Я приду снова Пролог



страница7/12
Дата22.04.2016
Размер3.42 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава 12

Три дня, три мучительных дня, прошло с тех пор, как я проводила Филиппа. Три дня страшной неизвестности и угрызений нечистой совести. Он положил на чашу весов три аргумента, выводящие его на дорогу к эшафоту, а их было четыре. Четвертым аргументом было мое еврейство. Слова отца бились в висках: «Если нужно кого-то убрать с дороги, о нем узнают все, что может его погубить».

Я уже не пыталась оправдываться перед собой, говоря, что, принимая предложение Филиппа, ничего не знала. Да, не знала подробностей, но... прожив в еврейской семье первые девять лет жизни, я прекрасно знала, что мы — изгои, бесправные изгои, ненавидимые испанским миром. В первые годы я часто мысленно упрекала отца, выдернувшего меня из привычной жизни, увезшего от мамы, но... обратно туда, к отверженным — не хотела, не хотела быть такой, как они.. Изо всех сил старалась следовать последнему совету отца-ювелира, училась манерам, языкам, всему, что отличало испанскую аристократку от еврейской девчонки. Мне было велено забыть прошлое, и я его забыла, на время...

Пару лет спустя отец жестко напомнил мне о нем, отругав за поспешное: «Я согласна». Был ли тогда шанс забрать у Филиппа легкомысленно данное слово? Был, но я им не воспользовалась, прикусила язык и сбежала в кусты. Почему? Берегла честь отца? Ничего я не берегла — обозлилась на него, переложившего, как мне тогда казалось, на мои плечи ответственность за свои грехи. Сбежала, потому что не хотела терять ни Филиппа, ни свое положение, а теперь, зарывшись с ногами в глубокое кресло, мучилась угрызениями совести и страхом. Два дня назад, у грота его матери, я обязана была предупредить о четвертой опасности, дать время подумать, подготовиться к защите или сбежать. Вместо этого я опять промолчала и ... и потащила его в спальню. Я прожила два волшебных дня, стремительно улетевших в прошлое, и цена их, этих дней, может оказаться слишком высокой — возможно, я не только лишилась Филиппа навсегда, но и погубила его.

Временами пыталась оправдаться перед собой:

— А разве они лучше? Отец просто для развлечения искалечил жизнь людям, не причинившим ему никакого вреда. Филипп... скольких людей он лишил жизни на войне, сколько сирот и вдов осталось у него за спиной? Почему им можно, а мне нельзя? Почему они не забиваются с ногами в кресло и не мучаются угрызениями совести?

... И сама давала себе однозначный и честный ответ: они причиняли зло людям, которых не знали и не любили, наносили удары «в никуда», в пространство без имени и глаз, а я... я сотворила зло, глядя в глаза, которые мне доверяли.

За эти три дня, проведённые в кресле, я повзрослела на полжизни, перебрала день за днём своё прошлое, переселилась по очереди в души своих близких и мысленно прожила их жизни, жизни тех, на кого столько лет обижалась и кого судила. В эти дни я впервые прочувствовала вкус чужой боли. «Не суди, и не будешь судимым», — написано в библии, и это — правильно.

Из кресла вытащил меня отец, появившийся на пороге без доклада и предупреждения.

— Почему ты приехал?

— Потому что знал, что застану тебя именно здесь, в кабинете Филиппа, и в этой позе.

— Ты знаешь что-нибудь о нём?

— Только то, что он три дня тому назад уехал в Мадрид. А ты? Никаких известий?

— С тех пор — никаких.

— Очень нервничаешь?

— А ты — нет?

— Я тоже... за вас обоих.

— Это моя вина. Ты был прав. Я не имела права выходить за него замуж. Если он погибнет из-за меня, из-за моего еврейства... как жить с этим грехом дальше?

— Девочка, не вали все грехи сразу на себя одну, соблюдай равноправие. Оставь мне, пожалуйста, хотя бы половину. И потом, твое происхождение, если до него вообще докопались, может явиться только поводом для расправы. Причина, как ты знаешь, в другом: все последние годы, по странной причуде судьбы, Филипп оказывался рядом с Фердинандом в самые неподходящие моменты жизни, а это уже не твоя вина.

— Скажи, почему ты, когда он попросил моей руки, не сказал правды о моей маме?

— Потому что он не хотел ее слышать. Я дважды начинал этот разговор, и дважды он отмахивался от него, как от назойливой мухи: «Я собираюсь жениться на Елене, а не на ее матери. Ее мать меня не интересует. Пусть это останется Вашей тайной, мой любвеобильный друг».

Я как будто видела перед собой его высокомерное лицо и движение руки, отбрасывающее собеседника в сторону. Именно так он, тогда в парке, отбросил в сторону и меня, едва заговорившую о своём происхождения, прикрылся якобы хорошо известной ему с детства гордостью отца. Почему Филипп так упорно прятался от этого разговора, чего он не хотел обо мне знать?

— Что же нам теперь делать, папа?

— Ничего. Сидеть, ждать, молиться за него и просить бога о пощаде.

— А если не пощадит?

— Мы ничем не можем Филиппу помочь. Вспомни любимую теорию твоей бабушки о коротких и длинных дорогах к предназначению. Если таково было его предназначение, значит, он к нему уже подошел. Печально конечно, что он, его путь, оказался слишком коротким. Ему я уже ничем не смогу помочь, разве что тебе...

Лицо отца, стало смущенным и слегка покраснело. Глаза, чудесные серо-голубые глаза, опять смотрели виновато и просительно:

— Я бы хотел увезти тебя во Францию, прямо сегодня, сейчас. Пусть хотя бы твоя дорога окажется длиннее...

— Спасибо... но не надо. Та, которую я прожила все эти годы с тобой и с бабушкой, а потом с Филиппом... это было так замечательно... лучше уже не будет. Если так суждено — пусть моя тоже будет короткой. Мы будем ждать его здесь. Ведь надежда еще осталась.

Последующие два дня мы не говорили ни о страхах, ни о надеждах. Отвлекали себя пустой болтовнёй и короткими прогулками. В конце второго дня пришла записка от Филиппа: «Всё хорошо. Через два дня, живой и здоровый, возвращаюсь домой. Ждите и не волнуйтесь»

— С каких пор мой муж обращается ко мне на «Вы»!

— «Вы» — это не ты, а мы. Сообщив мне о приказе короля прибыть в Мадрид на аудиенцию, он ни минуты не сомневался, что я тут же помчусь к тебе. Это письмо адресовано нам обоим.

Боже, эта вечно повторяющаяся мелодия моей жизни — я стою у окна и смотрю на дорогу... на дорогу, возвращающую мне мужа. А он, как всегда — и это уже другая мелодия, бравурная и стремительная, — выскакивает на ходу из кареты, взлетает по лестнице через две ступени и обрушивает на нас шквал радости и торжества жизни.

Час спустя мы сидим в кабинете, и Филипп разыгрывает перед нами, восхищёнными зрителями, сцену разговора с королём:

«На аудиенцию меня пригласили только на третий день. Два дня Фердинанд был занят якобы неотложными государственными делами, переносил встречу и держал провинившегося в напряжении. Наконец, сочтя насмерть перепуганного преступника созревшим для разговора, соизволил допустить в кабинет.

Король сидел за огромным письменным столом, заваленном документами особой государственной важности, и дочитывал какую-то срочную депешу, требующую неотложного королевского решения. На этот раз он не растекался в кресле — он вписывался в него по хозяйски уверенно. Сочтя затянувшуюся паузу вполне соответствующей придворному этикету, Его Величество спрятал бумагу в глянцевую кожаную папку и поднял на меня глаза.

— Ну что, генерал, совсем оробели? Это Вам не поле боя: помахал саблей — и уже герой.

Он бесконечно долго вглядывался в моё лицо, даже глаза прищурил, будто их слепило солнце, хотя, на самом деле, оно слепило меня.

— Да, за эти годы Вы сильно изменились, возмужали. И лицо... оно тоже стало другим, потеряло юношескую округлость, стало гораздо жёстче, чем тогда. Я хорошо запомнил его, Ваше лицо. И знаете, почему?

— .............

— Потому что, в тот день оно было единственным, выражавшим сочувствие мне. Все остальные смотрели преданно и восхищённо на Наполеона. По моему настоятельному требованию, если у меня тогда вообще было право что-то требовать, Вы были включены в свиту, сопровождавшую меня к месту изгнания. Я доверял Вам, рассчитывал на Вашу защиту, сомневался, что мне позволят доехать до замка Талейран живым. Наполеон, как любой умный стратег, понимал — пока жив законный наследник, трон под его братом висит на волоске. Да, так что я хотел сказать...

Он покинул своё кресло и, заложив руки за спину, прогуливался по кабинету взад и вперёд в метре от меня.

— Так вот. Я наблюдал за Вами все эти годы. Кортесы, конституция, азартные выступления, какое мальчишество, какая политическая незрелость! Неужели Вы до сих пор не поняли, что после стольких лет разрухи, безвластия и бандитизма стране необходима жёсткая власть, железная дисциплина и порядок! Реформы, конституции, свободы... всё это будет, когда придёт время, когда страна встанет на ноги и окрепнет. Сейчас, как после тяжёлой болезни, ей важен режим. Надеюсь, Вы меня поняли, генерал. Кстати, Вы не забыли, что всё ещё состоите у меня на службе?

— Конечно, нет, не забыл.

— Мне докладывали, Вы хорошо воевали, были даже тяжело ранены в бою. Как сейчас со здоровьем?

— Всё в порядке. Врач сделал своё дело на славу.

— Вот и хорошо. Пора возвращаться на службу.

— Благодарю, Ваше величество за доверие. Когда прикажете приступать? И где? Я знаю, что остатки моего дивизиона были присоединены к другому, находящемуся сейчас под командованием генерала Элио.

— Всё правильно, но в настоящее время преданные люди нужны мне в другом месте. Энергия и азарт плюс политическая грамотность, которой Вам ещё предстоит поучиться, нужны здесь, в Мадриде. Мы будем вместе создавать мощную, просвещённую католическую Испанию. Вы хотели проводить в жизнь новые реформы — я даю Вам этот шанс. С этого момента Вы — министр культуры и просвещения.

Фердинанд остановился в нескольких шагах от меня, с любопытством наблюдая за реакцией. А какой она могла быть, моя реакция? Разве я мог отказаться? Для подданных приказ короля — закон, не поддающийся обсуждению. Дозволены только радость и благодарность, которые я и выразил в подобающей этикету форме.

— Кстати, Вы не находите это назначение символичным: дядя служил министром у Годоя, а племянник — у меня? — король довольно потёр руки, как будто одержал лёгкую победу в трудной шахматной партии, — да, я люблю символы и парадоксы.

Я надеялся, что аудиенция подошла к концу — шея и лицо затекли от затянувшегося выражения верноподданнического почтения и восторга, но Фердинанд всё ещё прохаживался по кабинету.

— Мы о Вас уже успели позаботиться, уважаемый господин министр, подобрали очень импозантный особнячок вблизи нашего дворца, так что через месяц можете туда въезжать. Обустройство поручите супруге, а сами — за работу. Время не терпит... Кстати о супруге...

Филипп, изображая короля, остановился прямо напротив меня, пристально вглядываясь в лицо, как будто видел его впервые:

— До нас дошли слухи, — он выдержал нестерпимо длинную паузу, — что Ваша жена не только молода и привлекательна, но и..., ещё одна изматывающая нервы пауза, — нда... говорят, она к тому же, ещё и умна. Такое сочетание достоинств в одной женщине встречается не часто — как правило, один из трёх компонентов всё же отсутствует. Мы заранее рады её появлению в свете. Присутствие привлекательных образованных дам действует освежающе на наши, занятые государственными делами, умы.

Филипп ещё несколько мгновений упруго раскачивался, перекатываясь с носка на пятку, перед моим лицом — из его глаз сочилась угроза, затем, резко развернувшись на каблуках, промаршировал к письменному столу. Я бросила беспомощный взгляд на отца — его брови, сошедшиеся на переносице, плотно сжатые губы, напряжённый взгляд, направленный на Филиппа... Что всё это значит?

Наконец, по-видимому, приняв какое-то решение, отец пересёк комнату и остановился в метре от Филиппа в той же позиции, в какой тот за несколько минут до этого стоял передо мной.

— Мне кажется, Вы рассказали Вашу историю не до конца, упустили некоторые важные детали. Очень хотелось бы услышать её полностью.

Как похожи были эти двое мужчин, и какими они были разными! Оба высокие и гибкие. Но лица... одно, слегка удлинённое, тонко очерченное, излучало силу, которой невозможно было противостоять, а другое, с крепкими щеками и широковатыми скулами — упрямую злость и ещё что-то, затаившееся в опустившихся вниз уголках губ. Это было похоже на дуэль.

Филипп сдался первым — сначала отвёл взгляд в сторону, затем опустил его вниз:

— Больше рассказывать нечего. Просто мне не нравится, когда короли проявляют интерес к жёнам своих министров.

— Я понимаю Вас. Мне это тоже не нравится. И Вы, по-видимому, тревожитесь, что Ваша жена, не успевшая накопить достаточного опыта светского общения и дипломатии, не сумеет сохранить необходимую в таких случаях дистанцию, не повредив своим отказом Вашей карьере?

Филипп опять поднял глаза и продолжил начатую дуэль, затянувшуюся для меня на целую вечность. Наконец решив, что взгляд его был достаточно красноречивым, подвёл итог:

— Да, и это меня тоже тревожит.

— У Вас, мой друг, в запасе ещё целый месяц, что бы обучить жену дипломатическим хитростям, — отец очаровательно улыбнулся и дружески похлопал Филиппа по плечу.

Разговор закончился, но напряжение осталось — мы оба, отец и я, поняли, что на самом деле тревожило моего мужа: легкомысленная любвеобильность матери, которую вполне могла унаследовать её дочь. Ведь, по официальной версии, я — не что иное, как плод романтического увлечения какой-то светской девицы или дамы. Да, ложь оказалась не лучше правды.



Глава 13

В этот момент трудно было назвать лицо Филиппа красивым. Глаза, обычно большие и тёплые, превратились в две узкие злые щели, а губы с чётко прочерченными контурами вытянулись в прямую линию и побледнели. Что привело его в такое бешенство? В чём я перед ним провинилась? Привычная реакция не заставила себя долго ждать: резко развернувшись, я решительно покинула гостиную и заперлась у себя в комнате.

Через час Филипп уже скрёбся под дверью:

— Гусёнок, отопрись, я тебе кое-что принёс.

— .......

— Пожалуйста, только на одну минутку, а потом, если захочешь, опять запрёшься.

В приоткрытую щёлочку просунулся вначале огромный букет цветов, а за ним и его подноситель.

— Вот. Это тебе. А ещё официальное поздравление с повышением в звании — вчера ты была только генеральшей, а сегодня произведена в министерши.

Его глаза были опять большими и сияющими, а виновато улыбающиеся губы... боже, разве можно перед ними устоять дольше одной доли секунды!

Через час нас позвали к обеду. В столовую мы возвращались умиротворённые и невероятно голодные.

В этом был весь Филипп. Он взрывался как порох, мгновенно и устрашающе, и остывал, как будто бури и не было, как будто она мне только привиделась.

Я была, к сожалению, совсем другой. Получив удар по самолюбию, я, прежде всего, пыталась защититься, сделав вид, что ничего не заметила. Сохранить по возможности равнодушное лицо, не показать, что мне больно. Только потом, оставшись одна, давала волю своей фантазии. Важно было не то, что сказал или сделал другой человек, а зачем он это сделал. Меня обижали не отдельно взятые эпизоды, а их взаимосвязь.

Почему ему нужно причинять мне боль? Как он ко мне относится?

Что он чувствует, какой он? Не зная ни истинных причин, ни истинных мотивов действий другого человека, я создавала немыслимые теории, объяснения, не имеющие ничего общего с реальностью, нанизывая на эту нить всё новые нюансы и подробности, вытащенные из услужливой памяти, доводя себя до нервного срыва и чесотки. Старый опыт, теория о влюблённости Филиппа в кухарку, с которой я носилась почти год, научил меня осторожности.

Присев на скамейку во внутреннем дворике, и разглядывая длинные тени, отбрасываемые мраморными статуями, я заставила себя сосредоточиться на чувствах Филиппа. Да, он когда-то принял на веру официальную версию моего появления на свет, но как он мог относиться к женщине, родившей ребёнка вне брака, отдавшей его на воспитание чужим людям и скрывшейся в неизвестном направлении? Женщине, которая наверняка через пару лет вышла замуж, прикинувшись чистой и праведной? На такое способна только безответственная, легкомысленная лгунья, и эти качества она могла передать по наследству своей дочери. Король, проявив интерес к его жене, разбудил спрятанный глубоко в душе страх. Страх быть опозоренным и обманутым, сделал его глаза маленькими и злыми, а губы — узкими и бесцветными. Бедный Филипп, как же тебе не повезло с женой! Мы запутали тебя во лжи, и самое смешное — сами не знаем, какая из этих двух версий для тебя хуже.

Отец пробыл у нас ещё один день и уехал, сказав, что спешит доложить бабушке и Элеонор о новом повышении Филиппа. Хитрец, он просто почувствовал себя лишним и не хотел нам мешать.

Мой муж воспринял совет тестя очень серьёзно, и мы занялись изучением светских интриг и борьбы с ними. Я не была в этих вопросах полной невеждой: оказывается кое-что полезное можно вычитать не только в научных трактатах, но и в любовных романах. В моей памяти хранилось множество историй о наивных девушках, соблазнённых и покинутых коварными искателями приключений, о скучающих светских дамах, охотящихся за молодыми романтичными юношами. Обманщики наслаждались своими победами, не имея иной цели, как развеять скуку и испытать очередной раз торжество и безграничность силы своего обаяния. Филипп рассказывал о политических интригах, когда соблазнить, подчинить своей воле, воздействуя, таким образом, на ход истории или собственную карьеру, было общепринятым оружием, используемым чуть ли не чаще, чем шпага.

— Неужели в этом обществе никогда не встретить нормальных искренних отношений, обычной человеческой симпатии или дружбы?

— Такое тоже случается, только неопытному новичку очень трудно отличить одно от другого, я имею в виду — искренность от обмана.

— А ты умеешь их различать?

— Видишь ли, я рос, в отличие от тебя, совсем в другой обстановке. Ты — в дружной, любящей семье, которой не нужны были ни интриги, ни ложь, а я — рядом с фанатично увлечённым политикой дядей. Я с детства привык ходить в жилетке, застёгнутой на все пуговицы, скрывать чувства от всех и вся и не верить ни одному слову. Именно поэтому я всегда рвался к вам. Пусть только на пару недель скинуть эту защитную кольчугу и побыть самим собой. И ты... ты была для меня единственной женщиной, на которой я мог жениться, потому что носить эту проклятую кольчугу в собственной спальне было бы непереносимо.

Я вспомнила приезды Филиппа, зажигаемый им фейерверк радости и восторга. А потом он уезжал и увозил этот фейерверк с собой. Как рвалась душа вслед за ним, в жизнь, полную радости и новых впечатлений, а что оказалось... Он уезжал, застёгивая в карете свою защитную жилетку на все пуговицы, что бы вновь окунуться в свой безрадостный и фальшивый мир.

— Неужели там, в Мадриде, у тебя нет ни одного друга, или хотя бы доброжелателя?

— В этом мне ещё предстоит разобраться. Ведь друзья — это дело такое... Сегодня он друг, а завтра — враг. Поменялись политические конъюнктуры, и ты, вчерашний друг, стоишь у него поперёк дороги... Вот в какой мир я увожу тебя, моя маленькая, неопытная министерша.

— И ты веришь, что я смогу со всем этим справиться, не испортить твоей карьеры и, что еще хуже, не подвергнуть твою жизнь опасности?

— Я буду руководить тобой. Помнишь нашу стратегию с «нежелательными женихами»? Подмигиваю правым глазом — собеседник опасен. В этом случае нужно вежливо улыбнуться, бросить пару ничего не значащих слов и отойти в сторону. Подмигиваю левым — прислушайся внимательно к тому, что он говорит, и дословно передай мне.

— О, так ты вскоре окосеешь на оба глаза!

— Не важно. Зато продвинусь по служебной лестнице ещё на одну ступеньку. Преуспевающего мужа косоглазие не портит, даже наоборот — создаёт дополнительные удобства. Во-первых, косоглазый муж не заметит маленьких шалостей своей жены, а во-вторых, она никогда точно не определит, кому из окружающих прелестниц он в данный момент строит свои косые глазки.

Вечером, сидя одна с каким-то нелепым вышиванием в руках, я вспоминала об откровениях Филиппа. Вспомнились слова бабушки, перевязывавшей мои расцарапанные ноги:

— Филипп сказал, что ты — единственная женщина, на которой он хочет жениться, — Теперь я понимала почему.

В этот месяц я узнала много нового, и не только о законах светской жизни. Прежде всего, я начала понимать своего мужа. Он больше не был для меня солнцем, на мгновение освещающим лежащие в темноте рубины. Он всё больше приобретал человеческие черты, и эти черты очаровывали меня гораздо больше, чем призрачные лучи исчезающего за горизонтом солнца. Он становился для меня живым человеком со всеми его слабостями, страхами и печалями.

Через месяц мы покинули наш замок, захватив лишь самые необходимые вещи. Филипп не хотел разрушать дом, хранящий столетиями свою историю, запах и воспоминания.

— Мы уезжаем ненадолго, и вернувшись обратно, я хочу застать его таким, каким он был для меня всегда.

В Мадрид мы уезжали втроём: по всем признакам, известным даже таким неопытным женщинам как я, мы ожидали наследника.



Глава 14

Особняк, предоставленный нам Фердинандом, был не только обставлен мебелью предыдущих владельцев, но и сохранил созданную ими атмосферу. Я не хотела знать, ни кем они были, ни что с ними стало. Кто знает, как долго нам суждено здесь прожить, и как скоро мы окажемся там же, где и хозяева всех этих со вкусом подобранных вещей. Филипп держался очень мужественно, но я чувствовала, что и ему было не по себе.

С первого же дня мы окунулись в ту жизнь, к которой готовились целый месяц. Не только мужчины, но и женщины осыпали меня комплиментами. Первые, целуя ручку, многозначительно заглядывали в глаза, вторые приписывали мне все мыслимые и немыслимые достоинства — юность, свежесть, безукоризненный вкус в сочетании с необыкновенным здравомыслием. Как и предсказывал Филипп, на меня началась настоящая охота; кто первый захватит плацдарм и прорвётся в друзья и наставники, тому и воздействовать на нового министра через его молоденькую, глупенькую супругу.

Первая серьёзная проба сил состоялась примерно через месяц. Женщины, собравшись за дневным чаем, вели неспешную беседу о мужьях и политике. Самой активной в этой компании была маркиза Долорес ла Дегас. Дама не первой молодости, ухоженная и всегда невероятно элегантно одетая, была женой одного из главных фаворитов Фердинанда, принадлежавших к старому поколению политиков, переживших, как и дядюшка Филиппа, правление Карла, Годоя и Жозефа Бонапарта. Благосклонность нынешнего короля к этому антиквариату объяснялась его старыми заслугами — когда то он позволял себе расходиться с Годоем во мнениях, быть откровенно сдержанным в отношении Бонапарта и одним из первых торжественно приветствовать Фердинанда в Мадриде.

Хитренько поглядывая на остальных дам, Долорес высказала свою первую сентенцию:

— Наши наивные мужья думают, что они управляют государством. Не правда ли это очень смешно?

Окружающие дамы согласно закивали головами и захихикали:

— Да уж, они управляют. Пусть так и умрут в неведении.

Главная «охотница за наивными душами», ласково заглядывая мне в глаза, пояснила причину всеобщего веселья:

— Нашим мужьям только кажется, что они самостоятельно принимают государственные решения. На самом деле самые важные из них нашёптываем им мы, их верные и преданные жёны. Женщины вообще гораздо хитрее и дипломатичнее мужчин. Они всегда найдут нестандартное решение, обходной маневр там, где мужчина будет ломиться напролом и в конце концов увязнет в болоте. Милочка, Вы, конечно же, это и сами давно заметили?

Её большие, тёмные, доброжелательно устремлённые на меня глаза, крупные, слегка желтоватые зубы, приоткрытые в ласковой улыбке, обволакивали, вызывая на откровенность. Как хорошо, что Филипп заранее предупредил меня о ловушках , мастерски расставляемых этой очаровательной дамой.

На какое-то мгновение я растерялась. Зачем он притащил меня сюда и бросил на съедение этим акулам? Зачем ему всё это надо?

Мои собеседницы терпеливо ждали конкретного ответа, и его, хочешь или не хочешь, но пришлось давать. В памяти всплыл разговор о политике с Элеонор. Какая всё же она умница! Спасибо, дорогая, и прости, что я бесстыдно краду твой ответ:

— В библии сказано, что предназначение мужчин — добывать в поте лица хлеб насущный, а наше, женское предназначение — рожать детей, охранять домашний очаг и создавать красоту. Я с этим согласна. Пусть мой муж принимает все свои решения самостоятельно, без моего участия, а я буду рожать ему наследников и окружать их всех заботой и вниманием, — произнося последние слова, я выразительно сложила руки на ещё не успевшем округлиться животе и смущённо потупила глазки.

Окружавшие меня дамы тут же оживились: когда речь идёт о беременности — политика может подождать.

— Боже, милочка, как это замечательно! Поздравляем! Ваш муж должен быть горд и счастлив!

У вас должны быть очаровательные дети — вы оба ещё так молоды и хороши собой!

Даже Долорес, капкан которой сегодня остался пустым, приняла активное участие в общем оживлении, обрушив на меня целый шквал полезных советов и наставлений.

Я с облегчением перевела дух. Надеюсь, на ближайшие месяцы светские интриганки оставят меня в покое. Во всяком случае, так было всегда в нашем еврейском посёлке — мамины подруги очень снисходительно относились к очередной беременной соседке. Ей позволялось быть обидчивой, не понимать шуток и говорить глупости. У них это звучало приблизительно так: «Что ещё можно ожидать от женщины в этом состоянии? Всё равно у неё сейчас весь ум в животе».

Вот и хорошо. Пусть они думают, что у меня тоже весь ум в животе. Как учил папа — лучше прослыть невеждой, чем попасть в расставленную на тебя ловушку.

Слухи распространяются в нашем обществе с невероятной скоростью: вечером, хитренько улыбаясь, Филипп поздравил меня с первой дипломатической победой, поинтересовавшись, как бы между делом, какой именно красотой я собираюсь его окружать.

— Я буду петь тебе романсы с утра и до вечера, — ехидно пообещала я.

— Я это может ещё и выдержу, но он... пожалуйста, не губи молодую, зарождающуюся душу. Ему и без того предстоит в жизни множество серьёзных испытаний.

— Именно поэтому к трудностям надо готовить его заранее, не откладывая их на потом, решительно постановила я, напомнив Филиппу, что дома, как учили меня сегодня мои многоопытные покровительницы, все важные решения всё равно принимает жена.

Я честно рассказала о своих постоянных страхах попасть впросак, ляпнуть какую-нибудь глупость, которая повлечёт за собой большие неприятности для него, только начинающего свою придворную карьеру. Филипп, ласково потрепав меня по плечу, принялся исправлять допущенную с самого начала ошибку:

— Похоже, я несколько перестарался, изображая светские отношения похожими на джунгли, где за каждым кустом прячутся кровожадные, вечно голодные хищники. На самом деле это не совсем так. Всем этим людям, так же, как и нам, не чуждо ни что человеческое — любовь, ревность, страх потерпеть поражение, желание и просто симпатия к кому то, кто вызывает нормальный человеческий интерес. Это, прежде всего, живые люди, и их не надо бояться. Достаточно просто научиться отличать фанатичных честолюбцев, рвущихся любой ценой к безграничной власти, от нормальных, преследующих лишь свои естественные человеческие цели — определённое место в обществе, состояние, позволяющее получать удовольствие от жизни, а главное — безопасность для себя и своей семьи. Собственно, таких, как я.

— А к какому типу людей относится Долорес?

— Долорес? Умная, волевая женщина, давно отвоевавшая председательское кресло в «дамском клубе». Она формирует общественное мнение о каждой «новобранке»: умна она или глупа, достойна общественного внимания, или его совершенно не заслуживает. Самая из убийственных характеристик, даваемых Долорес, звучит приблизительно так: «Это пустое место, которое нам не интересно».

— Боже! Как глупо я себя повела с ней сегодня!

— Совсем наоборот. Она рассказала о вашей сегодняшней беседе очень доброжелательно, похвалив тебя следующим образом: «Мой милый, Вы сделали очень хороший выбор. Ваша жена — это то, что нужно каждому мужчине, начинающему серьёзную придворную карьеру. Она мастерски уходит от тем, на которых можно поскользнуться. Прирождённая дипломатка». Так что, гусёнок, считай, что первый экзамен ты выдержала на «отлично».

Я не смогла подавить торжествующую улыбку. До чего всё ещё сильна во мне зависимость от похвалы. Когда-то вокруг моей головы загорался золотой нимб от похвал ювелира или старшего брата, позднее я расцветала от гордости, заслужив одобрение отца, бабушки или Элеонор, а теперь губы расползаются в идиотской улыбке, празднуя похвалу двух таких мощных авторитетов, Филипп и Долорес. До чего всё же противна эта зависимость!

Утром камердинер торжественно вручил мне записку от моей высокопоставленной покровительницы — приглашение на завтрак вдвоём. Она писала, что в это время у неё никого не будет, и мы сможем уютно поболтать о нашем, о женском. Филипп назвал это приглашение большой честью, и пожелал приятно провести время.

Я продумывала свой туалет с особой тщательностью: завтрак требовал скромной элегантности, соответствующей домашней, интимной обстановке. Как бы оделась в этом случае Элеонор? Я пыталась припомнить её туалеты во время подобных визитов. Прежде всего это должна быть лёгкая, мягкая ткань и спокойные, пастельные тона. Я остановилась на серебристо-голубом, который всегда подходил к моим глазам. Платья, сшитые уже в Мадриде по новой испанской моде, всё ещё хорошо сидели на моей, не успевшей располнеть, фигуре.

Новая мода увлекла наших дам — лёгкие, почти греческие хитоны с юбкой, начинающейся прямо под грудью, что особо подходило для начинающих беременных. Конечно же, мы переняли эту моду у парижанок, но, как истинные патриотки, победившие французов, гордо внесли в неё особый испанский дух — более смелые, контрастные сочетания цветов, кружевные шали, юбки, расширяющиеся в последней трети, так что при ходьбе они завивались вокруг колен, придавая походке ощущение танца.

А как быть с украшениями? Какие лучше всего подойдут к завтраку вдвоём? Уроки отца-ювелира пришлись как нельзя кстати; я прикладывала различные камни к выбранному платью, подносила к окну под прямые лучи солнца, отступала в тень, следя за изменением цвета. Кто знает, какое место предложит мне хозяйка дома. В итоге выбрала александриты, лёгкие, нежные, как капельки воды, одинаково беспроигрышные при любом освещении. На солнце они становились почти бесцветными, а в тени их голубизна сгущалась, сохраняя свою прозрачную лёгкость. Это был особенно интересный камень. Ювелир говорил, что он откликается на свет; на солнце — от серебристого до интенсивно голубого, а при свечах — от розового до сиреневого.

Закончив свой туалет, я покрутилась несколько минут перед зеркалом, сначала медленно, а затем, резко поворачиваясь в разные стороны, наблюдала за изменением цвета камней и колыханием юбки. Всё соответствовало моей задумке — выбор сделан правильно.

Ровно в полдень, как и стояло в приглашении, я появилась у Долорес. Боже, что это была за встреча! Можно было подумать, она ждала меня всю жизнь; радостные возгласы, умильные улыбки и взгляды, нежные поцелуи в обе щёки... Что только не делает с человеком желание понравиться!

Графиня пригласила меня в небольшую гостиную с приглушённым освещением:

— Думаю, тут нам будет спокойнее. Не люблю слепящего солнца. Вы не возражаете?

— Конечно, нет. Это самое подходящее место для уютной беседы. Меня тоже утомляет изобилие света. Всё просто замечательно — лучше не придумаешь.

Расположившись в уютных креслах, мы обменивались ничего не значащими замечаниями о погоде, пили чудесный, ароматный чай и разглядывали друг друга с одобрением и симпатией.

— Детка, как Вы себя чувствуете? Как переносите своё состояние? Ведь и посоветоваться Вам сейчас не с кем — мужья в наших делах плохие помощники. Сделали своё дело — и в кусты. Как всегда, всё самое важное предоставляют решать нам.

— Это точно, но со мной пока всё в порядке, летаю как на крыльях.

— Это Вы замечательно сказали. Я была в таком состоянии четыре раза, и знаете, каждый раз это было по-разному. С сыновьями тоже летала на крыльях — ни тошноты, ни головокружений, и выглядела просто замечательно. Муж говорил, что если бы он не был уже в меня влюблён, то наверняка, увидев такую женщину, влюбился бы в неё без памяти. И роды были хорошие — быстрые и лёгкие, а вот с дочерьми я намучилась, особенно со старшей. По утрам страшные головокружения, тошнота, несколько раз даже падала в обморок. А расплылась то как! Лицо распухло, руки и ноги отекли, даже двигаться не хотелось. Так почти всё время и просидела дома. И знаете, потом и в жизни так было; с сыновьями — полное согласие, а у дочерей — вечные капризы, претензии... сложные были девочки. Слава богу, обе выросли здоровыми и благоразумными. Сейчас уже замужем, но тогда... много доставили хлопот.

— Я тоже хочу, что бы у нас было много детей. Большая семья — это так интересно; разные характеры, разные способности, разные методы воспитания, и выглядят все по-разному .

Один — в папу, другой — в маму, третий — вообще в прабабушку, а у четвёртого — ото всех понемножку. Очень интересно.

Мечтая о многочисленных детях, я автоматически разглядывала портреты, украшавшие стены малой гостиной. Долорес, проследив за моим взглядом, тут же сменила тему:

— Милочка, похоже, Вас заинтересовали эти портреты?

— Да, очень. У моего мужа тоже большая коллекция старинных портретов его предков, до четвёртого или даже до пятого поколения. Очень интересно наблюдать, как повторяются лица и судьбы. И потом...

— Что потом...?

— То, как написаны эти портреты... я имею в виду сильные контрасты между светлыми и тёмными красками... очень похожи на те, что хранятся у Филиппа.

А Вы случайно не помните, кто писал портреты родственников Вашего мужа?

— Конечно, помню. Их писал Диего Веласкес. Но они были написаны ещё до его настоящего восхождения. Тогда он был ещё молод, чуть за двадцать, и жил в Севилье. Насколько мне известно, его учителем был художник Франсиско Пачеко, убеждённый последователь Караваджо. Отсюда и эти цветовые контрасты...

Выдав такую тираду, я с ужасом посмотрела на удивлённую Долорес. Как можно быть такой неосторожной! Как же теперь с ролью наивной дурочки? Но после минутного размышления успокоилась: я собираюсь окружать свою семью красотой, значит имею право кое-что о ней знать. Дурочкой нужно быть только в политике.

Моя покровительница, радостно блестя глазами, указала на заинтересовавшие меня картины:

— Детка, это просто замечательно. Оказывается мы с Вами почти родственники. Я имею в виду не по крови, а по портретам. Эти тоже написаны Веласкесом, но несколько позже. Если хотите, я расскажу Вам их историю.

— Да, это необычайно интересно.

— В то время Испанией правил молодой король Филипп IV, (это было в 1622 году) и ему по наследству от отца достались четыре придворных художника, имена которых сейчас известны только обладателям их картин. Это были Родриго де Вилландрандо, Бартоломе Гонцалес, Ойдженио Кахес и Висенте Кардушо. Все они находились под сильным влиянием Караваджо.

Более всех прознавал король де Вилландрандо и только ему дозволялось писать портреты Его Величества и его жены Изабеллы фон Бурбон, многие из которых до сих пор украшают стены королевского дворца. В те годы все основные государственные решения Филипп перекладывал на графа Оливареса, который, проведя много месяцев в Севилье, успел познакомиться с Диего Веласкесом. Это было тем, что мы все охотно называем «перст судьбы». Важно, что этих «перстов» было два. Вторым оказался мой предок по линии отца Джуан де Фонзеса. Он был когда-то главным настоятелем Домского Собора в Севилье, то есть тоже слышал о Веласкесе, а к 1622 году был удостоен звания главного каплана при молодом короле. Представляете, дальше события развивались, как в сказке. В декабре 1622 года умирает почитаемый Филиппом IV Вилландрандо, и, по рекомондации этих двух влиятельных особ, Веласкеса приглашают в Мадрид. Наш родственник предоставил молодому художнику несколько комнат в своём доме и стал его первой моделью. Его портрет, как я поняла, и привлёк с самого начала Ваше внимание.

— Да, именно он. На нём Ваш предок выглядит очень благородным и в то же время очень... я бы сказала... чувствительным, не высокомерным. Очень спокойные, умные глаза.

— Да, пожалуй, Вы правы. Во всяком случае, это лицо всегда вызывало у меня большую симпатию. Но самое интересное, что эта картина заложила начало придворной карьере художника; со всех сторон на него посыпались заказы, и вскоре сам король разрешает ему написать свой портрет. Веласкес рискнул изобразить не идеализированный облик Филиппа IV, а реальный — худощавый, с тонкими ногами и романтичным удлинённым лицом. Соперники предвкушали провал, но... король пришёл в восторг от такого понимания себя, и вскоре Веласкес был назначен первым придворным художником, практически заняв опустевшее место бывшего любимца. С этого момента он стал не только богатым, но и очень влиятельным. Король объявил, что впредь ни один другой художник не будет писать ни его портретов, ни портретов его семьи. Вот такая история.

— Но, насколько мне известно, он довольно быстро изменил своё мнение. У моего отца хранится несколько копий с портретов короля, выполненных Рубенсом.

— Да. так оно и было. В 1628 году Рубенс, который находился в то время в зените славы, провёл девять месяцев в качестве дипломата при мадридском дворе и, по сохранившимся записям Франсиско Пачеко, когда-то учителя, а потом тестя Веласкеса, Филипп поручил своему первому придворному живописцу познакомить знаменитого гостя с испанским искусством. Скорее всего, эти записи очень предвзятые. Известно только, что король не упустил возможности заполучить несколько своих портретов, написанных кистью такой знаменитости, как Рубенс. Что касается Веласкеса — он тоже не проиграл от обмена опытом, наоборот: этот обмен укрепил его давнишнее желание продолжить своё образование в Италии.

— У моего отца хранится несколько картин, на этот раз ему удалось купить оригиналы, написанных после возвращения из Италии. Он показывал мне разницу между старым и новым стилем, где очень чувствуется влияние Тициана и Тинторетто. Краски стали гораздо мягче и светлее, никаких резких контрастов, мягкие переходы одного тона в другой... Совсем другой Веласкес.

— Я смотрю, Вы получили серьёзное домашнее образование.

— Мой отец всегда очень интересовался искусством, философией и историей... древней.

— Да, похоже, Вашему мужу с Вами действительно очень повезло.

— Мне кажется, что нам обоим друг с другом очень повезло.

Долорес очень внимательно разглядывала моё украшение, поворачивала голову, склоняла её на бок и прищуривала глаза:

— Эти камни так подходят к Вам — они тоже в каждый момент разные... Знаете, я очень рада, что мы познакомились. С тех пор, как дети разъехались, дома бывает иногда так одиноко...

И потом... я не люблю эти безликие обращения «милочка», «дорогая», а с титулами — слишком официально. Давайте во время наших личных встреч обращаться друг к другу по именам. Меня зовут Долорес, а Вас?

— А меня — Елена.

— Редкое имя для мадридского двора. Откуда оно у Вас?

— Его дал мне мой отец. Сказал, что я родилась маленькой и невзрачной, а ему хотелось, что бы дочь выросла красивой. Вот он и назвал меня в честь Елены троянской.

— Ой! Так рисковать! Но, слава богу, Ваш Парис прилетел вовремя и Менелаю здесь делать уже нечего.

Мы ещё пару минут поболтали о разных мелочах, и я начала собираться домой.

Что бы ни говорил о Долорес Филипп, но общение с ней было очень интересным. Эта женщина притягивала меня, сохраняя при этом необходимую дистанцию. Подобное чувство я испытывала когда-то в мастерской ювелира; он, стоявший на недостижимой для меня высоте, снисходительно давал пояснения, отвечал на вопросы, и, оценивая каждый шаг ученицы, не давал ни на минуту расслабиться. Я испытывала постоянное напряжение, как будто от любого, невпопад сказанного слова, зависит моя жизнь. Одна случайная оплошность — и интерес ко мне угаснет навсегда, я буду изгнана и забыта. Это напряжение не утомляло, оно заряжало азартом, как игра в карты, заставляя наблюдать за реакцией партнёра, отступать назад, передавая инициативу ему, или перехватывать её, направляя события в новое русло. Сейчас, как впрочем, и тогда, моя партнёрша была значительно старше и умнее меня, и игру вела конечно она, давая мне шанс лишь на пару случайных плюс-пунктов, но именно они, эта пара плюс-пунктов — искорки интереса в её глазах, и были самым ценным выигрышем.

Вечером пришлось давать подробный отчёт Филиппу. Ему была интересна каждая мелочь: где она меня принимала, как мы сидели, что ели, во что были одеты и о чём разговаривали. Я старательно удовлетворяла его любопытство:

— Мы, собственно, разговаривали только о двух вещах; о беременностях и о... Веласкесе...

Брови Филиппа взметнулись вверх, а глаза удивлённо округлились:

— А какое отношение имеет Веласкес к женским беременностям?

Я выступила в защиту давно умершего великого художника:

— У него тоже были дети, значит, имеет.

Мой муж, приняв шутливую подачу, вернул мяч:

— Ну ладно... Долорес в её почтенном возрасте... но ты-то как успела обернуться? ... два века назад, а потом ещё и обратно?

— Пути женских хитростей неисповедимы, — брякнул мой неразумный язык и тут же присох к гортани. Разве можно так шутить с Филиппом, имеющим устойчивое предубеждение против моей дурной наследственности!

Слава богу, но на этот раз обошлось; из глаз не посыпались искры, и рот не вытянулся в узкую бледную линию.

— Нет, правда. Почему Веласкес?

— Просто, оказалось, что некоторые портреты её предков были написаны Веласкесом, как и те, что ты показывал у себя дома... и манера показалась мне знакомой.

— О! Похоже на этот раз тебе удалось блеснуть своими познаниями, — в его голосе звучала откровенная ирония.

— Нет. Познаниями блистала Долорес, а я только слушала. Она чудесная рассказчица, а я внимательная слушательница. Мы прекрасно подходим друг другу.

Чуткое ухо Филиппа уловило в моём голосе обиженные нотки, и он поспешил загладить неловкость:

— Не надо скромничать. Ты действительно неплохо разбираешься во многих вещах, о которых другие барышни в твоём возрасте даже не слышали.

Всё было бы хорошо, не останься в душе небольшая царапина: я уже не в первый раз замечала, что Филипп, признавая за мной кое-какие достоинства, не любил, когда их замечали другие.

Почему ему это мешало? Возможно, когда нибудь я пойму и это.

Пару дней спустя муж, преподнеся мне очередной маленький подарок, торжественно объявил:

— В субботу весь двор приглашён на королевский празник — Корриду. Когда-то Карл IV под влиянием Годоя и его профранцузской политики запретил бой быков. Фердинанд, вступив на престол, отменил запрет отца, и в субботу впервые за много лет в Мадриде, на главной площади, площади Майор, состоится настоящий бой быков. Это его решение вызвало неудовольствие многих противников такого рода зрелищ, но король считает Корриду, как и инквизицию, одной из древнейших испанских традиций, которые он собирается восстанавливать и поддерживать в течение последующих ста лет.

— А мне обязательно туда идти?

— А тебе разве не интересно?

Он задал вопрос, и в его глазах промелькнуло сомнение.

— Мне не хочется на это смотреть. Что может быть отвратительнее безнадёжной борьбы затравленного животного с группой вооружённых, хорошо обученных наёмных убийц. Странно, но в этот момент мне вспомнился погром в доме ювелира, бессмысленность сопротивления и невозможность мести.

— Ты не совсем права. Это честный поединок, исход которого непредсказуем — может победить тореадор, а может и бык, если он настоящий борец. Коррида — это дуэль, это бой, ведущийся по строгим правилам, и побеждает в нём тот, кто сильнее или тот, кому больше повезёт. Не случайно само слово corrida образовано от глагола correr una suerte — претерпеть судьбу. А идти туда надо — мы принадлежим к ближайшему окружению короля, и такие приглашения равносильны приказу.

Филипп целый вечер объяснял мне правила ведения боя, показывал многочисленные гравюры с изображениями завершающих сцен, портреты знаменитых матадоров в роскошных костюмах, разъярённых быков, целящихся в сердце будущего победителя... а у меня перед глазами металось на полу мощное тело молодого ювелира, с руками, прикрученными к деревянной балке.

В субботу, в пять часов вечера мы заняли свои привилегированные места на теневой стороне арены. Нарядная, возбуждённая публика жаждала зрелищ, а я молила бога дать мне силы справиться со страхом и отвращением, переполнявшими душу.

И вот оно, это жуткое представление, началось. Публика приветствовала Фердинанда бурными аплодисментами. Он, в голубом, расшитом золотом камзоле и тесных, доходящих до колен рейтузах, обтягивавших его полные короткие ноги и круглый, гордо выставленный напоказ живот, кивал головой и разводил в стороны чуть приподнятые вверх, округлённые руки, возвращающие благодарному народу его вековые традиции.

Громкая, маршевая музыка возвестила начало шествия участников представления. Первым вышагивал матадор — тот, кому предстоит завершить бой, нанеся быку последний, смертельный удар. Рядом, отставая на какие-то полшага — верные, готовые в любой момент прийти на помощь, ассистенты. Гибкие, тренированные, затянутые в узкие светлые рейтузы, подчёркивающие силу и стройность ног, короткие, не доходящие до талии, расшитые серебром камзолы, натянутые на широкие прямые плечи... они кланялись королю и приветствовали публику, обещая всем своим видом быструю и изящную победу над взбесившимся зверем.

Публика захлёбывалась от восторга; ещё бы — знаменитый Хосе Дельгадо, прозванный в народе Пепе Илло, лучший матадор, столько лет пребывавший в вынужденном забвении, опять на арене и в наилучшей форме. Виват, Пепе!

Вслед первой группе будущих победителей появилась вторая — гордо восседающие на закованных в яркие защитные доспехи лошадях, пикадоры. Их задача — не забить быка насмерть, но раззадорить, «разогреть», причинив боль воткнутыми в загривок острыми пиками, заставить атаковать, показать свою силу и боевой азарт. Не демонстрировать же публике унылый бой с ленивой, полусонной коровой. Виват, доблестным пикадорам!

Шествие замыкали многочисленные, нарядно одетые музыканты и работники сцены, готовые в любой момент поддержать и защитить главных героев. Виват музыкантам и работникам сцены!

Публика ликовала. Дамы размахивали разноцветными платками, мужчины подбрасывали в воздух шляпы, подпевая бравурной мелодии марша, а я... я ждала самого главного участника события. Я ждала быка.

Барабанная дробь, с грохотом распахнувшиеся створки ворот и он, громадный, чёрный с белыми, завернувшимися к небу рогами, вылетает из своего загона на арену, думая, что вырвался на свободу. Остановившись на полпути, бык замер, широко расставив мощные передние ноги, и поднял удивлённые глаза к публике: «Кто они, почему они здесь, и зачем мне столько врагов?»

«Виват, бык!», — мысленно произношу я, — «Да поможет тебе бог».

Первая терция началась!

Доля минуты на размышление, и первый враг, тореро с «капоте» — большим, тяжёлым розовым плащом, уже начинает свои блестяще отточенные пируэты — Он вызывает быка на себя, выставляет вперёд капоте и отводит назад противоположную ногу. Бык атакует.

Маэстро вращает зверя по кругу, фиксирует на месте, дразнит плащом, подзадоривая к новой атаке. Они враги и партнёры, их движения подобны азартному танцу, и уже не понять кто ведущий, а кто — ведомый. Тореро проносит капоте над своей головой, разворачивается лицом к быку и завершает первую серию пируэтов, первую веронику. Трибуны разражаются аплодисментами.

Этот танец партнёры повторяют ещё дважды, каждый раз с нарастающим темпом и мастерством, изматывая, и заряжая друг друга.

Трубы возвещают вторую терцию — выход пикадоров. Тореро может передохнуть, а бык... он обязан бороться дальше.

Конный пикадор, всё это время находившийся за пределами внешнего круга, мчится к разъярённому животному, отвлекая его внимание на себя. Встреча, атака... кто враг — человек или лошадь? Острые рога вонзаются в защищённый доспехами лошадиный бок, а всадник... он, пользуясь своей недоступностью, артистично изгибается и загоняет две острые пики в беззащитный загривок всё перепутавшего зверя. Вот это обман! Вот это коварство! Быку больно, он в ярости, он жаждет реванша, но ему доступна только лошадь. Её нужно перевернуть, погрести под ней седока и безжалостно растоптать обоих! Бык снова и снова бросается на ни в чём не повинную лошадь, расплачиваясь новыми кровавыми ранами за такое естественное всему живому желание — отомстить за унижение и боль... Обезумевший бык мечется по арене, неся на шее, как терновый венец, острые цветные пикарды, из-под которых струится тёмная, густая кровь.

И опять трубы и барабанная дробь, возвещающие последнюю терцию, терцию смерти.

Пепе Илло, держа мулету и шпагу в левой руке, правой снимает шляпу и направляется к королевской ложе. Всем ясно — свою победу он посвящает королю. Рука вытянута, непокрытая голова склонилась в низком поклоне, короткая посвятительная речь... и шляпа летит через плечо на арену... стон ужаса на трибунах — шляпа упала дном вверх! Ближайший помощник подскакивает к шляпе и переворачивает её — предзнаменование должно сулить удачу. Вперёд, Пепе, всё будет хорошо. Бык измотан и тяжело ранен. Победа сама идёт тебе в руки.

Маэстро, великий артист, выбрасывает вперёд мулету, небольшой красный плащ, натянутый на деревянную палку, перед самой мордой быка, приводя его в ещё большее бешенство. В какой-то момент кажется, что инициативу перехватил зверь: он нападает, преследует матадора, а тот, предугадывая каждое движение, отступает, чтобы через секунду вновь перейти в наступление. Это был бешеный танец Пасадобль, дуэль двух титанов, уважение к силе противника и всё же — не на жизнь, а на смерть.

И вот он, этот страшный миг — бык, запутавшийся рогами в мулете, голова наклонена вниз, передние ноги вытянуты слегка вперёд и маленький треугольничек между лопатками, прикрывающий бычье сердце, открыт для удара шпаги, давно ждущей своего часа. Пепе изгибается дугой и заносит оружие...

Что это? Бык из последних сил делает рывок в сторону живота матадора и, ткнув его рогом, валит на землю. С трибун несётся испуганный вой.

Тело, за секунду до этого танцевавшее бешеный Пасадобль, лежит ничком на жёлтом песке арены. Под его животом растёт и набухает яркое красное пятно.

Пепе, это ты должен был сейчас мчаться вдоль трибун, потрясая боевыми трофеями — ушами и хвостом, срезанными с мертвого быка, это для тебя должна была греметь победная музыка, но коррида — это судьба, и твоя шляпа упала сегодня не той стороной.

Победителем вышел Бык, и это он мчится по кругу арены, развевая боевыми трофеями — пронзившими шею цветными пикардами. Сегодня они — его корона, его лавровый венец. Он обречён, ему не будет пощады, это последние минуты его жизни, последние минуты его славы. Бык, я горжусь тобой, я счастлива.

Домой мы вернулись молча. Филипп тревожно заглядывал мне в лицо, но я не падала в обморок, не требовала нюхательной соли и не прижимала кружевной платочек к трясущимся губам. Я просто молчала. Через час, решив, что опасность миновала, он заговорил, нежно поглаживая мне руку:

— Прости, малыш, я был не прав. Нельзя было заставлять тебя, в твоём состоянии, присутствовать на таком представлении. Как ты себя чувствуешь?

— Ничего страшного. Всё обошлось. А что с ним будет дальше?

— Ты имеешь ввиду Пепе? Мне сказали, что рана не смертельна. Король послал к нему одного из лучших придворных врачей. Так что надежда есть.

— А что будет с быком?

— У него надежды нет и быть не может. Думаю, он уже мёртв.

— А как же честная дуэль? Ты говорил, что каждый имеет право на победу.

— Да, на победу, но не на жизнь. Это разные вещи.

— А где же справедливость?

— Видишь ли, тут дело не в справедливости, а в безопасности. Я не большой специалист по корридам, но знающие люди говорят, что бык, переживший бой, сохраняет в памяти на всю жизнь не только приобретённый опыт, но и ненависть к людям. Он становится очень агрессивным, а значит, опасным. Поэтому его не оставляют в живых.

Да, этот аргумент звучал вполне убедительно, и спорить было не о чём.

Все последующие дни коррида стояла в центре общественных интересов. Наш «дамский клуб» принимал горячее участие в судьбе несчастного Пепе. Врач сообщил, что жизнь его вне опасности, но выступать он больше не сможет.

— Бедняга. Он ещё так молод и так хорош собой! — печально вытягивала пухленькие губки баронесса Бильбаго, — как ему дальше жить? Вы знаете, что у него на плечах жена и трое детей?

— Я считаю, мы должны ему помочь, — решительно предложила контесса Родригес, — собрать деньги, или, ещё лучше, объявить лотерею в его пользу. Если мы активно возьмёмся за дело, можно обеспечить вполне приличную сумму.

— А у меня есть другое предложение, — вступила в дисскусию третья активистка, — можно обратиться с прошением к королю о выделении Пепе Ильо пожизненной пенсии. Я считаю, он её заслужил.

— Да, — глаза контессы возбуждённо заблестели, — мы вообще могли бы основать фонд поддержки пострадавших в бою тореодоров. Благотворительность всегда была женской епархией, мужчинам такие мысли вообще никогда не приходят в голову.

Последняя идея вызвала всеобщее одобрение. Ещё бы — мы опять оказывались умнее и тоньше наших мужей. Предложения сыпались, как из рога изобилия. Через час проект фонда был готов, и все занялись обсуждением кандидатур в учредительный комитет.

— Графиня, — глаза баронессы радостно обратились в мою сторону, — я считаю, Вы — просто находка для нашего комитета. Ваша молодость, энергия, умение быстро находить нужное решение — это то, что совершенно необходимо для успешного проведения работы. Вы, конечно же, согласны со мной? — она пробежалась взглядом по кругу сидящих в удобных креслах дам, встретив в каждом лице радостное и безоговорочное одобрение.

Единогласное признание такого количества достоинств подействовало на мою честолюбивую душу освежающе. Да, я действительно очень чувствительна к похвале, но не ко всякой. Комплименты моей молодости, свежести и привлекательности либо смущают, либо оставляют равнодушной. Чем тут гордиться? Молодость и свежесть быстро пойдут, оставив после себя побледневшую, вялую кожу, пару портретов и сочувственные взгляды окружающих: «Да, когда-то она была действительно недурна». Красота... разве это моя заслуга? Это подарок судьбы, доставшийся мне совершенно случайно, не потребовав ни усилий, ни напряженной работы. Красота — это творчество природы, пусть она им и гордится.

По-настоящему радовала лишь похвала моих знаний, умения мыслить, быстро схватывать суть и придумывать нестандартные решения, так как за этим стоял мой многолетний, усердный труд.

Я спешно начала соображать: «А почему бы и нет? Благотворительная деятельность не может помешать карьере моего мужа; ею так или иначе занимаются все светские дамы, и потом... нельзя же всё время выскальзывать...». Мой рот уже приоткрылся для согласия, но...

Уверенный, низкий голос Долорес перевернул все планы: «Разве так можно, уважаемые дамы. У графини сейчас совсем другие заботы! Ещё пару месяцев, и ей будет не до нас. Я считаю, что с общественной деятельностью ей лучше обождать», — и, умильно посмотрев на меня, добавила, — «Милочка, Вам нужно беречь силы. Вы так хорошо сказали о нашем самом важном в жизни предназначении».

Столь же умильно поблагодарив её за заботу о моём здоровье, я предалась размышлениям: «А чем, собственно, мешало ей мое присутствие в этом дурацком комитете?»

Прощаясь, маркиза нежно потрепала меня по плечу и прочирикала в самое ухо:

— А Вы не хотели бы пригласить меня завтра на чай? Давно хотелось посмотреть коллекцию картин Вашего мужа. Вы заинтересовали меня его Веласкесом».

День спустя мы сидели за маленьким столиком на открытой террасе, густо обвитой плющом, кокетливо украсившим себя крупными ярко-красными цветами. Одна из чашек тонкого костяного фарфора, поймав случайно пробившийся лучик, светилась изнутри, отбрасывая на скатерть золотистую тень.

Маркиза уже успела повосхищаться замечательными портретами предков, установить схожесть Филиппа с дедом по материнской линии, выпить две чашки чая с моим любимым вишнёвым вареньем, а я... я гадала над истиной причиной её визита. Поболтав ещё пару минут о погоде, она перешла к делу:

— Вы, похоже, вчера слегка обиделись на меня? Я так решительно отвела Вашу кандидатуру на выборах в учредительный комитет... но, знаете... я хочу сказать, что у меня была на то веская причина.

— Нет, что Вы, я не обиделась, скорее, удивилась, — гордость не позволила сознаться, что всё же обиделась.

— Видите ли, с этим комитетом всё не так просто. Сомневаюсь, что его Величество одобрил бы эту затею.

Долорес задумчиво переставила чашку подальше от края стола, обрисовала пальцем контур золотистой тени и, собравшись, наконец, с мыслями, продолжила свои объяснения:

Король, хоть и послал одного из своих лучших врачей к Пепо, на самом деле очень рассержен проигрышем. Эта коррида замышлялась как праздник победы над французами. Бык должен был символизировать униженного, разбитого Наполеона, а матадор — победителя Фердинанда. А что из этого получилось? Выиграл бык. Фердинанд очень суеверен, и боюсь, истолковал это, как дурное предзнаменование: освобождение Испании от французов — лишь короткая передышка. Наполеон скоро снова усядется на наш трон, а короля ждёт новое изгнание! Он запретил даже напоминать ему об этой корриде, а значит идея с фондом и комитетом сейчас совсем неуместна. Вам не следует ввязываться в эту историю. Надеюсь, Елена, Вы больше не сердитесь?

— Нет, наоборот, очень благодарна. Я, честно говоря, не уловила этой связи и готова была принять предложение.

— Я это заметила, потому и оборвала дискуссию..., хотя, возможно, слишком резко.

Долорес с любопытством заглядывала мне в лицо. Она, как когда-то отец, объяснив очередную взаимосвязь явлений, наслаждалась произведённым эффектом, а потом задала вопрос:

— Ну что, теперь Вам всё понятно?

— Да, с реакцией его Величества — всё. Только вот с символами — не очень. Почему именно бык символизировал Наполеона? Бык боролся один, а у Наполеона была целая армия. Бык не причинял людям никакого зла, он даже не хищник, он простой травоядный?

— А Вы вспомните греческую мифологию о быке Минотавре, ежегодно пожиравшем человеческие жертвы. Так и Наполеон. Он был для нас Минотавром, пожиравшим не только наших людей, но наше достоинство и традиции. Фердинанд стал, пользуясь этой аналогией, Тесеем, уничтожившим зло. Вот и вся символика.

Мы выпили ещё по чашке чаю, поболтали о всякой ерунде, и моя гостья удалилась. Наш разговор напомнил мне пирог с начинкой; сверху и снизу — вязкое тесто, а посередине суть, истинная цель сегодняшнего визита.

Её объяснение вызвало целую бурю мыслей в моей несчастной голове. Сколько разных трактовок можно дать одному и тому же событию! Для меня коррида — это избиение. На потеху публике группа негодяев бьёт одного, того, кто им лично не причинил никакого зла. Они избивают его по очереди: первый, что бы потешиться и обозлить, второй — слегка покалечить, а третий — добить до смерти. Для меня бык символизировал молодого ювелира, которого били и унижали только за то, что он еврей. Они не повредили его тела, они просто изломали ему жизнь и покалечили душу.

Для короля коррида — это война, где бык — Наполеон должен быть наказан за все беды, причинённые не только Испании, но и Фердинанду лично. Пять лет назад император морально избил, унизил молодого, неопытного наследника престола, лишил трона и отправил в изгнание. Представляю, как страстно желал Фердинанд отомстить обидчику, расквитаться с ним и восстановить свою честь!.

Для публики — это торжество силы и мужества воинов, побеждающих зло. Боже, как много значений у одного и того же события, как много сторон у одной и той же медали!

Но почему среди всей этой массы народа, заполнявшей в тот день трибуны, я была единственной, кто сочувствовал быку? Ответ на этот, казалось бы, непростой вопрос лежал на поверхности. Прости, мудрый ювелир с изломанной душой, ты научил меня очень многому, но твоё последнее наставление я не смогу исполнить. Родиться еврейкой, прожить первые девять лет среди отверженных, а потом всё забыть и родиться заново... Нет, это невозможно. Я — бык, побывавший в бою.

Папа, ты учил искать истину посередине, но где лежит она, эта середина, если у каждого в прошлом своя коррида?

Вечером мы, как всегда, обменивались впечатлениями прожитого дня. Накануне Филипп вернулся домой поздно, чем-то озабоченный и уставший, поэтому все новости, накопившиеся за два дня, пришлись на сегодня. Я рассказывала всё по порядку: о пенсии и лотерее для Пепе Ильо, об организации фонда поддержки пришедших в негодность тореодоров и о выборах в учредительный комитет.

По ходу моего рассказа брови Филиппа то взлетали вверх, то изгибались дугой, но глаза отсутствовали. Казалось, мысленно он пребывал где-то в другом месте и в другом времени. Лишь при упоминании об отводе моей кандидатуры, предпринятом Маркизой с такой стремительной уверенностью в своей правоте, он очнулся.

— Ну-ка, повтори этот эпизод ещё раз и постарайся точно вспомнить слова и выражение её лица.

Я, кожей ощутив беспокойство мужа, старательно повторила всю сцену, сосредоточившись на нюансах и подробностях.

— А ты знаешь, почему маркиза себя так повела? — похоже, в Филиппе проснулся придворный дипломат.

— Вчера я этого не поняла, и, честно говоря, даже слегка обиделась, но прощаясь, она напросилась ко мне на чай, поэтому обиду пришлось отложить на потом.

— И что же случилось потом?

— Сегодня Долорес объяснила причину своей поспешной реакции. Она сказала, что король очень расстроен поражением матадора и ему не понравилась бы наша инициатива.

Филипп с интересом выслушал версию маркизы о королевском суеверии, отхлебнул вина из своего любимого хрустального бокала и, одобрительно похлопав меня по руке, весело рассмеялся:

— Ну что, Гусь, поздравляю с успешным началом шпионской деятельности!

— И что же я такого важного нашпионила?

— А я последние три дня практически не встречался с королём и об его отношении к итогам корриды не был проинформирован, а ты всё разнюхала и своевременно доложила, — в его голосе чувствовалась издевка.

Опять эта непонятная реакция — то ли ученица слишком глупа и делает из мухи слона, то ли сведения и в самом деле полезны, но гордость не позволяет ему это признать. Эти мысли слегка царапнули моё самолюбие и улетели: сейчас не время для мелочных разборок. Важнее узнать его мнение о Долорес: похоже, в ближайшее время наши частые встречи неизбежны.

— А как ты думаешь, зачем ей понадобилось меня предупреждать?

— Чтобы ответить на этот вопрос, нужно кое-что знать об этой даме. Она умна и энергична, но никогда не плетёт самостоятельных интриг. Маркиза — преданный и самоотверженный страж интересов своего непотопляемого мужа. Вчера у неё была возможность тебя чуть-чуть подставить. Действительно только чуть-чуть, потому что Фердинанд очень снисходителен к женской инициативе, и в государственном преступлении вас никто не обвинил бы. Просто в его памяти остался бы лёгкий осадок, связанный с твоим лицом, а это ни тебе, ни мне не нужно. Интересно другое. Почему маркиза не воспользовалась этой возможностью?

— И как ты думаешь, почему?

— А не воспользовалась она ею потому, что им, ей и её мужу, это сейчас не нужно. Это значит, что в данный момент я не стою у него поперёк дороги, и в его присутствии король не высказывал в мой адрес особого недовольства. Всё очень просто. А ещё, могу предположить, к тебе лично она относится с определённой симпатией, иначе не стала бы утруждать себя такими подробными объяснениями. Вот и вся дипломатия, малыш. Думаю, на сегодня хватит.

К концу вечера у меня сильно разболелась голова. Я чувствовала, что безумно устала от сложных переплетений дворцовой жизни. Надводные и подводные течения, чужие амбиции, приоритеты... Неужели придётся посвятить этому всю жизнь? Как хочется домой, к папе и к бабушке. Лучше плести вместе с Элеонор чудесные венецианские кружева или вышивать розы с повисшими на лепестках капельками росы, чем размышлять о суеверии его Величества или собачьей преданности маркизы её антикварному мужу. Неужели Филиппу всё это действительно интересно?

Несколько месяцев назад он отклонил моё предложение покинуть Испанию, чётко объяснив смысл своей жизни: движение, риск, служение высшим целям, возможность воздействовать на ход истории... Всё остальное — скука и бессмысленное прозябание. Но нужен ли такой смысл жизни мне? Стать с годами второй Долорес — просидеть всю жизнь на страже честолюбивых амбиций фанатично увлечённого политикой мужа и умереть с сознанием добросовестно выполненного долга? Стоило ли ради этого приходить в мир, полный чарующей красоты, роскошного торжества цветущих деревьев и опьяняющей душу музыки?

Сложный вопрос, на который, похоже, мне предстоит отвечать всю оставшуюся жизнь.

Следующую неделю, сославшись на головокружение и общую слабость, я просидела дома, с наслаждением вышивая чепчик для живущего во мне маленького человечка. Почему-то мысли всё время крутились вокруг Элеонор. Живя дома, я никогда не принимала её всерьёз, интуитивно почувствовав и переняв пренебрежительное отношение к ней папы и бабушки.

Она, не вникая в дела и интересы семьи, жила в ней своей отдельной жизнью. Моё появление Элеонор встретила спокойно и равнодушно, не проявив ни симпатии, ни протеста. Я была очередным решением семьи, принятым без её участия. Порученные мужем и свекровью занятия со мной — музыкой, вышиванием и светскими манерами — она выполняла со свойственной ей добросовестностью, как когда-то это делал мой старший брат по принципу: «Часа в день будет достаточно». Мы прожили все эти годы, почти не соприкасаясь друг с другом, но почему-то сейчас именно к ней, почти чужой женщине, всё чаще возвращались мои мысли. Чем занималась она в свободное время? Готовя уроки по математике, я слышала, как Элеонор часами разучивала какую-нибудь музыкальную пьесу, и, повторяя по многу раз одну и ту же фразу, добивалась максимальной выразительности. Однажды, заинтересовавшись этими упражнениями, я проскользнула к ней в комнату. Она, раскрасневшаяся, с блестящими глазами сидела за роялем, и, забыв обо всём, творила. И хороша она была не заученной красотой, а натуральной.

В другой раз я застала её в парке за рисованием. Она, несколько смутившись, отложила кисти и вопросительно посмотрела в мою сторону:

— Ты хотела меня о чём-то спросить?

Я украдкой бросила взгляд на картинку. Часть её была то ли размыта, то ли смазана. Заметив моё недоумение, Элеонор, смутившись ещё больше, пояснила:

— Да, вот уже целый час пытаюсь уловить цвет этой плавучей лилии, но солнце все время движется и меняет её, и каждый новый момент нравится мне больше предыдущего. Никак не могу остановиться.

Месяц спустя она показала мне готовый гобелен, сплетённый по этому рисунку — лилия, как живая, плыла и покачивалась на солнце. Элеонор выбрала своим предназначением красоту. Она хранила её творчески и с любовью, оставаясь при этом абсолютно равнодушной к куполам своего мужа. Охотно пела и играла для чужих, любила блистать в обществе, а дома... дома жила своей отдельной от всех жизнью, не требуя ни признания, ни похвалы.

Сделав последний стежок, я потянула чепчик к губам, собираясь откусить нитку, но, вовремя вспомнив поучения Элеонор, аккуратно отрезала её ножницами. В этот момент что-то внутри меня вздрогнуло и едва заметно потянулось. Это совершенно новое ощущение заставило насторожиться; неужели маленький человечек ожил и зашевелился! Бабушка в своих подробных письмах предупреждала об ожидавшем меня сюрпризе: «Скоро он начнёт свою самостоятельную жизнь. Детка, не пропусти этот важный момент. Его первое движение — это начало ваших будущих отношений, это первое слово, обращённое к тебе».

Боже, сегодня это чудо свершилось! Мой ребёнок впервые дал о себе знать — слегка ткнув кулачком в живот, он сладко потянулся, перевернулся на другой бок и, утомлённый первым самостоятельным усилием, снова заснул.

Я вспомнила о поисках смысла жизни, мучивших меня ещё час назад, и улыбнулась: зачем искать то, что уже существует. Малыш сам решил все мои проблемы, ткнув кулачком в живот, как это делала когда-то в детстве моя старая, замызганная кукла.

Он заставил меня на долгие месяцы забыть о дворцовой дипломатии, хитростях Долорес и чужих корридах. Какое значение имеют все эти глупости в сравнении с тем, кто живёт во мне?

С этого дня жизнь приобрела новый смысл и новые краски. Я воспринимала мир за двоих: музыка, солнечные блики на траве, аромат свежескошенного сена... Какое счастье постоянно иметь при себе маленького человечка, разделяющего каждое движение твоей души, откликающегося на нашу общую радость или печаль лёгкими толчками и потягиваниями. Филипп принял мою добровольную отставку с должности внештатного разведчика по особым поручениям без возражений. Его глаза сияли радостью, он постоянно прикладывал руку к моему животу в надежде уловить загадочные знаки внимания, но маленький упрямец, чувствуя близость отца, забивался в самый дальний угол своей норки и затихал. Пока что он хотел принадлежать только мне.

Было совершенно не важно, кто появится первым — мальчик или девочка, главное, что потом будут и те и другие. Мы разглядывали портреты предков, подбирая нашему ребёнку самый красивый нос, глаза и губы, потому что ему предстояло стать самым привлекательным и умным из всех людей, живших когда-либо на земле. Единственным условием моего мужа были голубые глаза, которые обязательно должен унаследовать один из детей.

Однажды, сидя в библиотеке, я случайно засмотрелась на изображение Пана с маленькими рожками и кривыми козлиными ногами. Филипп, проворно выскочил из кресла и загородил спиной картину:

— На это тебе нельзя смотреть — ещё не дай бог родишь мужика не только с рогами и копытами, но ещё и вечно пьяного.

— А что, такое бывает?

— Твоя бабушка считает, что ребёнок может перенять облик того, на что беременная женщина слишком часто заглядывается.

— Ладно, бабушка знает, что говорит. Идём, покажу, на что теперь буду всё время смотреть, только закрой глаза.

Филипп послушно закрыл глаза, и я подвела его к зеркалу.

— А на это можно?

Он распахнул глаза и, наморщив лоб, уставился на своё отражение.

— Нда... могла бы выбрать что-либо поинтереснее... Но, во всяком случае, лучше, чем Бахус — без хвоста и почти всегда трезвый.

Дни стремительно улетали в прошлое, а тело становилось всё бесформенней и круглее. Часто, оставшись одна в комнате, я с раздражением смотрела на непомерно большой живот, ставшие одутловатыми щёки и губы. Вернётся ли всё это в нормальное состояние, или я навсегда, как мама, потеряю свою привлекательность, став расплывшейся и неуклюжей. Однажды рискнула задать этот вопрос Филиппу:

— А что, если я навсегда останусь такой страшной?

Он в своей всегдашней манере ответил очередной шуткой:

— А я успел уже обо всём позаботиться — заказал огромное шёлковое покрывало, куда горничная будет тебя ежедневно заворачивать. Красивый рисунок, отвлекая на себя внимание любопытных, скроет необратимые изменения облика его обладательницы. Представляешь, какая экономия на платьях!

К сожалению, в последние месяцы я стала очень обидчивой. Вот и сейчас, слёзы, спрятанные обычно глубоко под кожей, вырвались из глаз бурным солёным потоком.

— Тебе хорошо, ты такой же красивый, как всегда, а я... я стала похожа на дойную корову с тупыми глазами и широким носом! Я с трудом переваливаюсь на распухших ногах, а ты ... ты ещё смеёшься!

Слёзы градом катились из глаз, а Филипп, впервые увидев такие потоки, почему то испугался, резко дёрнул вверх подол платья, схватил обеими руками мои располневшие ноги, долго нажимал на них пальцами, изучая остающиеся после нажатия вмятины и тревожно заглядывая мне в лицо.

— Что случилось, что ты изучаешь?

Ничего страшного, всё нормально. Давай отнесу тебя в постель. Отоспись и успокойся.

Он поднял всю эту тяжесть на руки и осторожно понёс в спальню.

Я лежала в кровати, закутанная в два одеяла, и пыталась отгадать причину его страха. Почему Филиппа так испугали мои ноги? Надо будет завтра написать бабушке, пусть объяснит.

Но написать письмо я так и не успела. Пару дней спустя бабушка собственной персоной уже решительно переступала порог моей комнаты. Она нежно расцеловала нас обоих, долго и внимательно изучала моё лицо, прикладывала руки к животу, радуясь ответным толчкам человечка, велела пройтись по комнате, а потом показать ноги, деловито задала полторы сотни вопросов и, наконец, вынесла заключение:

— Ты сынок, — она нежно потрепала Филиппа по щеке, — страшный паникёр, как впрочем, и все мужчины. Твоя жена совершенно здорова, и беременность её протекает вполне нормально. А ноги опухают у всех. Попробуй сам поносить такую тяжесть. И лежать целый день в постели беременной женщине незачем, это же не болезнь какая-нибудь. Наоборот — двигаться, дышать свежим воздухом, есть побольше свежих фруктов, и радоваться жизни. Тогда и ребёнок родится здоровым и спокойным. Ничего, знания приходят с опытом. В следующий раз не будешь так сходить с ума.

Бабушка выгнала меня из тёплой постели и повела на прогулку.

— Покажи твой самый любимый уголок в парке.

Я грустно вздохнула и созналась, что любимого здесь нет:

— Понимаешь, здесь всё не наше; чужой дом, чужая мебель, чужой парк. Это временное пристанище, предоставленное нам королём на неопределённый срок, и менять в нём что-либо по своему вкусу не имеет смысла. Мы живём здесь, как в гостях.

Бабушка спокойно шла по дорожке, усыпанной розовыми и белыми цветочками олеандра, вдыхала пряный запах петуньи и гладила мою руку.

— Девочка, как быстро ты стала взрослой. Никогда не забуду твоё первое утро в нашем доме. Я точно так же взяла тебя за руку и повела в парк... а ты... ты всё время отворачивала голову и часто моргала ресницами, стараясь сдержать слёзы. Думала, чужая старуха всё равно ничего не понимает и не замечает. А теперь я радуюсь предстоящей встрече с правнуком. Вот уж не надеялась до такого дожить.

Я обняла бабушку за талию и уткнула нос в её тёплое плечо. Оно пахло совсем не так, как мамино, но и этот, за столько лет ставший родным запах, действовал успокаивающе на мои взбудораженные нервы. Да, жизнь с Филиппом — это всё что угодно, только не уют и покой. Он не даёт расслабиться ни на минуту.

Последние недели пролетели незаметно. Человечек, яростно барабанил меня в живот. Наконец, настал день, когда это нетерпеливое существо начало прорываться в большой мир. Бабушка уверенно руководила процессом: она давала мне точные инструкции, когда надо глубоко дышать, активно помогая его движению, когда можно расслабиться, предоставив инициативу мудрой природе. Всё было бы хорошо, если бы не мой любимый муж. Он стоял с зелёным лицом и трясущимися руками цеплялся за спинку кровати. Точно так же, как я год назад умирала от ужаса, глядя на его распухшую, рваную рану. И точно так же, как он тогда, взмолилась о пощаде:

— Милый, выйди, пожалуйста. Подожди в соседней комнате, мы скоро закончим.

Он выскакивал за дверь, но через пару минут опять возвращался, требовал дать ему какое нибудь задание, цепляясь за меня огромными, переполненными ужасом глазами.

Наконец бабушка не выдержала, решительно обняла его за плечи и повела к двери:

— Сынок, перестань, наконец, болтаться под ногами и паниковать. Уйди и займись чем-нибудь полезным.

— А что может быть сейчас для вас полезно?

— Всё что угодно. Сходи, погуляй, поезжай на охоту, засядь в ближайшем кабаке, и напейся до полусмерти... Всё что угодно, только что бы тебя в доме не было!

Закончив свою речь, она убедительно вытолкала бедолагу из комнаты и плотно заперла дверь.

Борьба за освобождение человечка продолжалась долго и изнурительно. И наконец, когда силы мои были уже на исходе, комната взорвалась громким, победным писком. Моя дочка, вырвавшись на свободу, торжественно и властно сообщала о своём появлении.

При первых звуках этого писка в комнату ворвался Филипп. Он не поехал на охоту и не напился в ближайшем кабаке. Всё это время был рядом и, как он потом сознался, помогал нам своими молитвами:

— Прости, но ничего более полезного мне не пришло в голову.

Мы с любопытством разглядывали нашу девочку. Длинненькая, с тёмным пушком на круглой головке и смугловатой кожей, она казалось точной копией Филиппа. Наша малышка родилась полноценной испанкой, с крошечными узенькими ладошками и длинненькими тонкими ножками. В ней не было ничего ни от «меченых» детей моей прабабушки, ни от ширококостных, коренастых родственников мамы. Она продолжала энергично размахивать ручонками, не осознавая, что её борьба за свободу закончилась окончательной и необратимой победой.

Смешно повторять избитые истины, но дети растут действительно слишком быстро. Нашей дочке уже три месяца, она приветствует нас чарующей улыбкой и большущими, папиными глазами. Мы назвали её красиво и звонко — Франческа — в честь матери Филиппа. Пусть это имя принесёт ей счастье.

Я всё время таскала её на руках, как большую подвижную куклу, могла часами разглядывать крошечные ладошки, перебирать пальчики на ногах, нашёптывать в ушки ласковые слова и ревниво подсчитывать улыбки, которые она подарила не мне. Теперь она принадлежала всем одинаково.

Дом был полон гостей: папа, бабушка, Элеонор... Боже, какое это счастье, когда так много людей радуется появлению нового человечка, когда он всем нужен и всеми любим! Это очень хорошее начало!

Филипп был великолепным, нежным отцом. Он, как и я, часами играл с нашей общей большой куклой, смешил её забавными гримасами, напевал детские песенки, придуманные им прямо на ходу, а я не могла забыть его позеленевшее от страха лицо и трясущиеся руки.

Как это возможно? Как мог боевой генерал, обязанный сохранять хладнокровие и самообладание в минуты опасности, струсить и запаниковать при виде обычных женских родов? Пару месяцев спустя я не выдержала и задала этот вопрос бабушке.

— А ты не сравнивай несравнимое. На поле боя в опасности все, у всех равные шансы на жизнь и на смерть. Там речь шла о собственной жизни, а здесь... здесь — о твоей. Он боялся тебя потерять. Ты же знаешь, что его мать скончалась при родах.

— А разве я была в опасности? Почему его настолько испугали мои ноги, что он срочно запихал меня в постель и послал за тобой?

— Ты не была в опасности. Всё дело в его памяти. Его мама с самого начала очень плохо переносила вторую беременность, а к концу так распухла, что её вообще было не узнать. А ноги... они стали просто слоновыми. Ей нельзя было рожать второго ребёнка, ей и Филипп-то с трудом дался.

— А ты что, видела её тогда?

— Не только видела, но и при родах помогала. Её матери, моей близкой подруги, уже не было в живых, а Франческу я знала с детства. Она ведь была моей крестницей. Когда ей стало совсем плохо, она и её муж попросили меня приехать... Выглядела она просто ужасно.

Родить-то бедняжка ещё смогла, но организм был так ослаблен тяжёлой беременностью... В общем, она умерла, так и не увидев ребёнка. О Филиппе мы в тот момент просто забыли и не заметили, что мальчик, забившись в самый дальний угол, всё это время просидел в комнате. Только после её смерти я обратила внимание на тихие попискивания и всхлипы. Ребёнок лежал в углу, свернувшись калачиком, и скулил, как маленькая, всеми забытая собачонка...

— Какой ужас! Как же он всё это пережил?

— Не знаю. Я за него очень боялась, но он как-то со всем этим справился. Говорят, детские раны быстро заживают, хотя я, честно говоря, в это не очень верю.

— Я тоже.

Бабушка испуганно вскинула на меня свои тёмные глаза, несколько минут помолчала, а потом резко сменила тему:

— Поэтому-то Филипп и запаниковал. Увидел твои слегка припухшие ноги и губы и испугался, но на поле боя, и в этом ты можешь быть абсолютно уверена, он вёл себя по-генеральски. Тебе не пришлось бы за него краснеть.

В этот момент в комнату влетел Филипп с Франческой на руках. Его лицо сияло от гордости:

— Вы только посмотрите на неё! У нас совершенно гениальный ребёнок!

Он посадил малышку на колени лицом к себе и хлопнул в ладони. Она повторила его движение и расплылась очаровательной улыбкой. Восхищённый отец вытянул вперёд указательный палец, и она, ухватив его двумя ручонками, решительно потянула себе в рот.

В метре от меня сияло счастьем лицо молодого мужчины, а где-то позади, в дальнем углу комнаты скулил, свернувшись в клубочек, восьмилетний ребёнок, только что потерявший свою маму. Милый, родной мой! Как болит за тебя сердце. Почему так жестоко обошлась с тобой твоя коррида!



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница