародители по маме с 4 детьми (Михаил рождения 07.09.1895, Иосиф 10.07.1897, Оскар 05.04.1903 и Сарра 1902 года рождения) жили в глубинке в Житковичах Гомельской области, на р. Припять. По другим данным (аттестат мамы об окончании Борисовской гимназии – это Минская область – с золотой медалью), она родилась 20 октября 1901 г. Дед Залесский Лев Григорьевич (1860-05.02.1933) носил фамилию Готлиб и занимался лесом. Бабушка Надежда Ефимовна (1865-31.08.34) вела домашнее хозяйство. Когда, где и по какой причине появилась фамилия Залесские, неизвестно.

Любопытна терминология того времени:

« Предъявительница сего ученица VII класса Борисовской Городской с правами правительственных женских гимназий Сора Лейбовна Залеская (с буквой «ять» и одним «с») как видно из документов, дочь мещанина, иудейскаго исповедания.. и т.д.»

Вероятно, к этому времени семья жила в Борисове. Михаил работал с 20 лет на заводе «Коминтерн» в Ново-Борисове. В 1923 13 марта в Борисове зарегистрирован брак с Брайной Ароновной (в быту её звали Бертой), родившейся 01.10.1899 г. в Минске. Похоже, что некоторое время все они жили в Минске, потому что в один из первых моих заездов туда мне было поручено сфотографировать их дом в Музыкальном переулке. Михаил первым выбрался из Белоруссии – и обосновался в Горьком.

Иосиф (по данным Анны Герасимовой) окончил в Киеве юридический, в Минске был адвокатом, позже поселился в Москве. Из его письма родителям в Н. Новгород 05.11.32 следует, что его семья (Рая и дети) в это время ещё была в Минске, куда он приезжал из Москвы и где «раздобыл все потребные данные о II пятилетке». Он пишет: «Думаю, что теперь уже недолго до нашего переезда». И в самом деле, семья собралась в Москве. Забегая вперёд, могу сказать, что к 1955 г. в Минске жили две сестры Раи – Люба и Фаня Лившиц и сын Фани Аврорий (Аврик).

Мама училась в Минске, в 1925 г. она окончила Белорусский государственный университет по профилю «общественных наук». Но работать она начала раньше: в трудовой книжке есть запись за 1938 год: общий стаж работы по найму, подтвержденный документами, – 18 лет. Похоже, что с 25 по 27 год она работала в Борисове на переписи населения, а с 21.02.27 по 26.07.29 статистиком и далее по 1931 год – экономистом в Минске.



Михаил вытащил родителей в январе 1931 в Горький, в 1932 г. они жили на Звездинке, 6, кв.4.

Туда же приехала в 1931 году мама. Там она неудачно сходила замуж за Соломона Корбмана, который скрыл от неё наличие дочери (Веры), после чего Иосиф познакомил её в Москве со своим другом Борисом (моим отцом), о предыдущей биографии которого я знаю очень мало по рассказам Геры (дочери сестры отца, значит, моей двоюродной сестры). Бракосочетание зарегистрировано 09.05.36 в Горьком (по справке Нижегородского ЗАГС от 18.11.14 регистрация 03.05.36, место работы отца – СоцКГИЗ Москва, корректор). По официальным данным, место работы отца – Соцэкгиз, в 1941 г. объединено с Госполитиздатом.

Я появился на свет 30 июня 1937 года.

М ы жили в Москве в Малом Козихинском переулке, 36, кв.1 (по другим данным, в Большом Козихинском), но 28.09.40 дом поставили на капитальный ремонт, жильцам предложили выбор – или компенсацию или временную прописку с последующим (по окончании ремонта) возвращением в свой дом. Родители выбрали временную прописку, в результате в начале войны маму со мной и одним чемоданом эвакуировали в Горький, отец в своём издательстве перешёл на казарменное положение и до конца войны жил в спортзале издательства, где стояло 100 коек. На этом заканчивается совместная с ним биография семьи. Когда нас эвакуировали, можно было выбрать направление. Мама назвала Горький, потому что там жил Миша. С 13.10.39 он работал старшим экономистом треста «Главмаслопром».

И ещё в Горьком в здании речного училища жил "старче" – так звали отца жены Оскара Берты. Кстати, о Берте. Оскар жил с семьей в Минске, у них было 2 дочери - Наденька моего возраста и Соня 11 лет. В воскресенье 22 июня 1941 года Оскар был на работе. Но когда объявили воздушную тревогу, бросился домой. Его перехватили на улице и загнали в бомбоубежище. А когда дали отбой тревоги, и он добежал до дома, он увидел дымящиеся развалины – в дом попала бомба. Ни одной живой души. Трупов своих он тоже не нашёл. Правда, усмотрел на косяке своей двери превратившееся в гармошку своё кожаное пальто. Катастрофический бардак и паника – вот атмосфера первого периода войны, особенно на Западе. Удар с воздуха был нанесен одновременно по расположениям воинских частей (они были подтянуты к границе), аэродромам (мы остались без авиации), крупным городам, вокзалам и путям. Поэтому способные бежать из этого ада могли двигаться на восток только пешком и тоже методично уничтожались.

Была робкая надежда, что семья вместе с другими бежала из города. Может быть, имея целью Горький. И он тоже пошёл на восток и осенью добрался до Горького. О судьбе жены и детей он до конца своей жизни не узнал. Годы войны он проработал в лесном хозяйстве в области, потом вернулся в Минск, потом перевёлся в Брест, где женился на враче Розе, которая всю войну была в армейских госпиталях, имела дочку Аллу (1941 года рождения). Муж её погиб. Они переехали в Ленинград, где жили до конца. У них был общий ребёнок Борис рождения 06.04.1947, который нелепо умер в 15 лет. Алла сейчас в Израиле. Я тоже писал о судьбе семьи Оскара по многим адресам. И тоже безуспешно. 

Девичья фамилия Розы – второй жены Оскара – была Годес. Позже мы узнали, что родом она из Белоруссии, её брат с семьей (сын Илья и дочь) жили в Канавино, на улице Искры. Вскоре после женитьбы они (Роза с Оскаром) приезжали к родственникам в Горький, при этом известили маму, и мы там были. После этого мы не контактировали с этой горьковской семьёй. Здесь, в Горьком, в 1989 году зародилось Общество еврейской культуры, на мероприятия которого по воскресеньям я стал ходить. На одном из этих собраний ко мне подошёл мужчина моего возраста и представился: "Я Илья Годес". Других комментариев мне не требовалось. С тех пор мы общаемся по-дружески. Для меня остаётся загадкой, как можно узнать человека через 50 лет, что сделал Илья.

У меня был ещё один аналогичный, не менее загадочный случай. В 22 года я был на свадьбе двух моих коллег по турпоходам. Ко мне подсела девушка - подруга новобрачной - и сказала: "А мы с вами были в одной группе детсада". Это 18 лет назад! Мы наверно несколько изменились с тех пор.

В 2003 году я поехал в тур по Израилю. Взял у Ильи телефон Аллы и там позвонил ей. Она сказала, что чувствует себя неважно, сама мало мобильна, но если Юля (дочь) сможет её привезти в такой-то час в такое-то место в Яффо, мы повидаемся. Наша гидесса специально выстроила знакомство с Тель-Авивом и Яффо, чтобы я оказался там, где была назначена встреча, но Алла не приехала. .

Когда я стал взрослым и бывал в Ленинграде, я заезжал и даже останавливался (редко) в семье Оскара – они жили на Невском, в его конце, примыкающем к Александро-Невской лавре. С Аллой я продолжал общаться и после смерти Оскара, и после смерти Розы 16.04.91 г. В 1960 Алла вышла замуж. У них с Борисом была очень красивая дочь. Постепенно командировки в Ленинград, а с ними и контакты сошли на нет.

Миша с Бертой жили в 12-метровой комнате с ещё 2 соседями. Физически разместиться там надолго было нереально. Кое-как перезимовали у старче. При этом, чтобы не умереть с голоду, маме надо было работать. 

Ей удалось пристроить меня в детсад на улице Ульянова, рядом со сквером Дома пионеров. Но у меня отнялись ноги, и мама  возила меня туда на санках, а там я сидел весь день верхом на стуле лицом к спинке. Там я встретил новый, 1942 год. Имеется фотография 18 малышей в маскарадных костюмах, воспитательницы и «Деда мороза», на обороте которой почерком мамы написано: «Снимок с детским садом в г. Горьком 4/I 42 г. (у елки), на которой в левом нижнем углу виден я в костюме зайчика.

Воспоминания о возрасте 2-4 года очень поверхностны и отрывочны. Когда поставили на ремонт наш дом в Москве, мы жили у Брискманов (какие-то родственники), по-моему, в одной с ними комнате в коммунальной квартире. И совсем смутное воспоминание о разговорах типа «сегодня ночью забрали такого-то». К счастью, нас это не коснулось.

То ли из-за условий проживания, то ли по чисто медицинским причинам я оказался в туберкулёзном санатории в Сокольниках (летом в Царицыно), где провёл 11 месяцев и 10 дней (до 18.05.41). Как ни странно, помню некоторые детали. В частности – как мама с внешней стороны забиралась на забор и разглядывала меня в театральный бинокль. Контактировать запрещалось, а зрение у неё было плохое, но очков почему-то не было. 

Н е могу объяснить, почему оказался в этом санатории; там я передвигался свободно и почему не мог ходить в Горьком. Возможно, резкое изменение в питании и стресс. Но позднее, на деревенском этапе, я вроде бы мог ходить самостоятельно, а в Михайловском (это 6-7 лет) сам ходил в детсад за 3 км.


Разлука отца с нами во время войны как-то могла объясняться обстоятельствами, но когда и после войны он предпочёл остаться в Москве, стало ясно, что это навсегда. И мама при очередном наезде в Горький уже в 1945 году сменила в ЗАГСе мне фамилию. Фамилия отца была Хенох. Можно догадаться, какие аналогии она вызывала бы в школе, тем более деревенской. 

Со слов племянницы отца Геры Калининой (дочери сестры моего отца Доры) получается, что родители отца были из Франции и приглашены в Пермь в связи со строительством Транссибирской магистрали (дед был специалистом в этой области). Там отец и родился (1892). 

Отец отца (мой дед) Исаак Моисеевич был машинистом паровоза на линии Пермь-Екатеринбург. Он приехал из Франции, умер в 1902 году, похоронен в Перми. Мать отца Паулина родом из Вильнюса, умерла в 1910 г., не работала, похоронена в Перми. Кроме моего отца, у них было ещё 4 детей: старшая – Елена, Софья 1888 г.р., Зиновий 1896, Дора 1900 г.р. (родилась в Вильнюсе).

Брат деда Леопольд был ревизором движения. Зиновий – нефтяник, жил в Баку, его жена Раиса Адольевна – тоже нефтяник со специальным образованием. На старости лет жили в Москве. Его дочь Анна Зиновьевна Хенох была пианисткой, её мужа, геолога звали Кирилл.

Сестра Исаака была замужем за Яковом Львовичем – революционером, был потом директором большого военно-химического объединения. Жили они в Москве. Двоюродная сестра моего отца Хиена Борисовна (в просторечии – Хеся) Березницкая – жена Якова, умерла в 1990 г. Муж расстрелян в 1937 г. Две (или три) сестры Хеси жили в Куйбышеве

Сын Якова (брат Хеси) Лев инженер-энергетик.

Дочь Хеси Вера Яковлевна Березницкая, по мужу Кунельская р.18.08.1928 – лор, профессор, д.м.н. Муж Лёня умер в 1998 г. Адрес Веры Кунельской: Нагорная ул. д. 19 к. 2 У Веры две дочери. Старшая – Аля (Ольга Леонидовна) ~1954 г.р.; младшая Наталья Леонидовна оториноларинголог, доктор медицинских наук, заместитель директора по научной работе Московского научно-практического Центра оториноларингологии сл. (495) 633-9236

т. д. 242-76-29 Кунельская Н.Л Фрунзенская Наб., дом 50, кв. 50. (ответ: 20 лет как не живёт).

Есть брат Веры Березницкий Лев Яковлевич 8.01.1923, окончил МЭИ

Вернёмся к старшему поколению. Елена (сестра моего отца) жила у Леопольда. Когда сбежала его жена, он привёз Елену в Пермь к матери.

Софья жила в Перми. Александр Калинин привёз её в Свердловск в 1934 г., а в 1937 Калинин, Дора, Гера с Софьей переехали в Воронеж. Дора в Свердловске кончила химфак. У Софьи семьи не было, в Перми она работала машинисткой; умерла в августе 1941 г. от рака желудка.

Калинины ушли 07.07.42 пешком до Грязей, оттуда с пересадками в Деево (Рязанская область). Дору при этом потеряли. Дора работала в Пединституте препаратором кафедры химии и уходить из Воронежа не хотела. Их коллектив бросили на рытье окопов до августа. От нагрузки у неё произошёл психический сдвиг. Отец Геры работал в особом отделе железной дороги и с начала войны находился на казарменном положении. В 1944 все собрались в Липецке. Отец умер от туберкулёза в 1947 году в возрасте 51 года. Дора в Липецке до 1949 года была на инвалидности по психическому заболеванию, после чего до 1958 работала на санэпидстанции. Умерла в 1983. Последние годы была в тяжелой степени старческого склероза (болезнь Паркинсона или Альцгеймера?) и доставляла семье массу неприятностей. Гера была замужем за Николаем Ивановичем Степановым, инвалидом войны, который умер на два года позднее Геры.

Согласно сохранившемуся им собственноручно написанному Личному листку по учету кадров, он в 1910 г. окончил Пермское реальное училище, в 1910-1914 гг. учился в Льежском политехническом институте, в 1932 окончил полуторагодичные курсы техредов. В 1919-1921 работал в Екатеринбурге (инструктор профтехобразования в отделе народного образования), с 1921 – в Москве (корректор-литредактор-корректор до конца жизни)

Из того же листка следует, что его отец – паровозный машинист (не исключено, что истина скорректирована в угоду советской целесообразности), умер до революции.

Но на мой запрос в облархив Перми (дважды) ответили, что никаких данных о Хенохе не нашли, А еврейская община просто не ответила. Зато в Брюсселе в телефонной книге Хенохов 1,5 листа. Три запроса в Льеж остались без ответа.

Уезжая из Москвы, ценные хрупкие вещи мы сдали Хесе, а остальные, довольно многочисленные – на государственный склад.

Весной с помощью Миши (он работал экономистом в тресте Главмаслопром) мама получила работу (без жилья) в какой-то дыре в области. По разным причинам за войну она 5 раз меняла работу, и мы переезжали, проживая в случайных углах и перебиваясь с пшена на воду. В одном месте ей выделили участок земли в 5 км от деревни, на котором она посеяла просо (это при её-то зрении, плохом сердце, отсутствии опыта и полном неумении ориентироваться), а потом  собрала урожай и на себе принесла домой. Работали тогда без выходных и ненормированно, так что свои "сельхозработы" она делала в темноте. В меру своих сил и существенно нам помогал Иосиф. Он присылал нам посылки с "мелочами"– галантереей, которая в Москве ещё была, а для села были большой ценностью, это нас поддерживало. Хотя жизнь московской семьи тоже была скорректирована войной – на какое-то время они эвакуировались в Куйбышев, но вскоре вернулись. В Михайловском мы получили от них денежный перевод.

В трёх местах мама устраивала меня в детсад, в других я пасся самостоятельно. В пятилетнем возрасте состоялось моё первое публичное выступление. Дело было в январе. Мама взяла меня на торжественное собрание, посвящённое годовщине Ленина. После официального доклада партсекретаря варзавода (это Фокино, мы жили при заводе, который делал варенье для армии) прозвучал вопрос: "Кто хочет выступить?" Наступила тишина, желающих не было, и на сцену пошёл я. Там, встав на табуретку, я прочитал стихотворение о Ленине. Успех был большой. Там мы жили в каком-то казённом помещении. Помню, что хлеб мама пекла сама в печи (и этому пришлось научиться!). Мне разрешалось слепить свою маленькую булочку из ржаного теста и запечь вместе с большой.

Неместная внешность и совсем экзотическая фамилия не проходили без последствий. Ещё раньше, в Чугунах, где мы жили у Лизы Дедюкиной, я ходил в детский сад спиртзавода, располагавшийся в двухэтажном доме с печным отоплением. Местные старшие мальчишки в пути и на входе «угощали» меня кличками, снежками и тумаками. Так что девочка лет четырнадцати-пятнадцати (тоже из эвакуированных) временами сопровождала меня, при этом доставалось и ей. Наверно, непривычно чёрная шевелюра подвигла одного из моих «коллег» сбросить мне на голову полено со 2-го этажа, когда я был на первом. Пролом, кровотечение. Может быть, этим эпизодом объясняются отдельные странности в моём поведении. Там же, в Чугунах, нас выводили летом на подкормку, когда появлялась земляника. Сообщаю рецепт и технологию: сорвать лист берёзы, сорвать ягоду земляники, положить ягоду на лист и свернуть эту композицию пирожком, после чего съесть. Большим лакомством считалась дуранда.

Мама организовывала подкормку дома, собирая в лесу малину. Преимущественно на опушке, чтобы по звукам не терять направление для возвращения. Однажды, как она рассказывала, она отчётливо услышала, как кто-то шумит и дышит по другую сторону куста. Когда она окликнула «кто тут?», этот кто-то с треском бросился наутёк. Скорее всего, малиной лакомился медведь.

И ещё один источник пополнения нашего рациона – погибшие куры. Дело в том, что в те годы Казанское шоссе проходило по деревенской улице (позже шоссе прошло в километре от деревни). И хоть и не часто, по ней пролетали машины. Попавших под колёса кур хозяева не ели, а отдавали нам.

Когда мне было без 2 месяцев 7 лет (1944 год, Михайловское), в детсад пришли из школы познакомиться с потенциальными первоклассниками. Я был признан годным, и 1-го сентября пошёл в школу.

И ещё подробности о военной поре. 1944-1945 годы мы жили в селе Михайловском Воротынского района. Это на восток от Горького, вниз по Волге около 130 км. Воротынец на правом берегу (как Горький), а Михайловское – на левом. Довольно большое село: там и затон для отстоя судов и леспромхоз. Село в 3 км от Волги, а детсад, куда мама меня устроила – в затоне, недалеко от берега. Жили, конечно, в частной избе, где нам предоставили «переднюю» - довольно большую и светлую комнату. В детсад я ходил сам, иногда после сада заходил к маме, она работала экономистом в конторе леспромхоза. О школе воспоминаний не сохранилось, но через несколько дней туда нагрянула мама (отпросилась пораньше с работы), поговорила с учительницей. Видимо, та произвела неблагоприятное впечатление (мама потом говорила, что она и по-русски говорить не умеет), потому что мама увела меня прямо с уроков, упросила директрису детсада в порядке исключения подержать меня ещё некоторое время и стала пробиваться поближе к цивилизации.

Думаю, что опять помог дядя Миша, и мы оказались в районном городке Семёнове. Это в 70 км от Горького на железной дороге Горький-Киров, около 20 тыс. жителей. Опять частный дом почти в центре городка, недалеко двухэтажная деревянная школа, а на окраине – лагерь для военнопленных немцев, которые производили что-то из товаров народного потребления. Там мама опять получила работу экономиста в конторе.

Школа нас устраивала по своему уровню, учительница Худякова была несравненно более профессиональна, чем та в Михайловском; но большую часть дня я был предоставлен себе. На несколько месяцев зимы меня даже приняли в детский сад, откуда я приходил в холодную избу, зажигал керосиновую лампу и растапливал печку, чтобы прогреть избу до прихода мамы. В контору я тоже ходил, и меня запускали на территорию лагеря, где было безопаснее, чем на воле. Немцы со мной возились, играли, сделали мне самокат на шарикоподшипниках, на котором я катался по единственной в городе 300-метровой асфальтовой дорожке в центре. Мама водила меня в баню (женскую), где я встречал своих одноклассниц. Запомнилось событие – охотник продал нам на мясо убитого им глухаря.

Несколько штрихов, характеризующих мой уровень в то время.

В детском саду у меня несколько необычный статус: спать не обязательно, зато быть на улице могу сколько угодно. И вот я ползу по двору детсада по-пластунски в глубоком сугробе «как разведчик на линии фронта», забивая рукава и валенки снегом.

Открутив с маминого театрального бинокля (ума не приложу, как он сохранился в наших эвакуационных скитаниях) объектив, я хвалюсь им в классе, что-то рассматриваю через него, пока Худякова не отбирает его у меня. Вернуть объектив так и не удалось: она его потеряла.

На дом задали стихотворение. Чтобы заучить его, я его громко декламирую в будке туалета около маминой работы. В другой половине туалета – мамина сотрудница, которая потом хвалит в конторе мою декламацию.

Из детсада домой я возвращаюсь раньше мамы, в этом случае растапливаю печь в остывшей избе. Чтобы загорелись сырые дрова, поливаю их керосином. Нечаянно керосин проливается на пол. Чтобы он скорее высох, и не было нагоняя от мамы, я подогреваю лужу на полу горящей газетой.

Потом в Биробиджане я летом экстерном сдал за 2-й класс и "догнал" своих сверстников. 

Летом 1946 года я окончил 1-й класс, мы снялись и поехали в Москву. По-моему, мамины силы в части проживания в глуши, на частных площадях кончились.

Мы разместились в «казарме», в которой отец провёл войну, и где ещё оставалось несколько десятков коек. Но, поскольку это была мужская казарма, нам ширмой выделили уголок. Возможно, территориально это было в районе Бульварного кольца

Мама сделала безуспешную попытку восстановить свои московские права. Официально нам отказали потому, что дом наш в Москве был разрушен бомбардировкой.

Все европейские варианты трудоустройства при участии Иосифа были без гарантии жилья – города были сильно разбиты, восстанавливалась в первую очередь промышленность. Единственное место, которое Иосиф сумел оговорить с приезжавшим директором (его фамилия была Май) – это Биробиджан на Дальнем Востоке, ткацкая фабрика, где обещали жильё.

Несколько раз были у Залесских, которые жили тогда в Студгородке, на ул. Подбельского. Не раз я оставался в квартире один, а когда возвращались взрослые, докладывал о своих достижениях за день. В частности, по освоению Сашиной мандолины. Рая работала врачом, Саша на фирме Туполева, Белла в это время училась, а Иосиф работал в Госплане.

Кстати, об Иосифе. В Москве его работа была экономической, статистической. После войны он защитил кандидатскую диссертацию о сахарной свёкле. По воспоминаниям Анны, он читал на 17 языках (в том числе на иврите, арамейском, латыни, греческом, английском, немецком, французском и итальянском), говорил тоже на нескольких, почти написал (в стол) докторскую диссертацию.

Основные надежды мамы по восстановлению в Москве или новому трудоустройству, но обязательно с предоставлением жилья, были связаны с ним.

Наиболее чётко из периода пребывания в Москве вспоминаются два сюжета.

Я один гуляю около нашего временного пристанища. Недалеко – трамвайная остановка. Я прохожу туда, вхожу на ступеньки вагона трамвая, выбираю момент, когда он снижает скорость на спуске и повороте и «десантируюсь» (двери вагонов тогда закрывались вручную, а в тёплое время просто были открыты). Выпрыгиваю перпендикулярно движению, поэтому падаю на бок и больно ушибаюсь о булыжную мостовую.

Другой сюжет, уже когда было ясно, куда мы едем. Это огромная территория госскладов вещей эвакуированных москвичей. Мы получаем свои ящики, долго сортируем вещи, отбирая необходимый минимум, вновь укладываем отобранное в ящики, отвозим на товарную станцию Казанского направления и отправляем «малой скоростью» (это дешевле) в Биробиджан (вещи пришли через полгода).

Вспоминается отъезд. ОБЩИЙ вагон длинного состава. В открытое окно всовывается отец и спрашивает: вы в купе? Мы вспоминали этот вопрос с мамой тысячу раз. Ехать предстояло 10 суток. Каким «умным» я был в 9 лет, иллюстрирует такой факт. В долгом путешествии развлекаются по-разному. Взрослые проявляют внимание к ребёнку вопросом: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?». Я отвечал «Метеорологом». Только на меридиане Восточной Сибири в результате продолжения расспросов выяснилось, что я имел в виду астрономию.

Запомнилась охота за кипятком и какими-нибудь продуктами на станциях. Запомнился Байкал. Местами вагоны проходили по карнизам берега, едва не касаясь скальной стенки. Десятки тоннелей, крутые повороты, когда в окно одновременно видны паровоз и хвост состава. Опытные пассажиры предупреждали, где нужно покупать омуля – копчёного, солёного.

Наконец, прибыли. Название вокзала на двух языках. Обещанная квартира – в деревянном бараке без «удобств», с печным отоплением. Поднимающаяся с каждым днём река. Все разговоры – о наводнении.

Там мы тоже сменили два места жительства (и работы, и учёбы) и жили за счёт огорода, козы, кур и кроликов и рыбной ловли (можешь себе представить маму с этим хозяйством при зрении минус 10 и 10-летним помощником).

Юрий Всеволодович основал Нижний Новгород на слиянии двух рек – Волги и Оки, представлявших собой наиболее целесообразный вариант передвижения в те времена.

Советское руководство основало Биробиджан на слиянии двух рек – Биры и Биджана, хотя в то время существовала Транссибирская магистраль, много более удобная для транспорта, чем эти две неглубокие и порожистые реки.

Немного подробнее о биробиджанском этапе.

Юрий Всеволодович построил Нижний Новгород на высоком (на 70 м выше уреза рек) берегу Волги.

Биробиджан расположен между реками (Бира и Биджан) выше точки их слияния на заболоченной низине. Поэтому в конце лета, когда на Дальний Восток приходит циклон с дождями, город оказывается затопленным. Наш барак оставался на суше, но из окон было видно огромное затопленное пространство и плывущие по реке брёвна, деревья и даже дома.

Из статистики с показателем «30»: в городе 30 % туберкулёзников, 30 % евреев (на то время, сейчас меньше), 30 % бывших заключённых.

Как же родилась и сформировалась ЕАО? Если вспомнить историю ЕАО, исходной точкой можно считать первых переселенцев, прибывших в 1928 году на станцию Тихонькая.

Вспомним Магнитку, ДнепроГЭС, железную дорогу из Сибири в Туркмению (Турксиб), туркменские каналы, Кара-Богаз, целину. Были времена патриотизма, самопожертвования, дисциплины. Призывом, «указаниями Партии», «подъёмными» (единовременные денежные подачки), сравнительно хорошими снабжением и зарплатой удавалось направлять людские потоки на реализацию планов Партии. Те же «подъёмные» - мы их тоже получили.

Отчасти всё это было задействовано и при создании ЕАО.




Каталог: liter
liter -> Рабочая программа по литературе 5 класс
liter -> Н. М. Пильник организация медицинской помощи населению в чрезвычайных ситуациях учебное пособие
liter -> Рабочая программа по литературному чтению 4 класс Составлена учителем начальных классов высшей категории Королевой Е. В
liter -> Сборник программ начального общего образования. Система Л. В. Занкова. Самара: Издательский дом «Фёдоров», 2011 год
liter -> Пояснительная записка Общая характеристика программы
liter -> Лекции что делать?
liter -> Невярович Н. Е. Процессуальная психотерапия женщин-жертв сексуального насилия Санкт-Петербург 2004
liter -> Теория родительско-младенческих отношений* Д. В. Винникотт
liter -> Хочу быть юристом


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13




База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница