Я приду снова Пролог



страница5/12
Дата22.04.2016
Размер3.42 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава 8

Первые недели семейной жизни я, как растение, пересаженное на чужую почву, грустила и чахла. Филиппу хотелось, что бы я полюбила его дом так же, как любил его он; показывал старинную мебель, выполненную по индивидуальным заказам лучшими мастерами прошлого века, объяснял уникальную технику изготовления орнаментов, собранных из крошечных кусочков особо ценных пород дерева:

— Смотри, каждая порода имеет свой цвет и структуру, а все вместе они создают настоящую картину. Только она тоньше и теплее, чем написанная маслом. Наклонись поближе... чувствуешь, они всё ещё хранят свой живой аромат... А этот прелестный маленький комод, выложенный перламутром! Какие дивные пропорции! А стол на стройных резных ножках!

Я послушно наклонялась, нюхала старый шкаф, гладила стройные резные ножки и ничего не чувствовала, кроме раздражения. Зачем мне эти старые вещи, привезённые в дом сто лет назад чужими людьми?

Зачем мне бесконечные портреты родственников? Филипп часами водил меня по залам, подробно рассказывая о каждом предке в отдельности, об их заслугах перед королями и отечеством... Галерея чужих надменных лиц, не вызывающих ни малейшей симпатии!

Филипп чувствовал мой внутренний протест, и в его больших, тёмных глазах на многие месяцы поселились вопрос и разочарование.

Меня мучила совесть, но, ни шкафы, ни героическое прошлое предыдущих поколений, ни... «супружеские обязанности», о которых, мучительно краснея, рассказывала бабушка, не занимали в эти недели моих мыслей. Я постоянно искала следы женщины, в которую был влюблён мой муж. Кто она, где, что он с ней сделал? Если она была кухаркой или горничной, то в доме остались её подруги и родственники. Какими глазами они должны смотреть на меня, богатую наследницу, жизнь которой выстлана, как ковром, деньгами её родителей. Я вглядывалась в лица прислуги, ища в них следы досады и осуждения, но... находила лишь понимание и симпатию. Они знали меня с детства, когда, под опёкой и покровительством бабушки я гостила здесь целый месяц.

На светских приёмах было ещё хуже. Кто из молодых замужних дам вздрагивает и краснеет при виде Филиппа, из чьих задрожавших рук случайно падает веер, кто, гордо повернув к нам напряжённо выпрямленную спину, уходит в дальний конец зала?

Странно, но веера не падали из рук, и никто при нашем появлении не покидал зал. Женщины засыпали меня вопросами, мужчины — комплиментами, сочувственно улыбались ответам «невпопад» и дружно радовались, что на свете есть хотя бы одно правило, не допускающее исключений: красивое женское лицо говорит, прежде всего, о несусветной глупости его обладательницы.

Поздно вечером, когда то, чего бабушка советовала не замечать, оставалось позади, Филипп, подперев голову левой рукой, прорисовывал правой мои брови, нос, окантовку губ, и задавал вопросы, на которые не решался при дневном свете:

— Что случилось? Ты совсем разучилась смеяться. Тебе плохо со мной?

— Нет, конечно, нет. Всё хорошо, просто вся эта новая жизнь, новые люди... мне нужно немножко времени, совсем немножко...

Разве можно было сознаться, что я... неизлечимо отравлена ревностью?

Вот и всё! Случилось то, что рано или поздно должно было случиться. За завтраком, разбирая утреннюю почту, Филипп вскрыл очередное письмо. Напряжённо сведя брови, перечел его несколько раз, молча встал из-за стола и скрылся в своём кабинете. Он появился только к вечеру, почернев и постарев лет на десять:

— Знаешь, возникли непредвиденные осложнения. Мне нужно на пару месяцев уехать.

— А я? Я поеду с тобой?

Ответ прозвучал, как выстрел:

— Это невозможно. Я отвезу тебя на это время домой. Твоему отцу всё объясню сам.

В тот момент меня резануло слово «домой». Значит, все эти полгода я была здесь в гостях! И сегодня меня, как назойливого посетителя, вежливо выпроваживают за дверь, ссылаясь на головную боль хозяйки! Злость, перемешанная с обидой, поднявшись откуда-то из середины живота, ударила в голову и тяжёлой, тягучей массой растеклась по всему телу. Встать, спокойно выйти из комнаты... только бы он не заметил, как трясутся губы...

— Елена, не сердись. Я приеду за тобой так скоро, как только смогу, и тогда всё объясню.

— Когда мы выезжаем?

— Завтра утром.

Вечером, собирая вещи, я пыталась осознать своё новое положение. Кто я теперь? Жена в отставке или вдова при живом муже? Красивые платья, сшитые по моделям Элеонор, больше не понадобятся — они останутся здесь вместе со всеми подарками Филиппа. Пусть разбирается с ними сам; захочет — выбросит, захочет — передарит своей любовнице.

Почему у него не хватает смелости объясниться сейчас? Неужели потом будет легче?

И вот мы, как полгода назад, сидим вдвоём в карете, только на этот раз она движется в обратном направлении, в прошлое. Сегодня, как восемь лет назад, меня — «тяжёлое испытание», ненужную, старую вещь крутят в руках, не зная в какую кучу лучше отправить — «на выброс» или «на реставрацию». Так и не поняв, что с ней делать, относят на чердак, где годами хранится старое барахло. Принцип разумного хозяйства — пусть полежит до лучших времён, авось когда-нибудь пригодится.

Я сижу, вжавшись в угол кареты, и смотрю в окно. Тогда оно было залито дождём и залеплено дорожной грязью. Сегодня — режет глаза отвратительно яркое солнце. Филипп теребит мою руку, заунывно бубня что-то нечленораздельное:

— Милая, не переживай так, всё будет хорошо. Всего несколько месяцев, и мы опять будем вместе.

— Я должна знать сейчас, что случилось, куда ты так торопишься. Для меня это очень важно.

— Сейчас не могу, не имею права об этом говорить.

— Боюсь, что «потом» для нас уже не будет.

Спрятав занемевшую руку, я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Первая неделя моей новой жизни осталась позади. Роль жены, отправленной в изгнание, постепенно прирастала ко мне, как новая кожа, но не только душа, а всё тело протестовало против этого чужеродного вторжения; оно покрылось мелкими отвратительными волдырями и постоянно чесалось. Бабушка пыталась помочь ему какими-то примочками и компрессами, но оно отчаянно бунтовало, выбрасывая всё новые фейерверки зудящих, пунцовых прыщей.

Отец предлагал почитать новые книги, Элеонор завлекала плетением венецианских кружев, а повар — французским фрикасе из цыплёнка с грибами. Если бы они знали, как я им благодарна за помощь и сочувствие, и как меня тошнит только при одном виде этих проклятых кружев и фрикасе!

Я часами носилась по парку, проживая мысленно вновь и вновь каждый день, каждую минуту проведённую вместе с Филиппом. В какие-то дни выстраивалась чёткая картина под названием «Во всём виновата я сама»: скучная, скованная, неумная... холодная. Несколько дней спустя вырисовывался совсем другой сюжет: «Во всём виноват он»: лживый, честолюбивый, самовлюблённый, в вечной погоне за дешёвым успехом. Месяц за месяцем эти две версии ритмично сменяли друг друга: по четным дням недели был виноват он, по нечётным — я.

В один из таких дней, сидя в библиотеке и машинально расчёсывая сгибы локтей, я прочла название рукописи, лежавшей на папином столе: «история Инквизиции», а рядом — сборник отдельных листов под общим заголовком «Инквизиция без Маски»

Каждый испанец знал с детства, что нет в жизни ничего страшнее Инквизиции, но говорить о ней, а тем более писать...

Первые же строчки печатного текста поразили меня своей смелостью:

«Инквизиция является церковным Трибуналом, поэтому её строгость не соответствует проповедуемому католическими священниками духу смирения…

Жёсткие приговоры противоречат учению Иисуса Христа о всепрощении. Способ ведения судебных процессов попирает ногами основные права граждан. Инквизиция затормозила на многие годы развитие науки, культуры и экономики».

Дверь скрипнула, и на пороге показался отец. Он взглянул на бумаги, разложенные на столе, и смущённо улыбнулся.

— Ты получил это недавно?

— Ты права. Очень неосторожно оставлять такое на столе, когда по дому бегают два пронырливых глаза и любопытный нос.

— Можно мне читать дальше?

— Знаешь, мне бы не хотелось, чтобы ты читала весь трактат. Это очень жестокая история. Лучше я расскажу тебе основную суть и взаимосвязи, — предложил он, садясь рядом.

— История Инквизиции началась в 1478 году, когда король Фернандо и его жена, королева Изабелла испросили у папы римского Сикста IV разрешение на создание Инквизиции в Испании. В тот период испанские монархи больше всего боялись влияния арабов и иудеев, потому что культура, торговые навыки и связи этих двух народов были основаны на древнейших традициях и многовековом опыте. Испанцы в этом смысле им явно проигрывали. Официальной целью учреждения Инквизиции была борьба за чистоту и совершенство католицизма, а неофициальной — очистить территорию Испании от опасного соперника. Арабы и иудеи были поставлены перед выбором: или они переходят в католицизм, или покидают страну.

Многие из них действительно уехали, но многие предпочли изгнанию христианство. Их назвали новыми христианами, или конвертированными. Но вся беда была в том, что в руках многих из оставшихся концентрировался капитал. Они продолжали активно торговать с Индией, американскими колониями, с Англией. У них были деньги, а значит и власть. Испанская монархия по-прежнему чувствовала себя неуверенно. На помощь пришла святая Инквизиция: она объявила конвертированных лжецами, принявшими истинную веру только формально. Населению внушалось, что в душе эти обманщики остались такими же безбожниками, и втайне по-прежнему соблюдают свои традиции и молятся своим богам. Два столетия потратил святой Трибунал на изничтожение «неверных». Безусловно, преследовали не только евреев и арабов. Жертвами Инквизиции становились протестанты, колдуны и колдуньи, люди, занимающиеся наукой и искусством, а так же болтливые и неосторожные.

Механизм был разработан до мелочей: достаточно просто доноса — доказательств не нужно, под пытками человек сам во всём сознается. Суд — чистая формальность. Приговор — либо многолетнее заключение в тюрьму, либо казнь — сожжение на костре, но при этом всегда полная конфискация имущества. Именно об этих методах ты только что и прочла в трактате.

Представляешь, какой неиссякаемый источник дохода! Если в сети попадалась мелкая рыбёшка — его козу или корову получал донёсший на него сосед. Крупная добыча делилась между инквизицией и казной.

Владельцы богатых торговых домов и банков толпами покидали Испанию, увозя с собой свои капиталы. Страна нищала, хотя её географическое положение, полуостров, окружённый со всех сторон водой, а значит и портами, создавало все предпосылки для быстрейшего экономического развития.

В 1626 году владельцы крупнейших торговых домов, находившихся за границей, обратились с деловым предложением к Филиппу IV: «Король обеспечивает нам защиту от преследований Инквизиции, за что мы со своей стороны отправляем в восточную Индию, Анголу, Кап Верде и другие колонии многочисленные корабли с товарами. Особо выгодна в настоящее время торговля с Бразилией. Туда будут поставляться из Европы машины для обработки сахара, на который во всём мире огромный спрос. Все таможенные пошлины поступят в испанскую казну. Денег только от этой сделки хватит на содержание и обновление всего военного морского флота. Точно также все остальные таможенные пошлины будут принадлежать Вашему Величеству».

— Ну и как отреагировал король на это предложение?

— Вся беда была в том, что с этим проектом выступили конвертированные евреи, бежавшие когда-то из Испании, спасаясь от террора. Король разрешил им въезд, не обещая безопасности. Естественно, никто из них в Испанию не вернулся. Таможенные пошлины текли по-прежнему в казну Франции, Италии, Голландии и Англии.

— Неужели в те времена не нашлось ни одного умного человека, или группы людей, которые могли бы повлиять на эту безумную политику?

— Такой человек был — Граф Оливарес, премьер министр Филиппа IV. Поставив себе целью восстановить и стабилизировать испанскую монархию, он предложил крупным финансистам из конвертированных, живущих в изгнании, вернуться на родину, пообещав даже компенсировать нанесённый ущерб.

— И что из этого получилось?

— А ничего хорошего. Некоторые из них, поверив обещаниям, действительно вернулись, развернули свои дела, а потом... Жесточайший террор, начавшийся в Мадриде в 1655 году, вынудил тех, кто, конечно, успел, снова покинуть страну. В книге, лежащей на моём столе, описан целый ряд процессов, потрясших в те годы весь просвещённый мир. Вот смотри: 1650г. — Один из крупнейших банкиров того времени, Мануэль Коррицос де Вилласанте. 1669г. — Луис Маркус Кардосо, владелец табачной монополии, Франсиско дель Кастилло, Симон Руиц Песоа, и т.д. Те, кто вовремя опомнились, сбежали со своими капиталами во Францию или в Голландию.

— Я не понимаю логики правительства. В моём понимании — если в курятнике имеется курица, несущая золотые яйца, зачем отправлять её на суп, если можно каждый день складывать в корзинку по золотому яйцу?

— Это нормальная логика человека, у которого нет такой курицы. Для Инквизиции важно было другое: управлять голодным, тёмным, а главное, запуганным народом проще, чем сытым и просвещённым, а для себя и монархии денег хватит — конфискация — прекрасный источник дохода.

— Папа, ты, кажется, начитался запрещённой литературы!

— А ты откуда о ней знаешь?

— Нашла у Филиппа в библиотеке. Правда прочесть толком ничего не успела. Он заметил и перепрятал.

— Правильно сделал. Тебе ещё рано. Кстати о литературе. В восемнадцатом веке количество громких процессов резко сократилось — один в два, а позднее и в три года.

Инквизиция сосредоточила своё внимание на цензуре. Между 1747 и 1807 годами она запретила порядка 500 книг только на французском языке. Среди них Вольтер, Руссо, Монтескьё. Запрещены были Лейбниц, Декарт, Бэкон и т.д. Другое дело, что во времена правления Карла IV при желании можно было достать эту литературу. Кадиц был для неё открытым портом.

В общем и целом я обрисовал тебе историю развития нашей страны за последние 300 лет. Могу только добавить — у нас этот инструмент был доведён до полного совершенства, и уверен, этим опытом воспользуются ещё, и не раз, будущие поколения. Думаю, что на сегодня тебе хватит.

— Только один, последний вопрос. Как, несмотря на все эти преследования, удалось выжить моей семье... я имею в виду, моей первой семье?

— Я могу только предположить, что их безопасность оплачивалась какими-то очень богатыми людьми. Они оказались, по твоему выражению, той златоносной курицей, которую было выгоднее оставить в курятнике, чем пускать на суп.

— А ты... что занесло тебя тогда в это поселение? Зачем?

Похоже, отец был готов к этому вопросу. Он, умный и тонко чувствующий человек, наверняка понимал, что его прошлое до сих пор держит меня настороже.

— Что меня туда понесло? Глупость и юношеское бахвальство. Тогда я ещё не прочёл всех этих книг, — он указал на свои книжные шкафы и стол, — мои мозги, как и у всех моих сверстников, были засорены официальной пропагандой. То, что я сделал — большой грех.

— А откуда ты всё же узнал, что я существую?

Ко второму вопросу папа явно не успел подготовиться; он... теребил бумаги на своём столе и молчал, а я терпеливо ждала. Столько лет я ждала ответа на этот вопрос — ещё несколько минут уже не имели значения. Наконец он оторвался от бумаг и повернулся ко мне. Лицо, как тогда, после урока верховой езды, слегка покраснело, а глаза смотрели смущённо и просяще.

— Я попытаюсь тебе всё объяснить — теперь ты замужняя дама и, надеюсь, сможешь это понять. Мужчины устроены иначе, чем вы; через их жизнь проходит множество женщин. Одни из них приходят и уходят, а другие... другие остаются в памяти навсегда. Так было с твоей мамой; я не помню её лица, никогда не слышал её голоса, но то, что я испытал с ней, запомнилось на всю жизнь. Такого не было со мной ни до неё, ни после, вообще никогда больше не было. В какой-то момент она приподняла ресницы, и я увидел её дивные, тёмно-вишнёвые глаза. В них не было ни страха, ни вражды, только удивление.

— А что было потом?

— Потом... В общем... мне очень хотелось увидеть её ещё раз, и года через три я придумал какие-то дела в районе вашего поселения... Она сидела на пороге дома, держа на руках ребёнка с густыми белыми кудряшками. Я остановился возле колодца — помнишь колодец на улице против вашего дома? — и стал поить лошадь. Твоя мама, бросив равнодушный взгляд в мою сторону, поставила ребёнка себе на колени и повернула ко мне лицом. Знаешь, как на картинах старых мастеров, «Мадонна, предъявляющая миру своего младенца». Только она держала в руках не мальчика, а девочку с большими, серо-голубыми, моими глазами. Минуту спустя она, молча, поднялась и ушла в дом. Так я узнал, что ты существуешь. Вот и вся история.

— Не вся. Ты видел её ещё один раз, когда приезжал говорить обо мне. Она стояла во дворе и развешивала бельё. Ты спросил её о хозяине дома, и она указала рукой на вход в мастерскую.

— Жаль, но тогда я не обратил внимания на женщину, по-видимому, был слишком озабочен предстоящим разговором.

Я разглядывала его профиль; тонкий, с едва заметной горбинкой нос, очень чётко прочерченные губы, висок, отливавший в свете свечей серебром... Никогда, больше никогда, как бы плохо мне ни было, не назову его в своих мысленных монологах «испанским негодяем». Человеческая жизнь слишком длинная, что бы прожить её без единого греха.

Поздно вечером, лёжа в постели, я размышляла об истории Инквизиции, судьбе моего народа и моей первой семьи. Казалось, они вели нормальную, человеческую жизнь; справляли свадьбы, рожали детей, давали мальчикам образование, вели свои внутрисемейные войны — кто лучше ведёт хозяйство и крахмалит бельё, но на самом деле они были заложниками. Пока текут деньги — их не трогают, но, как только поток иссякнет...

Почему они не уезжают, как многие из их соплеменников, чего они ждут?

Вспомнилось возмущённое восклицание ювелира после разговора с моим отцом: «О чём они думают, забирая тебя к себе? Как они смеют рисковать твоей жизнью?»

А о чём думает он сам, оставаясь в Испании и рискуя жизнью своих детей?

Потом мысли переключились на историю отца и мамы; две случайные встречи, два коротких эпизода... и воспоминания на всю оставшуюся жизнь.

Почему Элеонор прошла бесследно через жизнь своего мужа, а мама запомнилась навсегда? Как он выразился тогда, на поляне? В семейной жизни есть вещи важнее красивых платьев... Да есть, и эти «вещи» люди смущённо называют супружескими обязанностями. Год назад, рассуждая о разочарованных мужьях, я назвала их жён плоскими, неумными, страдающими врождённой слепотой чувств, считала, что ценность женщины измеряется количеством прочитанных ею книг. Живя полгода с Филиппом, я каждую свободную минуту сбегала в библиотеку, выбирала книги с его пометками на полях, пыталась понять ход его мыслей и мечтала, что когда-нибудь обо всём самом важном он будет говорить только со мной. Вот и домечталась; пока жена читала книги — муж сбежал к любовнице. И совершенно не важно кто она, его любовница, кухарка или знатная дама, важно только одно — с ней он испытывает то, что никогда не испытывал со мной. Я представила себе Филиппа, его гибкое, подвижное тело, чуть смугловатую кожу... и что-то внутри охнуло, оборвалось и покатилось вниз.

Всю ночь мне снился один и тот же кошмар; я бегала по бесконечной картинной галлерее, увешанной сотнями мадонн, предъявляющих миру своих младенцев. Бегала в поисках одной особой картины и не могла найти. На всех картинах младенец был мальчиком, а мне нужна была — с девочкой.



Глава 9

Утром я отправилась в парк к нашему с Лией дереву, откопала своё сокровище и, присев на каменную скамейку в беседке из роз, вписала в свой дневник самый первый абзац, начав со слов: «Я родилась в состоятельной еврейской семье...»

Осень опять вступила в свои права, освежив розы и мелкие голубые цветочки в расщелинах истертых камней. Лучи солнца, проскальзывая между листьями купола, забросали мою юбку зеленоватыми пятнышками и позолотили струйку воды, веками напевающую свою весёлую, незамысловатую песенку.

Вечером бабушка, втирая в прыщи, обильно усыпавшие мои щёки, новую мазь собственного изобретения, в сомнении покачала головой и постановила:

— Завтра едем к морю. С этим безобразием пора кончать. Будешь дышать морским воздухом, пока вся эта гадость не исчезнет. Собери необходимые вещи и не забудь ключ от своего дома.

И опять, как год назад, мы не спеша приближаемся к бухте, спрятавшейся за скалой, похожей на ступенчатую башню, и опять, как тогда, — эти невыносимые море и берег. Подобно супружеской паре, давно надоевшей друг другу, они без устали ведут свою тысячелетнюю войну: море что-то раздражённо доказывает, швыряясь грязью и злобно урча, а берег, не имея возможности встать и уйти, равнодушно валяется под открытым небом, делая вид, что ничего не слышит и не чувствует.

Так будет и со мной, если Филипп, выбирая между чувством и долгом, надумает вернуться. Я буду, как моя мама, всегда и во всём виновата, а он, бедный и обездоленный, всегда прав.

Бабушка прервала мои размышления деловым замечанием:

— Вести хозяйство нам придётся самим. И готовить тоже.

— А ты что, готовить умеешь?

— Не могу же я в твоё тайное убежище тащить весь домашний персонал! Что сварим, то и съедим, — и растерянно помолчав, с надеждой спросила, — а ты умеешь готовить?

Я вспомнила, как когда-то при первой же попытке проникнуть на кухню, была безжалостно выброшена за дверь.

— Нет. Я даже посуду вытирать не умею.

— Ну что ж. Придётся недельку прожить без деликатесов — для здоровья очень даже полезно.

Прошла уже неделя с тех пор, как мы, два Робинзона, сидим на необитаемом острове, ведём наше незамысловатое хозяйство и дышим морским воздухом. Похоже, моё здоровье не зависит от количества поедаемых деликатесов: тело по-прежнему зудит, а прыщи, увядая за ночь под воздействием ядовитых мазей, распускаются к полудню подобно розам на бабушкином подоконнике. Разве может бабушка знать, что мази и воздух бессильны, когда отравлена душа! Отравлена ревностью и обидой.

Вечером я сижу с задранной юбкой в кресле, а мой неутомимый лекарь, не желающий признавать очевидного поражения, прибинтовывает к расчёсанным ногам пациентки своё новое изобретение. Не поднимая глаз от работы, она бросает в воздух вопрос:

— Если я не ошибаюсь, ты за всё это время не написала Филиппу ни одного письма?

— ............

— Я, кажется, задала вопрос. Очень бы хотелось получить на него ответ.

— ..............

— Итак?

— Я не собираюсь ему писать. Зачем? Только унижаться.



— Почему унижаться?

— Он отправляет меня домой, как ставшую ненужной вещь, а сам сбегает к любовнице...

— К какой любовнице?

— Откуда я знаю к какой. К той, в кого он был влюблён, перед тем, как женился на мне. Он получил от неё письмо, сорвался и полетел по первому же зову, едва успев забросить меня к вам. Ты знаешь это лучше меня — он тебе всё рассказывает...

Бабушка молча закрепила последний узелок на хитрой повязке и аккуратно сложила инструменты в сумку. Она явно тянула время. Потом, слегка склонив голову на бок, подняла на меня глаза:

— Детка, я ничего не знаю про его любовниц. Да, он сорвался и полетел, но не к любовнице... а на войну, и там, в этом аду, человек счастлив любой весточке от любящей и преданной жены. Кстати, юбку ты можешь опустить.

— Ничего не понимаю. Какая война? Что он там забыл? Объясни, пожалуйста, всё по порядку. Почему он мне ничего не сказал?

— Филипп считал, что ты слишком молода, и, зная твоё богатое воображение, решил, что так будет лучше. Похоже, он ошибся. Твоя бурная фантазия с трагически-романтическим уклоном превратила тебя в цветущий розовый куст, разодранный собственными шипами. Я вижу, в твоём случае, правда — это единственная мазь, способная залечить болячки.

Твой муж с ранней юности с головой увяз в политике. Я рассказывала тебе о его дяде, к которому он переехал после смерти родителей. Дядя был премьер министром при Карле IV и серьёзно поддерживал идеи Годоя. Эти идеи вызывали тогда много споров: с одной стороны Годой боролся за сближение с Францией, видя в этом единственный путь к экономическим реформам и просвещению, а с другой стороны... сама понимаешь — дружба с сильным и богатым соседом всегда опасна; рано или поздно слабый превращается в вассала, вынужденного бороться за интересы своего суверена, в пушечное мясо. Как ты помнишь, Годой был свергнут, а дяде Филиппа пришлось уйти в отставку. Ещё совсем молодой племянник принадлежал в те годы к партии Фердинанда, состоял в его свите во время переговоров с Наполеоном в Байоне и сопровождал лишённого трона наследника в Валенсию, в замок Талейран, выбранный Наполеоном в качестве места изгнания Фердинанда.

— Это было в начале лета 1808 года. А потом он пригласил нас к себе?

— Да. Тем летом ты впервые побывала в его замке.

— Он казался таким весёлым, вечно счастливым...

— У нас он всегда отдыхал от больших потрясений. А потом ты... рядом с тобой он сразу превращался в счастливого ребёнка.

— А я думала, это я, вечно надутая и замкнутая, оживаю в его присутствии.

— Вы оба оживали, он и ты. Потому-то Филипп и попросил тебя в жёны. Он сказал, что ты — единственная женщина, с которой он хотел бы прожить жизнь, хотя ещё и очень маленькая.

— А что было в прошлом году, когда он сделал мне предложение?

— Когда мы вернёмся домой, просмотри ещё раз прошлогодние газеты. Твой отец их никогда не выбрасывает. Тогда испанские патриоты и политики учредили так называемые кортесы, перенявшие регентство над потерявшим доверие Жозефом Бонапартом.

— Кортесы — это что-то вроде английского парламента?

Совершенно верно. Каждый округ выдвигал туда своих кандидатов, общим числом около 120 человек. Филипп был выдвинут одновременно от двух округов. В тот год кортесы бурно обсуждали новую испанскую конституцию. Филипп подробно пересказывал потом содержание дискуссий твоему отцу. Я знаю об этом только в общих чертах. Твой муж находился в центре левого, прогрессивного крыла, а его дядя возглавлял консерваторов. Зажигательные, темпераментные выступления племянника склонили на его сторону многих заседателей. В итоге его редакция была принята большинством голосов — 90 против 60. Бывший министр обозвал племянника политическим авантюристом и выскочкой и порвал с ним все отношения. К нам он приехал залечивать душевные раны.

— И по случайности, между делом, женился на мне.

— Глупости. Этим всё равно, рано или поздно, должно было кончиться. Для твоего отца предложение Филиппа было полной неожиданностью, да и для Элеонор тоже, а мне всё давно было ясно. В последний вечер за ужином, он принимал нас тогда в своём замке, мальчишка появился к столу в белом камзоле... вы оба были такими забавными и так откровенно влюблены.

— А куда Филипп так нервно уехал после помолвки?

— Мириться с дядей. Несколько аргументов старого опытного политика произвели на него сильное впечатление. Они с папой потом долго их анализировали. Филипп признал свою неправоту и очень переживал по этому поводу.

— Мнение дяди имело для него такое большое значение?

— Дело не в дяде. Он понял, что политика — это не игрушки, что любой фанатик или честолюбец, обладающий силой убеждения, может увлечь за собой массы и нанести стране непоправимый вред.

— Так кто же он, по-твоему, фанатик или честолюбец?

— Ни то и не другое. Он — романтик, мечтающий спасти мир. Слава богу, мальчик умеет думать и не боится признавать своих ошибок.

— Ну а как с дядей, перемирие состоялось?

— А ты разве не помнишь — дядя присутствовал на вашей свадьбе.

— Честно говоря, свадьбу совсем не помню... тогда у меня в голове был полный сумбур, как, впрочем, и сейчас. А что было в том письме? Почему он помчался на войну?

— Ты знаешь, что уже два года англичане воюют с французами на нашей территории. Приблизительно полгода тому назад удача склонилась на сторону Веллингтона, то есть англичан, тем более, что основные силы Наполеона увязли в России. Для Испании возник, наконец, реальный шанс избавиться от французской оккупации. Филипп получил письмо от главнокомандующего испанской армией. Тот обратился к нему, как к патриоту, предлагая возглавить один из дивизионов в качестве генерала.

— Боже, какой из Филиппа генерал! Что он понимает в стратегии и тактике войны?

— А что, ты думаешь, он изучал все эти годы во Франции? Явно не историю древнего искусства.

Мне стало невероятно стыдно за себя. Это какой же надо быть дурой с залепленными глазами, чтобы ничего не видеть вокруг себя и ничего не понимать! Поставить себя в центр Вселенной и постоянно решать одну единственную, дурацкую проблему — любят меня или не любят!

— А папа? Он тоже тайком занимается большой политикой?

— Раньше занимался, а потом... девять лет назад полностью отошёл от дел.

— Почему?

— Девять лет назад мы забрали тебя к себе. Мой сын решил, что не имеет права рисковать твоей жизнью. Ты стала для него важнее политики.

Вот так, мудрый, старый ювелир! А ты говорил: «Как он смеет...». Так кто же из вас прав? Кто из вас двоих рискует жизнью детей, а кто жертвует ради них своей гордыней?

— Ну что, девочка, теперь ты успокоилась?

— Не знаю. Понимаешь, для моего самолюбия, — я машинально вытянула вперёд руку ладонью вверх, — предпочтительнее война, а для его безопасности, — другая открытая ладонь, показывая вторую сторону медали, взвешивала аргументы на чаше весов… — уж лучше бы он пересидел смутное время у любовницы.

Бабушка, хитро улыбнувшись, скопировала мой жест:

— Как знать. Представь себе, Филипп пересиживает смутное время у любовницы в спальне... в одном сапоге, а тут на пороге появляется разъярённый, ревнивый муж..., —

она чуть приподнимает правую ладонь вверх, — хорошо, если сразу вызовет на дуэль, — в воздух всплывает левая, — а если выследит в тёмном переулке и прирежет, как зайца, кинжалом? — и разводит руки в стороны, вопросительно глядя на меня.

Я представила своего мужа, зайцем петляющего в одном сапоге по кривым переулкам, спасаясь от разъярённого ревнивца...

Похоже, бабушкино воображение нарисовало тоже нечто подобное, во всяком случае расхохотались мы одновременно.

Эту ночь я впервые спала спокойно — тело почти не зудело. Чудодейственные мази, наконец, подействовали. Неделю спустя мы вернулись домой.

Перечитываю последние страницы своего дневника, написанные почти год назад. Теперь я, наконец, поняла истинный смысл слов, сказанных отцом после сватовства Филиппа: «В жизни в любой момент может сложиться политическая ситуация, когда человека нужно убрать с дороги, и тогда о нём узнают всё...»

Дочитав «Историю Инквизиции» до конца, я узнала, что по испанским законам человек, претендующий на государственный пост, обязан доказать чистоту своего происхождения, то есть отсутствие даже у дальних предков арабской или еврейской крови, а мой муж... у него столько политических врагов!

Узнать о моём происхождении легко. Отец, когда он накинулся на жену ювелира, был не один, а значит осталось много свидетелей. Весь посёлок знал, что через девять месяцев после погрома у изнасилованной женщины родился «меченый» ребёнок. Да и свекровь никогда не придерживала язык за зубами, понося непутёвую невестку. Предполагаю, что найдётся много желающих продать эту информацию за хорошие деньги. А люди в сером, которые знают, откуда они забирали ребёнка и куда привезли. Боже! Как легко сложить всё это в чёткую картину: из дома ювелира исчезает голубоглазая дочь, и в тот же день у испанских аристократов появляется, до сей поры никому не известная голубоглазая наследница. Просто замечательно.

Отец вышел тогда из политических игр, чтобы не рисковать, а тут появился на сцене Филипп. Вот она, моя теория о предназначениях.

Тогда я закончила её вопросом: «Кто я в этой игре — королева или пешка?» Ответ на него могу дать сегодня: «Ни то и ни другое. Самовлюблённая дурочка, не понимающая и не чувствующая людей, живущих рядом. До сих пор люди оставались для меня просто статистами, плоскими пустыми схемами, носителями внешних признаков, которыми я награждала их по своей воле или по незнанию. Отца я считала умным аналитиком снаружи и бесчувственным злодеем внутри, а он оказался мудрым романтиком. Филипп... Что знала я о нём? Только внешнюю оболочку: жизнерадостный, красивый, в вечной погоне за удовольствиями и весельем, а он... Что я знаю о Элеонор? Каково было ей все эти годы чувствовать нелюбовь мужа и учить при этом хорошим манерам «плод его романтической любви» к другой женщине?

А бабушка, моя чудесная, мудрая бабушка. Как она понимает и поддерживает своего сына. Отходит в тень и не вмешивается, когда это не нужно — чаще всего во время его стычек с женой, и вновь появляется на сцене, когда он нуждается в помощи.

Если у нас с Филиппом когда-нибудь будут дети, смогу ли я, как она, остаться для них другом на всю жизнь?

Подумала о Филиппе и ужаснулась. Опять философствую о себе, а он в это время...

Когда пришло от него последнее письмо? Что, если как раз сейчас, в этот самый момент... его больше нет в живых!

— Папа, когда ты получил последнее письмо от Филиппа?

— Три дня тому назад. Через час отправляю обратную почту. А что?

— Не отправляй, подожди меня, вернее моего письма.

Отец с интересом заглянул мне в лицо, взял за руку и провёл пальцами по заживающим царапинам:

— Похоже, бабушкины примочки помогли, или потребовалось хирургическое вмешательство?

— Хирургическая операция прошла успешно. Пациент идёт на поправку.

— Давай, пациент, иди и пиши своё патриотическое письмо. Жена генерала всегда остаётся его соратницей, даже если сидит дома и вяжет чулки.

Моё короткое письмо заканчивалось совсем не патриотично: «Милый, я так соскучилась по тебе. Возвращайся, как можно скорее. Постарайся остаться живым, а всё остальное — не важно».

Дни, бесконечно тягучие, как капли смолы, медленно складывались в недели. Прыщи и царапины исчезли, уступив место венецианским кружевам и куриному фрикасе с грибами. Чудеса, выплетаемые нежными ручками Элеонор, вызывали восхищение даже у отца, а мой не в меру разыгравшийся аппетит — у повара.

Обычный, ритуальный, бесконечно длинный завтрак. Отец просматривает утреннюю почту, и его лицо расцветает буквально на глазах. Он протягивает мне нераспечатанный конверт:

— А это письмо — генеральше. Лично в руки. Короткая записка, написанная рукой Филиппа: «Послезавтра ровно в полдень грозный муж возвращается к Вашим ногам, миледи. Постарайтесь быть дома и обязательно улыбайтесь».

В назначенный день я с утра стою у окна, как стояла все эти годы в день приезда Филиппа. Первой услышать дробь лошадиных копыт за поворотом, а пару минут спустя, размахивая руками, приветствовать вылетающую на главную аллею карету. Только тогда всё было иначе: разгар лета, солнце, карета, скользящая по сухой, звонкой дороге, прочерченной голубоватыми тенями стоящих по обеим сторонам деревьев. Тогда я нетерпеливо теребила край занавески, предвкушая целый месяц радости, веселья и танцев.

А сегодня... Конец осени. Дождь льет целую неделю, стекает тонкими струйками по оконному стеклу, мелкой дробью стучит по каменным лестничным плитам, размывая дорогу в грязное липкое месиво. Я стою у окна, теребя рукой занавеску, и жду... Нет, сегодня мне не нужны ни музыка, ни танцы, ни веселье... сегодня я жду своего мужа.

Равномерная дробь копыт, и... несколько минут спустя, медленно переваливаясь по лужам, в аллею вползает карета.

Я срываюсь с места, и, не обращая внимания на крики Элеонор, мчусь по дороге, волоча по грязи свою нелепо длинную юбку. Филипп бежит мне навстречу, его ноги скользят и расползаются в жирном месиве. Мы буквально врезаемся друг в друга. Вцепившись в его плечи обеими руками, я, сама того не замечая, захлёбываюсь бабушкиным голосом:

— Господи, вернулся! Живой... и здоровый.

Он слегка охает: «Осторожно, плечо...»

Обхватываю за талию, крепко сомкнув руки за спиной, прижимаюсь каждым своим сантиметром к твёрдому, тёплому, почти забытому телу, и, уткнувшись носом в его шею, как когда-то утыкалась в мамин бок, вдыхаю запах мокрой, дорожной пыли. Вдыхаю ещё и ещё раз... и не могу надышаться.

Филипп накидывает мне на спину полы плаща, прижимает к себе и гладит по волосам.

— Всё хорошо. Я вернулся... живой и здоровый. Маленький, родной мой, гусёнок... успокойся... теперь все романсы мира будут только для тебя. Любимая, родная... не надо... не плачь...

— Я не плачу.

— А что ты делаешь?

— Я тебя нюхаю. Ты так замечательно пахнешь!

— Правда? — Филипп проделывает щель между моим воротником и волосами, просовывает в неё свой холодный нос и шумно втягивает воздух. — Боже!.. а ты... полжизни за один вздох!

Так мы и стоим посередине дороги, в грязи под дождём, обхватив друг друга руками, и не можем надышаться.

С крыльца раздаются призывы родственников:

— Хватит, идите сюда, у вас ещё вся жизнь впереди!

Медленно возвращаемся в дом, завернувшись в мокрый плащ, скользя и по очереди спотыкаясь о мокрый подол моей юбки.

В эту неделю я сделала ещё одно замечательное открытие. Какое счастье, что господь придумал супружеские обязанности — без них жизнь была бы такой же пресной, как... фрикасе без соли и перца.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница