Я приду снова Пролог



страница9/12
Дата22.04.2016
Размер3.42 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Глава 16

Из этого омута вытащило меня письмо Элеонор. Она написала его по секрету от бабушки и отца:

«Елена, папа не хотел тебя понапрасну тревожить, да и бабушка запретила об этом писать, но я решила, что для тебя это очень важно. Бабушка угасает с каждым днём. Она ни на что конкретно не жалуется, но почти ничего не ест и всё реже выходит из своей комнаты. Совершенно потеряла интерес ко всему, кроме кипы старых писем, которые перечитывает ежедневно по многу раз. Мне кажется, бабушка собралась от нас уходить. Твой отец считает это зимней меланхолией, советует подождать до весны, но боюсь, весной ты её уже не застанешь.

Я слишком хорошо знаю тебя, и роль, которую бабушка сыграла в твоей жизни. Приезжай, пока не поздно. Мы все были бы очень рады, если бы ты взяла с собой детей. Если не сможешь приехать со всеми, привези, хотя бы Марию. Я так соскучилась по ней!

Целую, твоя Элеонор».

Вечером я показала письмо Филиппу. Опустив голову, он долго вертел в руках тонкий листок бумаги, испещрённый аккуратным, острым почерком. Его пальцы едва заметно дрожали:

— Бабушка... зачем она так торопится? Поезжай, собери побыстрее свои вещи и поезжай. Обязательно возьми с собой Марию... Элеонор всё же чудесный человек. ...И Мигеля тоже. Твой отец будет счастлив. Со всеми тремя, думаю, тебе будет тяжеловато. Я завтра же подам королю рапорт с просьбой об отпуске по семейным обстоятельствам и, надеюсь, через неделю-другую мы с Франческой присоединимся к вам. Она уже большая, не обидится.

Ты согласна?

Впервые за последние три года он посмотрел мне в глаза; без страха, без напряжения, как раньше, до Шанталь.

Мы проговорили о бабушке до позднего вечера. Каждый вспоминал какие-то эпизоды, где она была главным действующим лицом. Одни были трогательными, другие — смешными, но ни в одном из них мы не появились втроём. Сегодня каждый хотел иметь её только для себя.

Солнце давно затерялось за горизонтом, но волки так и не переступили порога нашего дома. Этой ночью они позволили нам остаться людьми.

Дети восприняли новость о предстоящей поездке с восторгом. Мария вывалила из шкафа весь свой обильный гардероб, выбирая платья, которые хотела взять с собой.

— Мам, смотри, это должно Элеонор понравиться. Только чулки и туфли нужно правильно подобрать. А это... нет, она не любит обилия бантиков и финтифлюшек. Обязательно разругает. А мне оно так нравится... Как ты думаешь, а если спороть все эти финтифлюшки, можно его будет взять с собой?

— Доченька, а может не набирать слишком много? У вас с Элеонор будет достаточно времени, чтобы придумать и сшить новые. Я уверена, обратно ты поедешь с таким багажом, что наши лошади надолго запомнят это путешествие.

— Вот здорово. Я так рада, я так люблю тётю Нору. А может, всё же спороть эти бантики?

— Ну, если они тебе так мешают, то спори.

Мария помчалась за ножницами, напевая придуманную на ходу песенку:

Летите бантики, летите франтики

По вам давно соскучилась помойка.

Я не могла отвести глаз от этого большеглазого, грациозного оленёнка, скачущего по комнате с ножницами в одной руке и платьем в другой. Неужели это чудо произошло от меня?

В другой комнате пыхтел над своим сундуком Мигель:

— Мам, у нас есть сундук побольше? В этот уже ничего не помещается?

По всей комнате были разбросаны игрушки и книги. Из доверху наполненного ящика вытекал на пол подготовленный к путешествию багаж.

— Сынок, почему ты хочешь взять всё это с собой?

— Это мои лучшие игрушки. Деду будет интересно. И книги тоже. Мы будем читать их вместе.

Я перебирала разбросанные на полу книги, испещрённые рисунками и пометками Мигеля.

— Но у деда дома есть такие же. Мы с ним их когда-то тоже читали.

— У него другие. Мои с пометками. Я отмечал непонятные слова... и вообще всё непонятное. Он будет мне объяснять.

— А почему ты не спрашивал у меня?

— У тебя? Не знаю... Ты была последнее время какая-то странная... другая...

Боже, мой, милый, родной мальчик. Как же ты чувствуешь мои состояния! Откуда у тебя такая интуиция? Ты единственный из троих, кто заметил, что я все эти месяцы была не в себе. Что я должна на это ответить?

— Сынок, ты прав. Последнее время мне действительно нездоровилось, но теперь всё прошло. Я опять в полном порядке. А с книгами... Может, мы лучше выпишем названия книг и номера страниц, которые ты хочешь показать деду? Пара листов бумаги займёт значительно меньше места, чем вся эта кипа? Думаю, ты получишь там столько новых книг и игрушек, что старые тебе вовсе не понадобятся.

Мигеля, как и Марию, не пришлось долго уговаривать. Перспектива получения новых сокровищ действовала безотказно.

Франческа смотрела на всю эту суету, поджав губки. В больших карих глазах стояли слёзы:

— А я там вообще никому не нужна? По мне никто не соскучился и ни кто не хочет увидеть?

Вот тебе и папина дочка! Такой же ревнивый ребёнок, как и все.

— Доченька, хорошая моя, конечно все тебя ждут с большим нетерпением, но ведь нельзя же бросать папу одного в пустом доме. Пару недель ты останешся за главную хозяйку и будешь заботиться о нём, а потом приедешь к нам вместе с ним.

Перспектива остаться за главную, моментально высушила непрошенные слёзы.

— Но ты поможешь мне собраться? Я ведь тоже не знаю, что с собой брать.

Я срочно переселяюсь в третью комнату и опять оседаю перед новой грудой разбросанных по полу платьев и туфель.

Какой счастье, что их у меня только трое! Еще две-три упаковки я бы не осилила.

Мы сидим в доверху нагруженной барахлом карете. Мелкий унылый дождик, смешавшись с полуподтекшими, бесформенными снежинками, запорошил стёкла. Лошади медленно бредут по раскисшей дороге, волоча за собой комья грязи. В голове мелькают обрывки из прошлого: моё первое большое путешествие в карете с незнакомыми серыми людьми — расставание с мамой и с еврейской жизнью. Жива ли она ещё, помнит ли, что у неё была когда-то младшая дочь? Я представила себе на минутку, что было бы со мной, если бы у меня насильно отобрали одного из детей. Подозреваю, я была маме так же близка, как Мигель мне, потому что принадлежала только ей. Старшие были поделены между бабушкой и отцом, они давно отошли от неё, а на меня никто не претендовал. А может, претендовал? Да, ...мой первый отец, ювелир. Ни с кем из детей он не проводил столько времени, сколько со мной. Я практически всё время болталась около него. Острое чувство тоски по ним обоим резануло пронзительной нотой оборвавшейся струны. Что стало с ними, выжили ли они в водовороте всех этих войн и революций?

На минуту задремавшие дети, распахнули свои глаза и рты. Они снова переругивались, не поделив место у окна, пинали друг друга ногами и нестерпимо громко визжали. Каждый призывал меня в свидетели своей правоты. Боже, почему они иногда так действуют на нервы?

Неужели не могут хотя бы на полчаса оставить меня в покое? Неужели они думают, что вся моя жизнь до последней секунды должна принадлежать только им?

…Радость и суетливое возбуждение встречи остались далеко позади. Мы с бабушкой сидим вдвоём в её комнате и молча смотрим друг на друга. Какая же она стала маленькая! Высохший большеглазый птенец, обтянутый тонкой, ломкой кожей.

— Ты почему ничего не ешь?

— Не хочется.

— Что значит, не хочется? Положила в рот, прожевала и проглотила. Разве это так трудно?

— Трудно, если от одного вида и запаха еды начинает подташнивать.

— Но ведь без еды человек долго не проживёт.

— А мне долго и не надо. Очень боялась, что больше никогда тебя не увижу. Теперь всё хорошо.

— А почему раньше не позвала? Зачем ты так торопишься? Как же мне без тебя жить дальше?

— Проживёшь, ты уже взрослая.

Бабушка пристально вглядывалась в моё лицо:

— Как ты изменилась за это время. Совсем другой стала. Острей и жёстче... А что с Филиппом? Он не приедет?

— Приедет, обязательно приедет. Оформит отпуск и приедет вместе с Франческой.

— Как у вас с ним сейчас?

Вопрос, заданный с таким откровенным пониманием, заставил насторожиться. Не хотелось обременять её сейчас своими проблемами. Если она всё видела и знала, то почему уехала, почему бросила меня одну в самый трудный момент?

Хитрюга, как в добрые старые времена, безошибочно прочла мои мысли:

— Я уехала, потому что боялась не сдержаться, начать лезть со своими советами и всё ещё больше запутать. К сожалению, это судьба каждой замужней женщины — рано или поздно пережить измену мужа. Этой судьбы могут избежать либо вовремя овдовевшие, либо прожившие жизнь старыми девами.

— Неужели невозможно этого избежать?

— Во всяком случае, у меня нет хорошего рецепта. Каждая обманутая жена справляется с этим по своему: одни делают вид, что ничего не замечают, другие кричат о своей обиде на весь свет.

Бабушка, я давно хотела тебя спросить. Как случилось, что все портреты твоего мужа сгорели?

— Как это случилось?.. А что им оставалось делать, если я разрезала их на куски и бросила в камин?

— Бросила в камин? Почему?

— Потому что он это заслужил... завёл себе любовницу, какую-то распутную даму из полусвета, содержал её на глазах у всех, жил последние годы практически на два дома... А потом его разбил паралич... у неё в спальне. На глазах у всего города его перевозили обратно ко мне. Зачем же ей с паралитиком возиться? Три месяца я преданно ухаживала за ним, кормила с ложечки, поила отварами, читала вслух любимые книги... Говорить он не мог — только мычал... Всё время смотрел на меня умоляющими глазами и мычал. Думала — просит прощения. Гладила его руки, целовала в лоб, говорила, что дороже и ближе у меня никого нет, а он... морщился и страдальчески мычал. А потом моя горничная что-то заподозрила и привела к нему эту мерзавку. Мой муж просиял, успокоился, а потом заплакал.

Через час после её ухода он облегчённо заснул, навсегда. Понимаешь, он не просил у меня прощения, он хотел, чтобы я её к нему привела! А я, дура, в любви объяснялась! Какое унижение. После его похорон сожгла все портреты. Не могла видеть этого лица.

Я смотрела на высохшее личико моей бабушки, и сердце заливала жалость. Бедная, она так и не смогла смириться, что муж предпочёл ей женщину, не обладающую никакими другими достоинствами, кроме пронзительного, призывного запаха загулявшей самки. Неужели это и есть секрет человеческой любви, тысячелетиями воспеваемой поэтами всего мира?

Потратив последние силы на этот выплеск, бабушка задремала. На следующий день она почувствовала себя лучше — согласилась выпить пол чашечки куриного бульона и проглотить пару ложек натёртого яблока. Мария и Мигель постоянно влетали к ней в комнату, что-то рассказывали, показывали обновки, но я чувствовала, что она от них быстро устаёт. Ей хотелось только покоя.

Однажды она попросилась в парк. Мы с отцом закутали её, как ребёнка, в тёплую шубу, усадили в кресло на колёсиках, давно без дела пылившееся в углу, и повезли на прогулку. Бабушка крутила головой на тонкой, пергаментной шейке и молчала. Ей, по-видимому, хотелось одной попрощаться со своим парком. Мы молча везли её по аллеям, думая каждый о своём.

В один из таких дней папа, отведя глаза в сторону, с горечью и обидой упрекнул меня в захватничестве:

— Я понимаю, тебе хочется в последние месяцы её жизни постоянно быть рядом, но она, всё же, моя мама. Уступи хотя бы частичку, дай побыть с ней вдвоём... хотя бы иногда.

— Ладно, папа, ты прав, надо делиться.

С тех пор мы возили её на прогулки по очереди.

Однажды, воспользовавшись свободой, я отправилась на поиски своего дневника. С тех пор, как он последний раз исчез под корнями двуствольного дерева, прошло почти тринадцать лет. Парк изменился до неузнаваемости. Исчезли все знакомые приметы: кустики превратились в деревья, старые дорожки куда-то исчезли, уступив место новым и незнакомым... Я кружилась на одном месте уже целый час, но ничего похожего на мой тайник так и не попалось на глаза, пока, наконец, буквально не уткнулась в него носом. Оказывается, я уже три или четыре раза стояла рядом, не узнавая этого места. Одинокая ветка выпустила десятки отростков, превратившись в пышное, мощное дерево. А камень... Густой, заботливый плющ укутал его своим вечнозелёным плащом, устремившись вдогонку за рвущимися в небо молодыми ветками. Где-то в глубине навсегда исчез жалкий обрубок моей первой, несостоявшейся жизни. Быстро отрыв своё сокровище, я спрятала его в кармане пальто и отнесла домой.

Вечером, уложив детей спать, забралась с ногами в своё любимое кресло и углубилась в чтение откровений тринадцатилетней давности. Ну и стиль! Смесь высокопарной эпохальности древнегреческих трагедий с мелодраматической сентиментальностью дешёвых любовных романов. Писать ли этот дневник дальше или сжечь в камине, как бабушка сожгла портреты своего мужа? Я взяла новое перо и попыталась начать с того места, где остановилась тринадцать лет назад, за несколько дней до второго отъезда с Филиппом в его замок.

Забавная вещь — человеческая память. Одни эпизоды, дни и даже часы всплывали в ней, будто всё было только вчера; запахи, краски, освещение, тени и чувства. Другие исчезли навсегда, будто их никогда и не было.

Перечитав первые свеженаписанные страницы, с удивлением поймала себя на том же эпическо-слащавом стиле. Значит, вернувшись в прошлое, я вновь стала мыслить и чувствовать как в детстве. Ну и пускай. В конце концов, пишу всё это не для критиков, а для себя.

В течение первой недели я заново прожила первые два года счастливой семейной жизни, опять влюбилась в Филиппа, слегка иронизируя по поводу мелких недостатков, приятно оттеняющих многочисленные, не поддающиеся сомнению достоинства.

Мои воспоминания были прерваны короткой запиской из Мадрида: «Отпуск согласован. Выезжаем».

На этот раз я не дежурю с утра у окна, не прислушиваюсь к дроби лошадиных копыт и не тереблю рукой занавеску. Часом раньше или позже взбежит Филипп по нашей лестнице... какое это имеет значение? Он займёт моё место у бабушкиного кресла, оттеснив от неё на много часов в день. Теперь нам придётся делить бедную старую женщину на троих.

Впервые его приезд вызывал у меня раздражение. Я злилась, а бабушкины глаза сияли радостью. Естественно, ведь он для неё внук, как и я — такой же одинокий ребёнок, отогретый и поставленный ею на ноги.

Вечер. Бабушка, утомлённая всеобщим вниманием, давно спит. Дети, успевшие десять раз передраться друг с другом и пятнадцать раз помириться, угомонились в своих кроватях, набирая силы для предстоящих утром новых боёв. Мы с отцом сидим в его кабинете и меланхолично болтаем ни о чём. Он отложил в сторону недописанные письма и водрузил прямо на письменный стол серебряный поднос с бутылкой своего любимого красного вина и двумя бокалами. Он играл с вином, как ювелир играл когда-то с рубинами: убирал бокал в тень, медленно подставлял его к пламени свечи, любуясь зажигающимися в вине искрами, раздувал ноздри, якобы втягивая особый букет старинного напитка, призывая меня в единомышленники. Я отпила глоток этого терпкого, неприятно горчащего вина и поморщилась.

— Что, неужели не вкусно?

— Думаю, Филипп понял бы тебя в этом смысле лучше.

Отец взял мою сжатую в кулак руку и расправил пальцы. Он знал эту привычку с детства — когда я задумывалась о чём-то неприятном, пальцы автоматически собирались в кулак, и он всегда, прежде чем задать наводящий вопрос, разглаживал мне руки.

— Ну, что мучит тебя сегодня?

— Скажи, ты знаешь что-нибудь о судьбе моей мамы... и вообще всей семьи?

— Нет, к сожалению, ничего.

— Ты больше ни разу там не был?

— Был. Один раз. Когда родилась Франческа. Подумал, ей было бы интересно узнать, что у неё родилась внучка и что у тебя всё хорошо.

— Ну и...

— В доме жили совсем другие люди. Ювелирной мастерской тоже не было. Пристройку использовали под конюшню.

— А ты ничего о них не спросил?

— Спросил. Сказал, что много лет назад заказывал у местного ювелира кое-какие украшения и хотел бы повторить заказ. Новый хозяин ничего не слышал о ювелире. Он купил этот дом всего год назад, но продавец не занимался украшениями. Он разводил лошадей в этой самой конюшне. Значит, твои уехали значительно раньше.

Я отпила глоток вина и собралась с силами.

— Папа, а что за бумаги передали ему люди в сером, приехавшие за мной?

Отец осушил свой бокал до дна и с вызовом посмотрел на меня:

— Бумаги? Нет, дочка, это были не бумаги, это были деньги. Много денег, очень много. Этот наглый еврей потребовал с меня компенсацию за нанесённый ущерб. В счёт вошли поломанная мебель, средства, потраченные на твоё содержание, и стоимость его поруганной чести. Набежала весьма кругленькая сумма. Так что ты, дочка, обошлась мне тогда недёшево.

Отец откинулся на спинку стула, молча вертя в руке пустой бокал.

Его сообщение буквально придавило меня к креслу. Чувство унижения за себя, за ювелира, к которому до сих пор испытывала чувство огромного уважения, застряло в горле липким, горьковатым на вкус комком.

Я протянула отцу пустой бокал:

— Налей мне, пожалуйста, ещё вина.

— Что, решила напиться с горя? Не стоит. Он, этот еврей, того не стоит.

Терпкое, неприятное на вкус вино, прочистило не только горло, но и мысли.

— Ты говоришь, это была очень большая сумма... А вскоре после этого они исчезли... Слава богу. Я счастлива, что хоть чем-то смогла отблагодарить его за всё, что он для меня сделал.

— Что ты имеешь в виду?

— Очень просто. Все деньги, которые он зарабатывал в те годы, тратились на образование старшего сына. Он мечтал накопить очень большую сумму, чтобы отправить мальчика в Америку. Он потребовал с тебя деньги, которых хватило не только на сына, но и на всю семью.

— И чему ты радуешься?

— Тому, что моему брату никогда не придётся испытать то унижение, которое испытал его отец. Тому, что ни один мерзавец не изнасилует его жену и не поселит в его доме своего ублюдка. Ювелир против своей воли сделал из меня человека, и я рада, что, пусть, ценой твоих денег, отплатила ему добром за добро.

— Елена, откуда в тебе столько злости?

— А откуда в тебе столько высокомерия? Ты был перед ним виноват. Почему ты позволяешь себе его презирать?

— Потому что нельзя всё оценивать в денежных знаках. Нормальные люди смывают оскорбление кровью, а евреи выкупают честь за деньги.

— Ты что, принял бы его вызов? Стал бы драться с ним на дуэли?

— С ним не стал бы. Дворяне не дуэлируют с простонародьем.

— Значит, у него не было ни единого шанса тебе отомстить. И не надо цитировать библию:

«Получив оплеуху по правой щеке, подставь левую». Я знаю наизусть эту теорию христианского смирения. Только почему-то одни, присвоив себе пожизненное право безнаказно раздавать оплеухи, предписывают другим подставлять под них свои беззащитные морды?

— А как бы ты хотела организовать мир?

— Зуб за зуб, глаз за глаз. Ветхий завет в этом смысле справедливее. Он всем даёт равные права.

Побелевшие от напряжения пальцы отца сжимали бокал... неужели даже это движение я унаследовала от него... Пусть злится, но думает. От его ответа зависят все наши последующие отношения.

Минуту спустя его пальцы распрямились:

— Ты права. Это, как всегда, две стороны одной медали, и истину нужно искать посередине. Только, честно говоря, на этот раз я не знаю, где именно она находится. Может быть, каждый раз в новом месте... В каждой конкретной ситуации человек выбирает, что ему важнее — отомстить или выжить. Ювелир не мог вызвать меня на дуэль, не мог ворваться ко мне в дом, разгромить его и изнасиловать мою жену, которой у меня, кстати, тогда ещё не было... Десять лет спустя я пришёл к нему просителем, и он воспользовался своим шансом — заставил оплатить отъезд туда, где закон даёт ему право на самозащиту. Мудрый человек. Я готов снять перед ним шляпу.

— Папа, можно последний вопрос? Если всё получилось по справедливости, почему же ты на него злишься?

Отец доверху наполнил свой бокал вином. На этот раз он не играл с ним, как с рубином, не принюхивался к букету... просто опрокинул в себя одним рывком и поставил на поднос.

— Ладно, пусть сегодня у нас будет вечер вопросов и ответов. Да, я злюсь на него. Злюсь, потому что ревную. Я всю жизнь ревную тебя к нему... и её тоже. Ты всегда будешь сравнивать меня с ним, и он всегда будет для тебя прав, потому что он — жертва, а я...

— Папочка, милый, я давно перестала вас сравнивать. Вы существуете... параллельно. Он — в прошлом, а ты — в настоящем, и оба во многом похожи друг на друга. Он для меня... как бы это лучше сказать... Знаешь... это... как дом. Один начинает строить его по задуманному им проекту, а потом приходит другой и достраивает по своему, но, и это самое главное, не нарушив и не испортив основы. Понимаешь, что я имею в виду? И потом... Его я только уважаю, а к тебе испытываю такую нежность... хоть лопни.

— А вот этого, пожалуйста, не надо. Лучше выпей вина.

Горьковатый привкус больше не раздражал. Я тянула небольшими глотками папин «шедевр», готовясь к следующему, последнему вопросу. Он, чувствуя, что допрос ещё не закончен, хитрыми глазками наблюдал за моим ёрзаньем в кресле.

— Ну что, подготовила следующую ловушку? Давай, не стесняйся. Я сегодня добрый.

— Ловлю на слове. Можешь мне объяснить, как можно тридцать лет вспоминать о женщине, которую видел всего несколько минут? Ты не знал ни её имени, ни характера, даже лица толком не запомнил, а ревнуешь к мужу, как будто вас связывало что-то серьёзное?

— Этот вопрос ты мне уже задавала лет пятнадцать тому назад, и я, если не ошибаюсь, на него честно ответил.

— Да, помню, но мог бы ты описать это чувство? Что такое особенное ты тогда испытал, что запомнил на всю жизнь?

— Описать чувство? Разве это возможно? Мне и слов-то таких не подобрать.

— А ты попробуй не словами, а красками... цветами. Ну, например, — округлив чуть приподнятые вверх руки и устремив глаза к потолку, я попыталась придумать подходящий пример, — ну, например... большая радость может быть красной или оранжевой, а маленькая грусть — лиловой, или нежно-сиреневой. Ты же всю жизнь занимаешься живописью и знаешь, как она на тебя действует!

— Ну, ты и фантазёрка! Хотя, — отец, передразнивая моё движение, вскинул вверх округлённые руки и поднял к потолку глаза. — Ну, хорошо, это могло быть так... Путешествие в радугу. Я влетел в мрачный, злобно-фиолетовый, плавно проскользнул через синий, голубой и зелёный и вынырнул в оранжево-жёлтом. Красный... да, пунцово-красный был потом, когда я возвращался домой. Моя, сгоравшая от стыда, физиономия.

— А как это бывало с Элеонор?

— С ней... всегда спокойный, серо-голубой, — на этот раз отец выпалил ответ не задумываясь.

— Слушай, детка, а глазки то у тебя совсем помутнели. Напилась, поди. Давай, отведу тебя наверх, а то еще свалишься с лестницы, и весь дом перебудишь. Пошли, вставай потихоньку.

— Твои дурацкие радуги так и кружатся у меня перед глазами. И вино было совсем не вкусным. А выпила я и вовсе не много. Бокала два, не больше, — бормотал мой изрядно заплетающийся язык, пока папа осторожно передвигал меня по направлению к лестнице.

— Теперь приподними ногу и поставь её на ступеньку. Да не задирай так высоко, всё равно в таком состоянии две сразу не одолеешь...

В его сильных руках я чувствовала себя так надёжно и уютно, что ради одного такого подъёма стоило напиться.

Поутру меня мучили отчаянная головная боль и дурацкий сон, приснившийся спьяну.

Я сижу в театре и смотрю балет. Тацовщицы одеты в одинаковые серебристо-голубые платья. Танцоры — в такие же серебристые туники. Звучит музыка, кавалеры приглашют дам, и пары кружатся по сцене в медленном танце. Вдруг подол платья одной из танцовщиц начинает светиться и розоветь. Свет, исходящий откуда-то изнутри, стремительно поднимается вверх, становясь всё ярче и интенсивней. Ещё пара тактов — и платье сверкает и переливается пунцово-оранжево-жёлтым. Партнёр, не замечая этого свечения, по-прежнему кружится в своём уныло-голубом. В другом углу сцены происходит всё наоборот — засветился партнёр, а дама осталась равнодушной. Танец закончился, пары расстались, и свечение моментально померкло; все опять стали одинаково неразличимыми. И вдруг... чудо. Новая мелодия и новый выбор. Что это? В полубезликой толпе двое, не замечая никого вокруг, самозабвенно кружатся в вальсе, одновременно переливаясь всеми цветами радуги. Эти двое случайно совпали по цвету!

Действительно дурацкий сон... хотя... Так могло быть и с моими родителями. Отец втянул маму против воли в свой танец, но оба одновременно пережили своё короткое свечение. Филипп совпал по цвету с Шанталь, а дед — со своей куртизанкой. И никто не виноват, что наши мужья — мой, бабушкин, Элеонор, и ещё миллионы мужей не засветились рядом со своими жёнами — ведь выбор был каждый раз случайным, а значит незачем жечь портреты и кричать на весь свет об обмане и предательстве. Где здесь обман? Всего лишь игра света длиною в один танец.

Трёхлетняя обида и злость прошли вместе с головной болью. Вечером я пришла в спальню Филиппа, по-хозяйски откинула одеяло и легла рядом... Так начался наш новый серебристо-голубой период, затянувшийся на долгие годы.

Обстановка в доме стабилизировалась, и мы все расслабились. В угоду назойливым родственникам бабушка с отвращением выпивала пол чашки бульона, заедая его размоченным сухариком. Морщась от неудовольствия, проглатывала несколько ложек печёного яблока или пудинга с протёртыми персиками. Утомлённая этими усилиями, она надолго засыпала, оставляя заботливую семью без работы. Папа с Филиппом запирались в библиотеке, я перечитывала и дописывала свой дневник, а Элеонор... Вот, кто в эти дни был по-настоящему счастлив! Этой женщине надлежало иметь не троих детей, а, по меньшей мере, десятерых, и у неё на всех хватило бы времени и фантазии. Вначале к ней приросла только Мария. Неделю спустя после приезда, Франческа, впервые заскучавшая в гордом одиночестве, робко проскользнула в комнату Элеонор. С тех пор целыми днями оттуда доносились то взрывы хохота, то музыка, то непонятное затишье, наводящее на мысли о маленьких женских тайнах, поверяемых шёпотом при свете свечей. Последним прокрался туда Мигель. После этого мы видели детей только за столом или в кровати.

В один из таких дней бабушка, отработав свою бульонно-яблочную повинность, не заснула, а попросила меня остаться и посидеть еще немного. Я чувствовала, с ней что-то происходит; хочет поговорить о чём-то важном и не может решиться. Наконец, собравшись с силами, указала рукой на секретер:

— Там, в левом нижнем углу небольшой выдвижной ящичек. Открой его... ах да... там есть секрет. Нажми пальцем на правый верхний угол и поверни три раза ручку. Открылся? Хорошо. Достань оттуда серебряную шкатулку... Ключик у меня в медальоне. На, возьми.

Она взяла открытую шкатулку, поставила себе на живот и долго рылась в каких-то бумажках и тряпочках. Наконец вытащила два мешочка и протянула их мне. — Посмотри, что там внутри.

Из первого выскользнула малахитовая брошка, обвитая тоненькой золотой змейкой. Во втором была спрятана агатовая в черненом серебре.

— Узнаешь? Это память о нашем первом знакомстве.

Я разглядывала камни и удивительную, тонкую оправу... С тех пор прошло больше двадцати лет... У меня дома лежит целый ящик украшений, подаренных Филиппом. Одни принадлежат его семейной коллекции, другие делались на заказ лучшими королевскими ювелирами, но эти... Бог свидетель, эти ничем не хуже, может даже лучше всего того, что лежит в моём ящике. Они излучают какую-то особую одухотворённость, тепло и покой.

Что-то нетерпеливо зашевелилось в памяти. Поплыли размытые тени, постепенно складываясь в чёткую картинку: отец, я имею в виду ювелира, сидит за столом в мастерской и делает бесконечные рисунки малахитовой брошки. Он снова и снова разглядывает камень, изучая разбегающиеся прожилки, полирует, усиливая цвет в одном месте и приглушая в другом. На столе скопилась уже целая стопка рисунков: змейка приподнимала головку над камнем, поворачивала её то в одну, то в другую сторону, обвивала себя хвостом, но так и не находила нужного положения. Наконец он раздражённо отложил карандаш, подпёр щёку рукой и задумался:

— А знаешь, эта дама... Она только с виду такая высокомерная и уверенная в себе. На самом деле она не очень-то счастливая. Глаза... какие-то уставшие и грустные.

Схватив карандаш, он одним росчерком уложил змеиную головку на камень:

— Вот так. Пусть немножко передохнёт.

Я рассказала бабушке эту историю. Она, поглаживая камень указательным пальцем, задумчиво смотрела на змейку.

— Да, он оказался прав. С тех пор, как появилась ты, я действительно успокоилась и отдохнула. Это был самый счастливый период моей жизни. Мудрый человек... хороший.

— Смотри, помнишь, как я тогда уговорила тебя купить этот агат?

— Помню. Ты впервые показала свой настойчивый характер — не успокоилась, пока мне его не всучила.

— Жаль, что ты их так ни разу и не надела.

— Один раз надела. Агатовую. На твою свадьбу. Разве не помнишь?

— Извини, но свадьбу совсем не помню. У меня тогда в голове всё перемешалось.

— Я выбрала её как символ. Хотела, чтобы твоя жизнь была такой же глубокой и светлой, как этот камень.

— Серебристо-голубой? Значит, твоё пожелание сбылось. Теперь она у меня стала именно такой.

— Вот и хорошо, но это не всё. Тут приготовлен для тебя ещё один сюрприз — ценные бумаги на довольно приличную сумму денег. Я даю их тебе по секрету от всех. Они принадлежат только тебе. Спрячь хорошенько.

— Но почему только мне?

— Остальные получат по завещанию, а это отдельно. Жизнь может сложиться по-всякому... Когда мы три года тому назад вернулись от вас... Филипп тогда... ну, сама знаешь... Короче, я подумала о своей матери, как она на старости лет осталась одна, без средств. Не хотелось бы, чтобы ты повторила её судьбу. Я выделила часть денег из наследства и спрятала их в одном из заграничных банков, очень стабильном. Вот так. Это твой неприкосновенный запас на чёрный день. Если не понадобится — поделишь между детьми, или отдашь тому из них, кто будет больше всего нуждаться в помощи. Только не спеши; жизнь часто припасает главные неприятности под конец.

— Бабушка, ты... ты... — я схватила её за руку...

— Ладно, ладно, не верещи. Просто я мудрая, старая черепаха, не хуже твоего ювелира... Но это еще не всё. В секретных ящичках всегда бывает три сюрприза. Два ты уже получила. Остался последний, менее приятный, хотя... как знать.

Она долго рылась в своей бездонной шкатулке, пока не извлекла с самого дна два затёртых конверта.

— Это старые письма, о которых не знает никто, даже твой отец. Помнишь, я рассказывала о своей семье, о выживших «меченых» братьях. Говорила, что мама пристроила обоих на хорошую службу. Так оно и было. Одного из них она устроила служащим в банк, принадлежавший очень богатому еврею. Брат оказался человеком сообразительным и упорным... Он был той же масти, что твой отец — светлые глаза и тёмные волосы, только выглядел совсем по-другому. Мой сын унаследовал черты лица, рост и стройность от своего отца, а брат был приземистым и широким. Короче, с годами он стал первым помощником старого банкира, можно сказать, его главным поверенным. Времена были неспокойными, в стане не хватало денег, и инквизиция снова принялась за евреев. Сыновья банкира убеждали отца бежать из Испании, но старик был упрям, как осел. В итоге, старшие сыновья с семьями успели скрыться, вывезя часть капитала, а старик и сам остался, и младшую дочь не пустил, потому что была, якобы, слишком молода, да к тому же не замужем.

Пару месяцев спустя банкира арестовали, конфисковав все имущество. Мой брат успел в последний момент тайно обвенчаться с его дочерью и вывезти её за границу. Вот это, первое письмо, мама получила от него через год. Брат опасался использовать официальную почту. А вдруг наведёт на след инквизиторских шпионов? Только через год передал через надёжную оказию весточку о себе. Они с женой добрались по Пруссии, где присоединились к остальной семье. У них родился сын, темноглазый и тёмноволосый, похожий на маму. Типично еврейский ребёнок. Семья, сложив остатки вывезенного капитала, собиралась восстановить своё дело. В общем, всё выглядело очень оптимистично. Потом сама почитаешь. Через пару лет пришло второе письмо, вот это. Он сообщал, что в Пруссии стало опасно — евреев там тоже не очень жалуют, и семья приняла совершенно новое решение. Россия. Там охотно принимают образованных, инициативных людей с деньгами. Они надеются, что обретут в этой дикой стране покой и нормальные условия для работы. Кстати, у них родился второй ребёнок, девочка. «Меченая». Больше писем от него не было, и о его дальнейшей судьбе мы с мамой ничего не знали. Вот такая история.

— И ты хочешь, что бы я попыталась их найти?

— Нет, ни в коем случае. Не лезь в это. Просто знай, что ты не первый полуеврейский ребёнок, выросший в нашей нелепой семье. Почему-то наши «меченые» мужчины имеют особую тягу к еврейским женщинам! Об этом-то я и размышляла после первой встречи с тобой, глядя в окно на море. Там, в нашем с тобой доме... Жаль, что я его больше не увижу.

— Бабушка, а хочешь, я тебя туда отвезу?

— Хочу, но не могу. Мне не осилить такую поездку. Я была там три года тому назад, когда продумывала детали твоего неприкосновенного запаса. По моему указанию в доме всё убрано и отремонтировано. Его нельзя оставлять надолго без внимания. Он, как человек, чахнет и разрушается от одиночества.

— Слушай, а может, эту тягу наши мужчины получили в наследство от голубоглазого предка? Ты не знаешь, кем он был?

— Кем — не знаю, но знаю — каким.

— И каким же?

— Дурно воспитанным. Пришёл и даже не представился.

— И ушёл, не оставив визитной карточки?

— Именно так. Видать, очень торопился.

Мы веселились, как в старые времена. Бабушкины глаза больше не были мутными и сонными. Что, если опасность миновала, и ей опять захотелось жить?

— Всё, родная моя. Иди, я очень устала и хочу спать.

У себя в комнате я внимательно перечитала письма бабушкиного брата. Кем он мне приходится? Дядей, дедом или двоюродным дедом? Какая, собственно, разница. В названиях родственных связей я никогда не была особенно сильна.

Никаких новых подробностей о его судьбе вычитать не удалось — всё главное бабушка уже рассказала, хотя... Моё внимание привлекли местоимения. В первом письме дядя использовал постоянно я и они. Во втором — только мы. «В Пруссии, таких как мы, тоже не жалуют... Похоже, что здесь нам тоже не выжить...». Надо же, всего три года, и он однозначно перешёл на мы.

Я перелистывала свой дневник, лениво перечитывая старые записи, пока не наткнулась на наивные размышления о человеческих предназначениях, о сложнейших шахматных партиях, разыгрываемых господом богом, когда в центре всегда оказывался кто-то из моих близких.

Надо же, какая глупость! Делать богу больше нечего. Расплодить кучу разного народа, чтобы поиграть с ним в кошки-мышки? Бегай, милый, бегай по своим тропинкам-дорожкам — рано или поздно всё равно попадёшься в мою мышеловку.

До чего забавен детский абсолютизм: «Я — первый и единственный, кто постиг красоту и сложность этого мира, а все остальные нужны лишь для того, чтобы сыграть какую-то роль в моей жизни».

Сколько мне было тогда лет? Шестнадцать? Через три года Франческа догонит меня тогдашнюю, а я не имею ни малейшего представления о её внутренней жизни. Настолько углубилась в свою ревность, нелепые фантазии о светящихся озёрах и прочих глупостях, что потеряла всякую связь с взрослеющей дочерью. Как же ей было все эти годы одиноко! А я думала, буду хорошей матерью, надеялась, мои дети никогда не почувствуют себя заброшенными и ненужными.

Нашла в дневнике записи, где оценивала своих близких, сравнивая их с Филиппом:

«Моя семья, в сравнении с ним, казалась скучной и банальной. В первую половину дня обсуждалось обеденное меню, а после обеда — творческие неудачи повара. Мясо всегда оказывалось пересушенным, а овощи — недосоленными. Для отца соседи были всегда недостаточно умны, а их жёны, по мнению Элеонор — безвкусны. Бабушка пристально наблюдала за свадьбами и рождениями. Подходят ли жених и невеста друг другу по положению и богатству, как часто в семьях появляются дети...

Они были подобны рубинам, лежащим в дальнем углу стола и терпеливо ждущим, когда лучик солнца проскользнёт по ним и зажжёт на пару мгновений хранящиеся внутри золотые искры. Всего несколько мгновений настоящей жизни в чужом свете — и рубины опять увяли, став глухими и тёмными».

До чего жесток и слеп детский максимализм! Тогда мне казалось, я — единственный человек в мире, способный мечтать и страдать. Ничего не зная о чувствах других, считала, что их просто нет. Эмоционально слепые и глухие «взрослые» влачили, по моему представлению, жалкое, бессмысленное существование. Не задумываясь о скоротечности жизни, тратили впустую лучшие годы, без сожаления приближаясь к неминуемой старости и смерти.

Что я знала о внутренней жизни мамы и Элеонор, называя их обеих «неумными, плоскими, страдающими врождённой слепотой чувств»? Ничего! Ровным счётом ничего, но судила их очень жестоко. Тринадцать лет спустя меня глубоко ранил злой взгляд Франчески, брошенный через стол, в ответ на наше с отцом злоязычие о Шанталь. Она тоже не знала ничего о моих чувствах, для неё это были глупые, банальные светские сплетни. В тот день настала моя очередь стать для дочери плоской и эмоционально тупой. Всё же не зря я писала этот дневник — помогает вовремя прочистить мозги.

На следующий день бабушка снова отказалась от прогулки и от еды. Она лежала целый день с закрытыми глазами, не реагируя на наши приходы и уходы. Похоже, выполнив свою последнюю задумку, она твёрдо решила уйти. Что поделать? В конце концов, это её право.

Труднее всего были последние часы. Она судорожно хватала воздух, изредка, на долю секунды вскидывала на нас глаза, как бы проверяя, все ли на месте. Время от времени я прикасалась губами к бабушкиной щеке, а потом подставляла ей свою, и каждый раз она добросовестно отвечала мне слабым поцелуем. Я радовалась этим последним прикосновениям, последнему теплу, уходящему навсегда... Крошечная, сухонькая ручка лежала на моём запястье, а я считала вздохи. Последняя слабая судорога... ещё одна и... ну же, родная, пожалуйста, вздохни ещё раз! Всё! ...А рука по-прежнему сжимала моё запястье...

Слёз не было, и отчаяния тоже не было. Пустота и усталость. Я ушла к себе в комнату и легла на кровать. Казалось, она ушла ещё не окончательно, витает где-то поблизости и ищет мою руку. Говорить ни с кем не хотелось. Каждому из нас было сейчас плохо, но что мы могли сказать друг другу? Утешить? Отвлечь? А зачем? Лучше побыть мысленно ещё немножко с ней.

Бабушку отпевали в семейной часовне. Низкие, торжественные стоны органа уплывали к светло-голубому куполу, подсвеченному низким весенним солнцем. Вслед за ними улетала её душа, на этот раз, покидая нас окончательно. Вот и всё. Теперь её действительно больше нет.

Отпуск Филиппа, предоставленный ему королём «по семейным обстоятельствам» подошёл к концу. В Мадриде снова было неспокойно, и министр, ставший со временем одной из правых королевских рук, был срочно призван на боевой пост. Мы с детьми задержались ещё на пару недель. Веселье больше не бушевало в комнате Элеонор, и мы с отцом не занимались раскопками прошлого. Мирно и уютно занимались всякими мелочами, стараясь не мешать друг другу грустить.

В один из таких дней я решилась пройтись по парку. У порога меня догнала Франческа.

— Мам, можно с тобой? Покажи мне твой парк.

Мы медленно брели по дорожке, едва просохшей после затяжных зимних дождей.

— Ты часто гуляла здесь, когда была маленькой?

— Очень часто. Я до сих пор люблю этот парк.

— А у тебя были свои секретные места? Покажи их.

И я повела Франческу в беседку из роз. Бог мой, как они разрослись за эти годы. Щели между камнями стали ещё глубже. Полуистершиеся плиты почти утонули в густой траве, а ручеёк... он щебетал по-прежнему романтично и успокаивающе.

Франческа влетела в беседку и с разбегу плюхнулась на каменную скамейку.

— Ой, как здорово! Это же настоящий тайник! Я хотела сказать — здесь хранятся все твои тайны. Скажи, а ты здесь мечтала о папе?

— Чаще всего здесь, но было ещё одно любимое место — старая вишня, сбежавшая с бабушкиной плантации.

— Я давно хотела спросить... ведь Элеонор тебе не мама. А ты помнишь свою настоящую маму?

На секунду у меня перехватило дыхание. Как ответить на этот вопрос? Сказать правду я не имею права, значит, придётся врать:

— Нет, я не помню её.

— Она умерла, когда ты была совсем маленькой?

Я вспомнила мамин тёплый бок, её улыбку и высоко вскинутые брови в ответ на мои шутки или фантазии. Мамочка, если ты ещё жива, прости мне эту ложь, ведь другого выхода нет.

— Да, она умерла вскоре после моего рождения.

— А потом дедушка женился на Элеонор? Но ведь она была хорошей мачехой?

— Да, очень хорошей, но бабушка была мне значительно ближе.

Франческа задумчиво опустила голову, положив на колени узкие смуглые ручки с длинными пальчиками и чудесными ямочками.

— А сколько тебе было лет, когда ты влюбилась в папу?

— Думаю, десять. Как увидела первый раз, так и влюбилась, только видела его редко. Он приезжал к нам раз в год на несколько недель, освещал всё вокруг, а потом опять исчезал, но мне хватало воспоминаний на целый год. Сидела на этой скамейке и мечтала. Жила от приезда до приезда.

— Я тебя понимаю. В него невозможно не влюбиться. Он совершенно особенный. Таких больше не бывает... Ты только не обижайся, я тебя тоже очень люблю, но папа... В нём есть всё, он... совершенство. Ты обычная, как все другие женщины, а он... Знаешь, я тебе очень завидую — мне такого никогда не найти. Мам, ты не обиделась?

Франческа подняла на меня свои огромные, просящие прощения глаза. Тёмные, волнистые волосы окантовывали смуглое, точёное личико с губами особого, филиппового рисунка. Что я могла ей ответить? Конечно же, мне было очень обидно. А кому бы понравилась такая оценка? Собственная дочь видит во мне лишь банальную светскую сплетницу. А ведь когда-то она, мой маленький человечек, жила во мне, и казалась, впитывала в себя мою душу.

Ладно, жалеть себя я буду потом, а сейчас...

— Нет, Франки, совсем наоборот. Мне было бы гораздо обиднее, если бы ты не восхищалась своим отцом, если бы сказала, что он — глупый, унылый, нескладный человек. Это значило бы, что у меня дурной вкус; готова была без разбору влюбиться в первого, кто попался под руку.

— Хм... я что-то не совсем поняла, что ты имеешь в виду. Хотя... В прошлом году Бьянка справляла свой день рожденья. Она надела новое платье и выглядела очень гордой и довольной, а девочки посоветовали ей это платье больше никогда не надевать, потому что оно, по их мнению, выглядит нелепо. Бьянка с ними не спорила, а потом я нашла её на балконе. Она забилась в угол и горько плакала. Она тогда говорила то же самое, что и ты сейчас: «Дело не в платье — оно мне всё равно нравится, что бы они все ни говорили. Обидно, что они считают, у них есть вкус, а у меня нет. Думают, я готова надеть на себя что попало». Я правильно тебя поняла?

— Правильно, дочка. Когда ругают твой выбор — обидно и за себя, и за человека, которого ты выбрал. Люби и восхищайся своим папой — он этого заслуживает.

— Мам, знаешь, чего я боюсь. Я никогда не смогу влюбиться, потому что всех буду сравнивать с ним.

Опять я узнаю себя в своей дочери: у одного кавалера были потные руки, другой слишком громко сопел. Они все были нехороши лишь тем, что не походили на Филиппа. Мы сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу.

— Не печалься раньше времени. Я, как и ты, восхищалась своим отцом. Знаешь, как я замирала от восторга, когда он взмывал в прыжке вместе с лошадью и натянутой струной парил в воздухе. Тоже думала — лучше не бывает, а потом оказалось — бывает. Подожди пару лет, и тебе обязательно повезёт.

— Спасибо, мамочка. Ты очень хорошая.

Франки положила голову мне на плечо и уткнулась носом в шею. Неужели она нюхает меня, как я когда-то свою маму?

Обняв её за плечи и прижав к себе, прошептала на ухо:

— Ну и как я пахну?

— Чудесно. Я с детства люблю твой запах. А знаешь, — Франческа слегка отстранилась от меня, — теперь это наш общий тайник. Я имею в виду, теперь он хранит наши общие тайны.

Чмокнув меня в щеку, дочка снова уткнула нос в мою шею.

Я перебирала пальцами её волосы, разглаживала, а потом опять собирала в тугую пружинку послушный локон, и умирала от стыда. Это действительно ужасно, но мои отношения с самыми любимыми людьми построены на лжи. За последние полчаса я налгала дочери дважды. Первый раз — про маму, которую, якобы, не помню. На самом деле я не только помню, но люблю и тоскую по ней до сих пор. Вторая ложь ещё отвратительнее. Она давала девочке надежду, которой, скорее всего, не суждено осуществиться. У меня был не один отец, а два, и я не обожествляла ни одного из них. Оба вызывали противоречивые чувства — от непримиримого осуждения до благодарности и нежности. Оба были сильными, неординарными личностями и оба — не безгрешны, поэтому мне не сложно было влюбиться в Филиппа, в котором не видела тогда ни единого изъяна. Да прости меня бог за эту, далеко не святую ложь!

Неделю спустя мы начали готовиться к отъезду. Мне осталось выполнить лишь последнюю бабушкину просьбу — позаботиться о доме у моря. Я попросила папу провести со мной пару часов. Младшие дети хотели во что бы то ни стало ехать с нами. Франки, заговорщически посмотрев мне в глаза, выступила с очередной инициативой:

— У меня другая идея. Очень даже хорошо, если мама и дед уедут из дома на пару часов. Ведь мы с тётей Норой хотели приготовить для них сюрприз. Правда?

Громкоголосая команда с восторгом откликнулась на это предложение, и нам с папой было позволено уехать вдвоём.

Я долго размышляла, прежде чем приняла это решение — передать дом на папино попечение. Кто знает, когда судьба снова занесёт меня в эти места. Старые стены не выдержат одиночества и рухнут.

Мы брели, подбирая красиво отточенные камни и ракушки. На этот раз меня не интересовали отношения берега с морем. Бурлят и мечутся тоже не от хорошей жизни. Откуда мне знать кто из них прав, а кто виноват? Пусть разбираются сами.

Я привела отца в свой дом, коротко и деловито рассказала его историю и свою просьбу. Он молча взял запасной ключ и положил в карман сюртука. На обратном пути он не произнёс ни слова, и только, выходя из кареты, бросил короткое:

— Дочка, я буду молить бога, что бы тебе никогда не понадобилось это убежище от отчаяния и одиночества.

Пару дней спустя мы с Элеонор пришли в бабушкину комнату. Не в спальню, где она провела последние месяцы, а в личную маленькую гостиную с уютным креслом, любимыми книгами, корзинкой с нитками и незаконченными вышивками, секретером, за которым она писала многочисленные письма и портретом мамы, сопровождавшим её жизнь долгие годы.

Наконец мы собрались с силами разобрать бабушкины личные вещи. Её короткое завещание было давно открыто и прочитано. Дом и ценные бумаги на небольшую сумму денег, каким-то чудом выжившие вопреки революциям и потрясениям, она завещала сыну. Часть из них он должен был выделить внукам по достижении совершеннолетия — девочкам на приданое, Мигелю — на образование. Самое ценное — фамильные украшения — она завещала нам с Элеонор, велев поделить их по справедливости и по собственному вкусу.

Мы не спеша разбирали её письма, счета и десятки маленьких клочков бумаги, на которых она делала пометки, не надеясь на стареющую память: в такой-то день заплатить портному и булочнику, поздравить подругу с днём ангела, а экономку — с днём рожденья.

Делёжка украшений продолжалась долго и комично. Мы жеманничали и соревновались в благородстве:

— Елена, выбери, что тебе нравится, а я возьму остальное.

— Ну зачем, так не годится. У тебя вкус изысканный, абы что не наденешь. Будут лежать без дела и пылиться. Лучше выбери то, что и вправду будешь носить.

Мы перекладывали кольца, серьги, колье и брошки из одной кучки в другую, десятки раз переспрашивая друг друга: «А может все же ты хочешь это взять себе?», — и только после десятого «нет» вещь занимала своё окончательное место либо в правой шкатулке, либо в левой. Мы бы никогда не справились с этой задачей, не приди нам на помощь Франческа и Мария. Девочки подключились к делёжке со всей серьёзностью. Мария решительно подкладывала «особые ценности» в шкатулку Элеонор, а Франческа, ревниво оценивая содержимое моей доли, старалась «спасти» их для меня. Напряжение между сёстрами приближалось к критической точке. Положение спасла Элеонор. Какая она всё же умница! Я бы до такого решения не додумалась. Тревожно наблюдая за растущим раздражением Франки, она в какой-то момент прикрыла руками обе шкатулки и задумчиво произнесла:

— А что мы собственно делим? У нас обеих достаточно своего добра. Пусть это будет «подарочным фондом». Наши девочки почти взрослые и скоро им понадобится много красивых вещей. Вот мы и будем делать им подарки из этих шкатулок. Все согласны?

Решение и в самом деле было гениальным. Страсти улеглись, и час спустя, два, до верху наполненные сокровищами сундучка заняли свои почётные места в секретере.

Вечером перед сном совершался ритуальный обход детских спален. Прощаясь на ночь, мы обсуждали с каждым по очереди основные события дня. Первой была Франки. Целуя её гладкую, упругую щёку, я спросила:

— Почему ты так разнервничалась, деля украшения?

— А почему эта глупая Мария подкладывала всё лучшее тёте Норе?

— А почему это плохо?

— Потому что... во-первых, ты ещё молодая, а она уже старая. Тебе они нужнее.

— А во-вторых?

— А во-вторых... нас ведь трое, а она одна. Нам полагается больше.

— А почему трое, а не четверо?

— Ты имеешь в виду Мигеля? Но ведь, он же мужчина. Представляю себе картинку: Мигель с брильянтовыми серьгами в ушах и таком же колье на шее. Вот смеху было бы.

— А зачем ему всё это надевать на себя? Женится когда-нибудь и подарит свою долю жене, — продолжала провоцировать я.

Такая перспектива переделки семейного имущества моей дочери явно не понравилась.

— А зачем ему брать то, что принадлежит семье? Он у нас умный, а значит, есть надежда, что станет богатым. Вот пусть и покупает жене украшения на свои деньги.

На несколько минут я буквально онемела от её аргументов. Боже, какой расчётливой и эгоистичной стала моя старшая дочь! Сидела на краю её кровати и не знала, что ответить.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — в голосе Франки звучали слёзы, — ты думаешь, что я очень злая и жадная, но это не так. Просто, бабушкины украшения — это семейная реликвия, и они должны остаться в семье. А если их заберёт тётя Нора, они исчезнут. Она может их продать или завещать своим племянницам. Ведь у неё две племянницы от старшей сестры. Она сама нам рассказывала. И тогда все эти вещи навсегда уйдут к чужим людям.

В голове кружилось одновременно три картины: Мигель, обвешанный топазами и рубинами, племянницы Элеонор, которых она видела всего два-три раза в жизни, её тонкие руки, прикрывающие шкатулки и...

— Франки, а ты обратила внимание, как тётя Нора начала своё предложение не делить украшений? Она сказала: «Наши девочки стали уже совсем взрослыми...». Вы с Марией для неё «наши девочки». Мы её семья, и другой у неё нет. Поняла?

— Да, да, ты всегда права, а я для тебя всегда недостаточно благородна. Спокойной ночи.

Франческа накрылась с головой одеялом и отвернулась к стене.

Я молча вышла из комнаты. На душе остался противный осадок. Чего ей не хватает в этой жизни? Откуда в ней столько злости?

Откинув в сторону мысли о Франческе, я постучалась в комнату Марии. Она явно с нетерпением ждала моего прихода.

— Мамочка, наконец ты пришла, а то я жду и жду. Думала, ты сегодня про меня совсем забыла.

— Что-нибудь случилось?

— Да, вот лежу и мучаюсь... насчёт сегодняшней делёжки украшений. Думала, ты на меня обиделась.

— За что я могла обидеться?

— Ну что я всё время их тёте Норе подкладывала, а не тебе.

— А почему ты их ей подкладывала?

— Понимаешь, — Мария вытянула вперёд ручки ладонями вверх. Это был мой жест, когда хотела объяснить что-то важное, — у тебя есть мы, и скоро мы все вместе уедем домой, а она останется одна. Ну не одна конечно, с дедушкой, но он постоянно занят своими делами, и она всё равно, что одна. Понимаешь? Я подумала, пусть ей останутся хотя бы украшения. Ты на меня обиделась?

Я притянула Мариину пушистую головку к себе, поцеловала в обе щёки и в нос и прошептала на ушко:

— Милая, родная моя девочка, разве можно обижаться за доброту и понимание? Ты — просто чудо. Маленькая, а так всё понимаешь и чувствуешь. Спи спокойно. Пусть тебе приснится что-нибудь большое и тёплое.

— Спокойной ночи, мамочка. А тебе пусть приснится что-нибудь сочное и вкусное.

Мария юркнула под одеяло и закрыла глаза, а я отправилась к Мигелю. Это посещение всегда оставляла «на закуску» — самый последний, лакомый кусочек.

— Ну а ты как провёл сегодняшний день?

— Собирал информацию. Доверенные лица донесли, что в доме какое-то имущество делили...

— Ну да, было такое мероприятие. Ну и что рассказали об этом «доверенные лица»?

— Из достоверных источников стало известно, что две молодые барышни чуть не передрались из-за пары колец.

— Ну а конец истории тоже был достаточно хорошо освещён достоверными источниками?

В глазах Мигеля плясали чёртики. Он явно насмехался над сёстрами и их, с его точки зрения, мелочными проблемами.

— Ну да. Великая дипломатка, тётя Нора, нашла гениальное решение — дарить передравшимся барышням семейные реликвии по очереди.

— Почему только барышням? А себя ты исключаешь из списка претендентов?

— Хм. Хороший вопрос...

На его ночном столике лежала раскрытая книга «Тысяча и одна ночь». Когда-то я прочла её от корки до корки, любуясь романтичными картинками восточных пейзажей и султановых наложниц, обвешанных с головы до ног немыслимыми драгоценностями.

— Ну и что ты хотела бы мне подарить из семейных реликвий?

— Ну, хотя бы нечто такое, — я ткнула пальцем в огромную брильянтовую диадему, украшавшую лоб одной из наложниц.

Мигель взял в руки книгу, изучая моё предложение:

— А что? Неплохо, только, пожалуйста, в комплекте с лошадью.

— А почему с лошадью?

— Ну не себя же мне это навешивать?

Я фыркнула.

— А зачем на лошадь? Женишься когда-нибудь, жене и подаришь, — взаимная провокация набирала обороты.

Мигель продолжал задумчиво перелистывать книгу:

— Знаешь, я вообще не понимаю этого дурака султана. Если во дворце столько места пустует — зачем селить туда толпу бесполезных, склочных баб. Уж лучше бы сделал вместо гарема хорошую конюшню. Больше толку было бы.

— И все эти финтифлюшки, — я опять указала на диадему, — на лошадей развесить?

— Вот! Наконец, начала правильно мыслить.

— А что твои сёстры на это скажут?

— Что касается моих сестёр... А знаешь, мам, может их отправить в гарем на перевоспитание? Главное, объяснить, что там эти штучки выдают не сразу, а в качестве орденов за хорошее поведение.

— А список правил «хорошего поведения в гареме» прилагается?

— Да. И первым пунктом стоит: «не визжать попусту, двигаться тихо и незаметно, никому не делать замечаний и не давать советов». Вот.

— А что, мне твоя идея понравилась. Вы отправитесь в гарем все втроём. Тебе тоже не помешает пройти двухгодичную стажировку, и в первую очередь это касается полезных советов.

— Вот и поговори с тобой после этого. Всегда всё против меня обернёшь.

Похихикав ещё пару минут, мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я отправилась к себе. Поцелуев на ночь этот маленький мужчина не признавал.

Как всё же с ним хорошо! Мой чудесный, умный, весёлый дружок.

На следующий день мы с Элеонор опять встретились в бабушкиной комнате. Памятуя склоку, разыгравшуюся при делёжке украшений, мы решили больше не рисковать; рассортировать платья по размеру и цвету и подарить каждой из женской прислуги персонально. Оказалось, бабушка, пятнадцать лет назад статная и даже слегка полноватая, с годами медленно, но неуклонно усыхала, поэтому в её гардеробе можно было найти одежду на все размеры. Старые вполне подходили пожилой кухарке, а последние — молоденькой худенькой горничной. Мы перебирали веера, перчатки, шали и шляпы, среди которых попадались такие симпатичные, что, смущённо посмотрев друг на друга, мы откладывали их в сторону, намереваясь оставить себе.

— Смотри, Элеонор, что за чудо эта белая кружевная накидка! А к ней — великолепная бордовая шляпа... и перчатки такие же.

Я надела на голову дивную широкополую шляпу, набросила на плечи бабушкины кружева и повернулась к Элеонор. Она подняла на меня смеющиеся глаза и... лицо её, за секунду до этого беззаботное и расслабленное, напряглось и остекленело.

— Стой так. Не двигайся. Подними слегка голову... а теперь замри. Я сейчас вернусь.

Через минуту она примчалась обратно, таща в руках большое настенное зеркало.

— Вот. Смотри сюда... да не поворачивай голову... стой, как стояла.

Я посмотрела в зеркало. Мой профиль находился как раз на уровне портрета прабабушки и оба лица, ее и мое, были абсолютно одинаковыми. До мелочей, до родинки на левой щеке недалеко от носа. И одета я была в этот момент, как она.

— Постой так ещё минутку, я сбегаю за отцом, — прокричала убегающая Элеонор, и дом огласился её топотом и призывными криками, — Мигель, Мигель, иди скорее сюда, скорее... скорее!

Первым на её призыв влетел в комнату Мигель-младший, и оторопело уставился на меня:

— Ну и на что я здесь должен смотреть? На маму в шляпе и кружевной занавеске?

Вслед за ним, не успев затормозить на пороге, скользили по натёртому паркету перепуганные девочки, отталкивая друг друга и ошалело озираясь по сторонам. Наконец Элеонор буквально втащила за руку упиравшегося мужа.

— Смотри, действительно одно лицо. Я впервые заметила, что Елена похожа на неё как две капли воды. Как будто портрет с неё писали!

Отец остановился посередине комнаты, с любопытством разглядывая нас с портретом.

— Да, действительно, забавно. Я тоже не замечал раньше этого сходства, — и, повернувшись к жене, удивлённо спросил, — а чего ты, собственно, так распаниковалась? Что здесь особенного, родственники всё же, хоть и дальние?

Бедняга, смущённо потирая раскрасневшиеся щёки, виновато оправдывалась:

— Да сама не знаю, что на меня нашло. Увидела два одинаковых лица и испугалась... Не знаю... Уж больно они одинаковые.

Отец продолжал разглядывать меня на фоне прабабушки.

— А знаете, барышни, у меня родилась идея. Елена, если ты согласна задержаться здесь ещё на недельку, я приглашу одного молодого, начинающего портретиста, и он нарисует тебя в этом одеянии и в этой позе. Тогда у нас будет две одинаковые картины. Одну из них ты заберёшь с собой, а другая останется у нас. Согласна?

— Согласна, только художник не должен видеть старого портрета, а то скопирует и будет не интересно. Мы сравним их, когда всё будет готово. Ладно?

— Неплохая идея. Так тому и быть!

Через два дня появился художник. Папа поставил меня в заранее подготовленную позу, поместив на голову старую бабушкину шляпу и задрапировав плечи белой кружевной шалью.

— Вот так Вы должны нарисовать мою дочь.

Ещё раз критически осмотрев модель, скомандовал:

— Голову чуть выше подними. Да не задирай так высоко, только подбородок немножко вскинь... так подойдёт.

Молодой художник попробовал проявить творческую инициативу:

— А может, шаль слегка приспустим с плеча? Так образ будет живее и романтичнее?

— Шаль приспускать не будем. Останется там, куда я её положил, — отец начинал понемногу злиться.

Художник ходил вокруг меня кругами, прищуривал глаза, откидывал назад длинные волосы... и не сдавался. Ему хотелось выглядеть настоящим профессионалом.

— Но может лишь слегка... шейку приоткрыть. Знаете, тут важен переход не только цвета, но и объёма. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, но шеи не надо. Пишите, как я её поставил. Без шеи.

Я не решалась смотреть на отца. Если мы встретимся глазами, то одновременно взорвёмся от смеха.

— Да конечно, — не унимался творец, — но даже Мадонны Рафаэля и Леонардо да Винчи не стеснялись показывать шейки, а это когда было... Средневековье...

— Так, — я чувствовала, что отец окончательно увлёкся ролью старого идиота, — на то они и Мадонны, чтобы не стесняться, а моей дочери шея не нужна. Как я её поставил, пусть так и стоит.

Художник тяжело вздохнул и принялся за работу.

Как отец решил, так и вышло. Через неделю ежедневного пятичасового сиденья с поднятой головой я действительно осталась без шеи. Вернее она была, только не моя, а занемевше-деревянная. Ну и тяжкая же это работа сидеть портретной моделью!

Картина, добротная и правильная, была почти готова. Поддавшись сиюминутному импульсу, я обратилась к молодому человеку с личной просьбой.

— Сделайте мне, пожалуйста, с неё маленькую копию, чуть больше медальона, размером с ладонь. Я заплачу за это отдельно.

Художник заговорщически посмотрел на меня:

— Сеньора, ведь копия может чуть-чуть отличаться от оригинала, не правда ли? Может, на копии всё же слегка приоткроем шейку?

— Нет. Папа сказал без шеи, значит, без шеи.

Неделю спустя, когда работа была закончена, папа попросил художника перенести картину в соседнюю, бабушкину комнату и поставить у стены.

Молодой человек долго и озадаченно смотрел на два одинаковых портрета, а потом недоверчиво спросил:

— А Вы их что, коллекционируете?

Отец, сжалившись над растерявшимся художником, чистосердечно сознался в неумышленном розыгрыше и, объяснив ситуацию, искренне похвалив написанный им портрет.

Маэстро, всё ещё сравнивавший стоявшие перед ним картины, довольно расплылся в широкой мальчишеской улыбке и, слегка замявшись, отдал предпочтение своей:

— Моя «Дама в шляпе» всё же жизнерадостнее, живее. Первая уж больно мрачна и... я бы сказал... безнадёжно погружена в свои мысли. Да, так оно и есть. Лица у них похожи, но люди-то они разные. Вы знали свою бабушку? — он обратился к отцу, всё ещё не отрывая взгляда от обоих портретов.

— В основном только по рассказам моей матери, а она видела сходство не только в лицах правнучки и прабабушки, но и в характерах. Почему-то эта повторяемость казалась ей особенно важной и интересной.

— Да, многие из моих соратников по кисти, часто пишущие семейные портреты, рассказывают об этой повторяемости, причём, не только внешности, но и прожитых жизней. Мне лично не хочется в это верить... не хотелось бы повторить жизнь моего прадедушки.

Я, желая прекратить неприятный мне разговор, обратилась к художнику с шутливым предложением:

— Достаточно найти лишь некоторое, чуть заметное отличие собственного носа и уха от соответствующих частей тела похожих на нас предков, и шанс прожить совершенно другую жизнь гарантирован. Может спустить эту родинку на щеке чуть пониже?

Художник, сранивая положение родинок на правых щеках обеих « Дам в шляпах», безнадёжно взмахнул рукой:

— Не поможет. Подделкой судьбу не перехитришь. Будем надеяться, что у Вашей предшественницы было ещё что-то, чего у Вас нет. Например, ещё одна маленькая родинка на левой щеке, которую мы, при таком повороте головы просто не видим. Вот Вам и шанс.

Мигель подошёл вплотную ко мне, внимательно приглядываясь к правой руке:

— А я уже нашёл одно отличие. У неё на третьем пальце кольцо, а у тебя — на четвёртом. Так что бояться нечего.

Вот и все. Я дописываю последние строки. Вещи уже собраны и погружены в карету. Через два часа, после завтрака, мы возвращаемся в Мадрид. Осталась только последняя мелочь — сбежать от детей на полчаса в парк и закопать дневник под корнями двуствольного дерева. Прощай, хранилище моих тайн, до следующего приезда.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница