Я приду снова Пролог



страница3/12
Дата22.04.2016
Размер3.42 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава 3

Дни тянулись за днями, мало отличаясь друг от друга, но каждый из них оставлял свой маленький след. Иногда это была царапина на щеке, прочерченная сухой веткой, иногда — первое в жизни приглашение на танец на детском балу. Прошло уже два года с тех пор, как я стала Еленой. А куда делась Лия? Порой казалось, что мы разделились — она так и осталась жить там, в еврейском поселении, по прежнему помогает отцу в ювелирной мастерской, танцует с подружками на свадьбах, и терпит, как её мама, ядовитые замечания бабушки и её главной подхалимки, сестрицы с золотыми руками. Или она стала сильной и научилась защищаться? Кому из нас лучше — ей там, или мне здесь?

Эти воспоминания тревожили и пугали меня, ведь отец, мой первый, еврейский отец, велел всё забыть. Он сказал: «Если ты не забудешь нас, не забудешь, что когда-то жила здесь — погибнешь, потому что рано или поздно выдашь свою тайну», а я... я до мельчайших подробностей помнила их лица, голоса, жесты, мамин запах и смех.

Разве можно забыть пухленькую Рахиль и её рот, постоянно набитый пирогами? А нашу музыку и танцы?

Бывали недели и даже месяцы, когда я начисто забывала о прошлой жизни, а потом она снова нагоняла меня и захлёстывала с головой. В такие дни только в парке, среди деревьев и замшевших от мудрости камней, я чувствовала себя в безопасности.

кружилась по парку, мысленно справляя свой день рождения — не тот, что указан в испанских бумагах, а настоящий, Лиин. Сухая ветка, вцепившись в рукав платья, остановила бессмысленное кружение. Я попыталась вырваться из её цепких рук, но она, как назойливая цыганка, предлагающая погадать на жениха, тянула за рукав, требуя остановиться.

— Отстань, отпусти. Я не хочу знать своего будущего!

Оторвавшись от рукава, ветка впилась мне в волосы, повернув голову в сторону большого камня, из которого росло маленькое кривое деревце. Его ствол в начале жизни был прямым и гладким, но потом кто-то срубил живую вершинку, превратив её в сухой жалкий обрубок. Но дерево, решившее выжить, вытянуло из камня новые силы и выпустило рядом с обрубком свежую ветвь, которая упорно тянула к солнцу свои плоские широкие тёмно-зелёные листья. Так и остались они навсегда вместе — сухой обрубок и живая ветвь, сплетясь в победную букву V — Viktoria.

Да ведь это — мы с Лией. Её существование оборвалось, дав начало моему. Разве могла новая ветка вырасти из воздуха, без ствола и корней? Разве могла появиться Елена, если бы не было Лии? Похоже, давая свой последний совет, мой мудрый еврейский отец что-то напутал, или, посвятив свою жизнь камням, он так и не понял человеческой души.

Вспомнилась бабушкина история о «меченых детях»; светловолосые не приживались на испанской почве — они умирали в детстве или в ранней юности. Светловолосая Лия не прижилась. Она ушла, уступив своё место темноволосой, жизнеспособной Елене.

Разум говорил, что всё это — плод разыгравшейся фантазии, но душа искала опоры, а ноги — покоя. На сегодня я их нашла.

Зима сменилась весной. Наш парк утонул в бело-розовой пене цветущих яблонь и миндаля. Дом ожил после зимней спячки и ждал приезда Филиппа, ждал радости, веселья, рассказов о Сорбонне, театрах и новинках парижской моды. Последние дни тянулись невероятно медленно, но взрослые уже заранее начали обмениваться мелкими знаками внимания, любезностями и даже шутками. Это были первые предвестники кратковременного семейного благополучия и любви, которым предстояло продлиться целый месяц.

Появление Филиппа, как бурные потоки воды после летней засухи, освежили и вернули нас к жизни. Мы зазеленели и расцвели, утопая в пене бело-розовых кружев: каждый получил свою долю подарков, любви и внимания. Бабушка — ласковое поглаживание рук, Элеонор — комплименты и любовные романсы, а отец — новинки французской литературы. Мне достались танцы и акробатические трюки верхом на пони.

Месяц пролетел, едва успев начаться, и мы уже стояли на пороге дома, махая руками вслед отъезжающей карете.

Я сидела под одинокой вишней, спрятавшейся от людей в дальнем углу парка. Она опять упрямо сбросила свою рубиновую роскошь в траву — пусть лучше сгниёт, чем достанется людям. За что она так обиделась на них? Или просто, как привередливая женщина, предпочла монастырское одиночество постылому замужеству?

В моих мыслях всё ещё царствовал Филипп. До чего интересна и разнообразна его жизнь. Он носится по земле, всегда чем-то увлечённый и очарованный, окружённый друзьями, почитателями, и наверняка, толпами влюблённых в него женщин. Откуда у этого человека столько энергии, столько жизненной силы? Моя семья, в сравнении с ним, казалась скучной и банальной. В первую половину дня обсуждалось обеденное меню, а после обеда — творческие неудачи повара. Мясо всегда оказывалось пересушенным, а овощи — недосоленными. Для отца соседи были всегда недостаточно умны, а их жёны, по мнению Элеонор — безвкусны. Бабушка пристально наблюдала за свадьбами и рождениями. Подходят ли жених и невеста друг другу по положению и богатству, как часто в семьях появляются дети. Частое появление детей, по её мнению, вредно сказывалось на здоровье жены, а редкое... говорило о неверности мужа.

Они все были подобны рубинам, лежащим в дальнем углу стола и терпеливо ждущим, когда лучик солнца проскользнёт по ним и зажжёт на пару мгновений хранящиеся внутри золотые искры. Всего несколько мгновений настоящей жизни в чужом свете — и рубины опять увяли, став глухими и тёмными. А солнце, даже не заметив своего чародейства, укатило дальше в свою жизнь, полную движения и смысла. И так каждый год.

Разумом я понимала, что сужу о своей семье несправедливо, но чувства... чувства бунтовали. Мне не хватало Филиппа. Я тоже была рубином, постоянно нуждающемся в своём солнце. Целый год ожидания — слишком долго.

Год — это долго и быстро одновременно. Этот был заполнен серьёзными политическими событиями. Взрослые старались удерживать нас в нашем детском мире: занятия верховой ездой, театральные представления, детские балы, но... разве можно замуровать любопытные детские уши! Мы, конечно же, знали, что Испания уже больше трёх лет безуспешно воюет с Францией, знали, что Наполеон практически подчинил себе нашу армию. Мы подслушивали разговоры взрослых, а потом просвещали друг друга как могли. Те, кто постарше, толковали о событиях, сути которых сами не понимали. Одни завидовали молодым офицерам, удостоившимся чести повести 15000 испанских солдат в составе наполеоновской армии на войну с Пруссией и Россией. Другие, захваченные идеями патриотизма, возмущались новым мирным соглашением, заключённым в октябре 1807 года между Испанией и Францией:

— Безобразие! Что позволяет себе этот премьер министр, этот Мануэль Годой! Он позволяет французам занять Португалию. Ещё немного и они захватят Испанию, превратив её в жалкую французскую провинцию!

Наши юные патриоты обвиняли во всём королевскую семью, Карла и Марию Луизу, считая наследника престола, Фердинанда, истинным защитником испанских интересов:

— Мануэль Годой заменил короля не только в супружеской спальне, но и на троне. За особые заслуги перед короной Карл награждает его герцогским титулом и землями. Ха! Герцог Алькудии и Суесы!

— Карл IV слаб и не способен к государственным делам. Вся власть давно перешла в руки Годоя, фаворита королевы. Вначале он заставляет Испанию выступить на защиту свергнутым французским Бурбонам, а затем подписывает в Сан-Ильфедонсо договор с Наполеоном и выступает с ним вместе против Англии. Мы все помним эту страшную трагедию, 20 октября 1805года. Полное уничтожение нашего флота при Трафальгаре.

— А чего еще можно ждать от этого честолюбца: Наполеон пообещал ему либо португальскую корону, либо официально признанное регентство над королём Карлом.

В качестве ответной услуги Годой заключает с Наполеоном договор о союзничестве в войне против Португалии...

— Да, да. Мы все помним этот возмутительный пакт, подписанный им в Фонтенбло

27 октября 1807, после чего Наполеон беспрепятственно проходит через Пиренеи и располагается в Испании.

— Ничего, конец этого правления уже близок, — говорила молодёжь, — Наследник трона, Фердинанд, против такой политики. Он никогда не простит Наполеону казнь французских Бурбонов. Скоро Карлу придётся отречься от трона....

Осенью 1807 года страна бурлила политическими событиями. В октябре все салоны были потрясены новостью: Фердинанд вступил в тайный сговор с Франсуа де Богарне, французским послом в Мадриде, завязал переписку с Наполеоном и сделал предложение его старшей дочери, Люсьен Бонапарт.

Споры между приверженцами наследника и сторонниками короля, затягивались далеко за полночь, вытеснив танцы, флирт и театральные представления.

Сторонники Карла называли Фердинанда изменником родины, а их оппоненты объявляли все это ложными слухами, распускаемыми премьер министром, мерзавцем Годоем, с единственной целью — сохранить трон Карлу.

Дискутирующие стороны не поспевали за развитием событий: 18 октября Фердинанд был арестован в Эль Эскориале, а 30 октября уже вся страна читала королевский манифест: наследник престола сознался в государственной измене, поимённо назвал сообщников и изгнан из Испании.

Я вслушивалась в эти дискуссии, но по сути ничего не понимала. Кто прав, а кто виноват? Во время одного из занятий обратилась за разъяснением к отцу:

— Все рассуждают о политике, а я ничего не понимаю. Объясни, пожалуйста, что сейчас происходит? Ты рассказываешь только о древней истории, а я хочу понять настоящую.

В первый момент мне показалось, что отец рассердился. Его тонкие, сильные пальцы нервно теребили листок открытой книги, лицо напряглось, но злости в нём не было. Он не пожимал плечами и не кривил презрительно губы... Помолчав несколько минут, откинулся на спинку стула и посмотрел мне в глаза:

— Елена, я не буду тебе сейчас ничего объяснять.

— Почему?

— На это есть две причины. Я не случайно изучал с тобой древнюю историю. Ты могла понять, что за каждой войной стоят конкретные люди, конкретные партии с их личными и общественными амбициями. Любая война — это борьба честолюбий и жажды наживы. Кто прав в ней, а кто виноват? Решить это может только время, иногда сто или двести лет спустя. Развилась ли страна в богатое сильное государство или навсегда исчезла с карты мира. Сейчас мы можем, конечно, в общих чертах догадаться о личных интересах, а значит и стоящих за ними интригах тех, кому принадлежит власть, но это только десятая доля правды. Через многие годы всплывут дневники непосредственных участников событий, оригиналы подписанных документов и нереализованных проектов... Через пару сотен лет наши потомки смогут сказать, кто был прав, потому что они будут знать, что из всего этого получилось.

— А вторая причина?

— Вторая причина... Дочка, я прошу тебя никогда и ни с кем не говорить о политике. Святая Инквизиция опять активизировалась; политические противники обвиняют друг друга в заговорах, мелкие негодяи доносят на соседей из корысти... Любая гражданская война разрушает не только страну в целом, но и каждого человека в отдельности, а у нас сейчас война. Ты поняла меня? В такие времена лучше прослыть политическим невеждой, чем знатоком. Жизнь дороже мелкого тщеславия.

Его глаза как тогда, после прыжков с пони, смотрели на меня растерянно и просительно.

— Ладно, папа. Я всё поняла. Когда дорасту до середины твоего уха, ты перестанешь бояться моей глупости и будешь рассказывать всё без утайки.

В эту минуту я впервые испытала к своему отцу чувство нежности. Боже! Сколько же времени мне понадобилось, что бы перестать видеть в нём злодея, испанского негодяя!

Война не мешала нам, молодому поколению подрастать, превращаясь в барышень и кавалеров. Некоторые, кто постарше, уже обменивались любовными записками и стихами в альбомах. Взрослые наблюдали за возникающими симпатиями и, соизмеряя их с возможным приданым и политическими пристрастиями семьи, прикидывали новые родственные связи. После таких детских танцевальных вечеров Элеонор проявляла особое любопытство:

— Елена, сегодня ты пользовалась особым успехом у двоих. Кто из них тебе больше нравится?

— Ни один.

— Почему же? Они оба хорошо воспитаны и оба из очень состоятельных семей.

— Потому что у одного из них потные руки, а другой, танцуя, громко сопит.

Не могла же я ей объяснить, что они мне не нравятся, просто потому, что не похожи на Филиппа.

Не все родители были осторожны, как мой отец. Большинство считало политическую активность важнейшим элементом воспитания молодого дворянина, поэтому наши кавалеры вместо стихов нашёптывали нам на ушко политические новости:

— В Мадриде вспыхнуло восстание против Годоя. Ему пришлось уйти в отставку, а Карла вынудили отречься от престола в пользу Фердинанда! Запомни этот великий день! 18 марта 1808 года. Его будут веками праздновать грядущие поколения! — щекотал мне щёку едва пробившимися усиками партнёр с потными ладонями.

Несколько дней спустя другой, вечно сопящий поклонник, сообщил, радостно блестя глазами:

— Бог с нами! Карл получил поддержку Мюрата, главнокомандующего французских гарнизонов в Мадриде. Он объявил своё отречение вынужденным, а значит не действительным. Предателю Фердинанду придётся вернуть корону законному королю.

Несчастная испанская корона, как мячик, перелетала в течение нескольких месяцев из рук в руки, пока не свалилась на голову брату Наполеона Джозефу Бонапарту. Раньше он был только королём Неаполя, а теперь... 20 Июля 1808 он торжественно въехал в Мадрид с испанской короной на голове. Одним из первых указов Бонапарта — было упразднение святого Трибунала. Инквизиция почти триста лет правила страной, сохраняя её религиозные и, как многие считали, нравственные традиции. Испанцы могли её критиковать, требовать послаблений и реформ, но упразднять... Это была привилегия испанцев, а не французов. Справедливое возмущение объединило на время все враждующие стороны. Они готовились к освободительной войне.

В конце лета пришло очередное письмо от Филиппа. Он приглашал нас в свой «замок». Отец и Элеонор огорчились, что приглашение пришло слишком поздно — они давно мечтали посмотреть на это архитектурное чудо, но летняя программа была уже составлена, и отменять её было неприлично. В гости к Филиппу мы поехали вдвоём с бабушкой, и это было замечательно — делить хозяина в это лето придётся лишь на двоих.

При виде его дома мой рот открылся сам по себе и надолго остался в этом неудобном для поддержании беседы состоянии. Такое чудо я видела только на старых папиных гравюрах. Рассказывая об арабском архитектурном стиле, он вытащил из особой папки изображения дворцов Альхамбры: фасады, покрытые каменными кружевами, лёгкие грациозные колонны, плывущие вместе с полупрозрачными портиками, укрывающими их, как капризных танцовщиц, от дождя и ветра, точёные башенки, тянущие почти невесомый дворец вверх... к солнцу. Дом Филиппа казалось, сошёл с этих картинок.

Позднее он объяснил, что кто-то из его предков действительно увлекался арабским стилем, и, по его приказу, архитектор скопировал старые гравюры.

Внутри было ещё интересней, чем снаружи. Комнаты состояли из бесконечных ниш, арок, круглых сводов и узорчатых окон-витражей. Казалось, в каждой нише тебя ожидает тайна.

Филипп водил нас по галереям и внутренним дворикам, показывал многочисленные портреты своих предков, с особой гордостью перечисляя их заслуги и степень близости к королевской фамилии. В тот день я увидела своего друга в новом свете: никогда не думала, что он, мерцающая звезда, может гордиться чужими заслугами.

В то лето мы с бабушкой поделили нашу звезду по справедливости; мне принадлежали дни, а ей — вечера. Обделённым не чувствовал себя никто.

Наш визит подходил к концу. После завтрака мы с Филиппом отправились на прогулку в лес. В последнее время нам часто приходилось ездить вдвоём на его лошади, потому, что к концу лета пони стал для моих ног слишком мал — они практически волочились по земле — а до настоящей лошади я, по мнению бабушки, ещё не доросла.

Каменистая дорожка, петляла между невысокими деревьями, усыпанными тёмнокрасными кислыми ягодами, и, аккуратно огибая вросшие в землю валуны, не спеша тянулась вверх к подножью огромной гранитной скалы. Летняя жара уступила место мягкой осени. Солнце, совершая свою ежедневную утреннюю прогулку по небу, остановилось на полпути и, как прихотливый художник, раскрасило этот уголок боковым светом по своему вкусу: маленькую полянку — в изумрудно-зелёный, окружающие её деревья забросал фиолетовым, а остаток краски выплеснул на скалу. Она получилась у него пятнистой; красной, тёмно-зелёной, рыжей и даже — голубой.

Мы остановились на поляне, слезли с лошади и подошли к небольшому гроту. Сверху стекала тоненькая струйка воды, оставаясь стоять в причудливой каменной чаше, которую вода продолбила себе, неутомимо шлифуя и украшая уже много десятилетий.

Глаза Филиппа почему-то погрустнели. Он опустил свои густые девичьи ресницы и подставил руку под струю.

— Моя мама называла эту воду живой, — произнёс он, не глядя на меня, — Она говорила, если ежедневно обмывать ею лицо, оно никогда не постареет.

— Она и в правду не старела? — несколько невпопад спросила я, ведь Филипп ещё ни разу не говорил со мной о своей матери.

— Она не успела постареть, потому что слишком рано умерла. Родила мою сестру и через несколько дней умерла.

— А где же твоя сестра сейчас?

— Она умерла год спустя, вместе с моим отцом. Ей было бы сейчас, как тебе, двенадцать.

Я ещё никогда не видела его таким несчастным. Сердце защемило от жалости к этому большому одинокому мальчику, выросшему без родителей среди чужих людей. Это чувство одиночества было мне хорошо знакомо.

Руки сами потянулись к его лицу, погладили мягкие волнистые волосы, обняли за шею. Я нежно прижала его голову к себе и поцеловала в щёку.

— Возьми меня в сёстры. Я так хочу иметь такого брата как ты.

Филипп слегка отстранился, оценивающе осмотрел меня с головы до ног, взлохматил волосы, и, рассмеявшись, милостиво согласился:

— Ладно. Сойдешь. А теперь нам пора ехать обратно, а то твоя бабушка решит, что за очередные негалантности и безобразия я отвёз тебя в глухую чащу и скормил диким зверям.

Филипп, вспрыгнув на лошадь, гибко наклонился, подхватил меня одной рукой и усадил впереди себя. Это был наш коронный акробатический трюк, отработанный длительными тренировками сначала на стуле, а потом на моём пони; с него было не так высоко падать, как с настоящей лошади.

Мой друг, удобно развалившись в седле, тут же включился в очередную, ставшую в последнее время любимой, игру: один напевал строчки из модной салонной баллады, а другой, не задумываясь, продолжал их первыми пришедшими в голову рифмами. Часто получалась очень забавно.

Его красивый низкий голос прозвучал очень романтично:

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня....

Как всегда, отчаянно фальшивя, я выпалила продолжение:

И северный ветер холодный и гадкий,

Украв мою шляпу, надел на себя

Коротко хихикнув, Филипп протянул сладким голосом:

— А знаешь, сестрёнка, у тебя есть все шансы остаться старой девой?

— Это почему же?

— А потому, что ты своим вокалом распугаешь всех женихов.

— А я не всех буду распугивать — только неугодных.

— О, великолепная идея! Готов оказать тебе в этом посильную помощь. Как только замечаю, что в «Неугодном» просыпаются жениховские намерения, подмигиваю правым глазом, и ты включаешься на полную громкость.

— Согласна, только это нужно заранее отрепетировать.

— Первую пробу назначаю на сегодня. Самое подходящее время — семейный ужин.

— А что, «Неугодный» уже проснулся?

— А ты разве не заметила? Мой пёс Арчи. В последнее время он всё чаще трётся у твоей юбки и облизывается.

— Ну, этот не сбежит — он старый и глухой, а вот бабушка... она ещё слышит... Обвинит меня в очередной «негалантности и безобразии» и выбросит из-за стола.

— А чем ты рискуешь? Своим любимым гусиным паштетом? Я заранее припрячу твою порцию.

— Только, пожалуйста, в кармане своего любимого белого камзола...

— Будет выполнено! Слово дворянина! — торжественно поклялся Филипп, теснее прижал меня к себе и пришпорил коня. Моя спина таяла от этой близости — казалось, я улетаю к звёздам. Жаль только, что путь до дома значительно короче, чем до звёзд.

За ужином мой добровольный помощник очень внимательно следил за Арчи, я — за его правым глазом, а бабушка — за нами обоими. Филипп надел к ужину свой любимый белый камзол.

Через несколько дней Филипп стоял на пороге дома и махал рукой вслед отъезжающей карете. Я возвращалась домой, увозя с собой разбитое сердце.



Глава 4

Четырнадцать лет, возраст Джульетты, и в голове полная сумятица из любовных романов, светского политеса и политических событий.

Семейство готовится к приёму гостей. Надев своё первое взрослое платье, я разглядываю отражение в зеркале.

— Папа, почему ты назвал меня Еленой?

— Я хотел, что бы ты выросла такой же красавицей, как Прекрасная Елена, троянская принцесса.

— Но ведь это — опасное имя. Парис привёз её в Трою, и из-за неё греки разрушили этот город.

— Глупости. Неужели все мои объяснения прошли мимо твоих ушей? Троя была важным стратегическим объектом, она стояла на пересечении главных торговых путей. Елена была только поводом, что бы начать войну. Не будь её, греки всё равно напали бы на троянцев. Троя была обречена.

— Ну и как, имя сделало меня красивой?

— А ты в этом сомневаешься?

— Отражение в зеркале заставляет меня сомневаться.

— Ох уж эти тщеславные женщины! Иди и поговори об этом с Элеонор. Это по её части.

Бабушка, как всегда, бросает на него удивлённый взгляд, но молчит... временно. Её выступление ещё впереди.

Вечером она приглашает меня к себе:

— Ну и что нашептало тебе зеркало?

— Оно не шепчет, оно кричит, что я вся какая-то нелепая. Нос длинный, между передними зубами — расщелина, щёки толстые... А если волосы убрать назад, то вообще похожа на репку.

Я продолжала рассматривать себя в зеркале:

— Улыбнись. Видишь, у тебя зубы крупные и смыкаются в одну сплошную линию. А мои... Разве можно меня сравнить с Элеонор? Она как будто вырезана из слоновой кости. Вся такая... пропорциональная, вытянутая вверх. Она выше меня, а ноги и руки значительно меньше. Мы недавно сравнивали. Они с папой оба очень красивы — высокие, гибкие, как две пантеры... и Филипп такой же, а я...

— А что ты?

— А я приземистая, с круглыми щеками и широкими плечами, я... как мой пони.

Бабушка обняла меня за плечи:

— Слушай, ты... пони. Тебе всего четырнадцать. В этом возрасте части тела развиваются неравномерно; одни растут настолько быстро, что другие не успевают их догонять. К шестнадцати годам всё придёт в равновесие, и ты будешь ещё лучше, чем Элеонор. Просто вы очень разные: она хороша, когда стоит, а ты — когда движешься. У неё — две-три заученные улыбки, хорошо продуманные повороты головы, приподнятая бровь, лукавый взгляд из-под ресниц... Всё это было часами отрепетировано перед зеркалом. Ею можно любоваться час в день, а потом становится скучно, а ты... Ты в жизни значительно лучше, чем в зеркале, ты всё время меняешься. Загрустила, свела брови — одна, пошутила, рассмеялась — совсем другая, а рассердилась... тогда уж точно, вылитая репка. Только в огороде и место.

— Бабушка, а когда твоя мама сердилась, она тоже была похожа на репку?

— Во всяком случае, она умела это хорошо скрывать. Я имею в виду не сердиться на людях. Всё, иди спать.

Пока я решала проблемы своей внешности — на кого же я, в конце концов, похожа — на пони или на прабабушку, Испания уже два года утопала в войне.

Я сижу в кабинете отца и вчитываюсь в газетные сообщения двухлетней давности. С одной стороны — партизанская война против французов. Народ не признал ни чужеземное правление, ни его новые реформы, превращавшие нашу страну в жалкую провинцию, которой вменялось в обязанность воевать за интересы Франции. Партизанской войной руководила центральная хунта, созданная ещё в сентябре 1808 года в Аранхуэсе. Одни газеты с восторгом описывают всеобщий энтузиазм: «Все слои испанского общества с одинаковым энтузиазмом приветствуют это движение». Пособники французов объявлялись врагами отечества.

Другие, с не меньшим восторгом, публикуют обращение Инквизиции к народу: «Злоба и невежество ввели в заблуждение неосведомлённых простаков, толкнув их на революционные беспорядки под покровом патриотизма и любви к монархии».

Забавно: Инквизиция пытается поддержать Бонапарта, склонить общественное мнение на его сторону, а он через несколько месяцев после вступления на трон отменяет её.

Вспоминаю поучения отца: «Любая война — это борьба личных честолюбий и жажды наживы. Только последующие поколения смогут разобраться, кто был прав, а кто виноват».

Похоже, папа, как всегда, прав. Два года — это ещё слишком мало, что бы судить о результате. Но что же делать, если на нашей земле сошлись в данный момент все личные амбиции? Англичане воюют с французами за Португалию, гоняясь друг за другом по нашей территории, разворовывая и разрушая всё на своём пути.

Ещё недавно все газеты приветствовали герцога Веллингтона, высадившегося с английским корпусом в Португалии и вытеснившего оттуда французов. Его называли национальным героем, освободителем:

— Бог на нашей стороне! Англичане приближаются к Мадриду! Жозеф сбежал. Ещё пару месяцев, и мы освободимся от обоих Бонапартов!

Но через пару месяцев, в январе, французы, собравшись с силами, уже маршируют через Андалузию, тесня англичан обратно к границам Португалии. Похоже, с освобождением от Бонапартов придётся подождать.

Общественное мнение тут же разворачивается в сторону победителей:

— Французы всё же лучше, чем англичане. Они, как и мы, католики. У нас общая культура и общие короли. Бурбоны всегда с уважением относились к нашим традициям. Недаром первый Бурбон, Филипп V, внук Людовика XIV, вступив на испанский престол, поклялся в преданности испанскому народу, его интересам и традициям. Мы должны отдать ему должное — он ни разу не нарушил своей клятвы. А англичане? Они же протестанты, еретики! Им не место в Испании...

Политические дискуссии велись постоянно; за обедом, за чаем и за ужином. Я с любопытством наблюдала за отцом. Он не горячился, как другие, не размахивал руками, не лез вперёд со своими суждениями, и, тем не менее, все почему-то обращались только к нему, как к главному арбитру. Вспоминаю его слова: «В такие времена лучше прослыть политическим невеждой, чем знатоком». Он молчит, а собеседники видят в нём знатока. Как это получается? Может потому, что у него умные, спокойные глаза? Или суетясь, размахивая руками и перебивая других, люди лишь демонстрируют собственную глупость и тщеславие? Как ведёт себя Филипп во время дискуссий? Тоже молчит, или суетится?

В это лето он заскочил к нам всего на неделю, и было ему, похоже не до «безобразий».

За год он явно повзрослел. Щёки потеряли свою округлость, плечи казались ещё шире, а глаза... глаза по-прежнему смеялись и искрились, когда он обучал меня своему особому, «коронному» повороту в танце. Жаль только, что этот приезд он в основном посвятил отцу. Всё ясно! Политика для мужчин важнее всего. Женщины могут подождать. Мне четырнадцать, я уже почти женщина, а значит, буду учиться ждать.

На этот раз ждать пришлось очень долго — целых два года.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница