Дело Pussy Riot. Связь протеста и феминизма



Скачать 187.58 Kb.
страница9/12
Дата22.02.2016
Размер187.58 Kb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

2.3. Дело Pussy Riot. Связь протеста и феминизма



§1. Феминистический протест. Роль гендера в политической оппозиции.


Одно из самых громких судебных разбирательств прошлого года, конфликт, вызвавший международный резонанс, вновь обнаживший сразу несколько механизмов, по которым функционирует современное российское общество, нам интересен под не самым очевидным углом. Дело Pussy Riot муссируется в основном в качестве хрестоматийного примера наступившей антиутопии в действующей судебной системе, нам же интересен несколько другой, далёкий от зоны обличения неправовых механизмов, аспект. Этот аспект – роль феминистической составляющей протеста Pussy Riot в современной российской политической реальности, роль связи политического протеста с феминистическим бунтом.

Мартинез в своей статье «The erotic biopower of putinism» указывает на довольно значимую деталь: генезис феминистического бунта (не обязательно политического) хронологически берёт свои корни в начале первого путинского срока, в появлении на отечественном музыкальном рынке эксцентричной группы «t.A.t.u.», чьё творчество было так удачно (такого успеха, иронично указывает Мартинез, не было со времён Шостаковича) экспортировано на Запад именно благодаря принятому ими образу феминисток и лесбиянок, со всей подростковой идеалистической отвагой противостоящих общественному мнению.46 С этого момента намечается довольно важная тенденция в восприятии сексуальных меньшинств. Аналогичного мужского коллектива, к примеру, ни на российской эстраде, ни в более или менее известном андерграунде не обнаруживается. Феминистический бунт, как изначально женская прерогатива, отныне имеет собственные особенности и собственную эстетику. Будучи часто связан с нетрадиционной сексуальной ориентацией, он приобретает новую окраску как для ЛГБТ-сообщества, так и для политического протеста, образуя отдельный подвид последнего.

Посыл, который транслирует нам протест Pussy Riot в ХХС, интересен нам с той точки зрения, что наравне с протестами против «Закона Димы Яковлева» и протестной активностью ЛГБТ-сообщества, он предстаёт не акцией за какие-то отдельные гражданские права или против отдельных законов, а целенаправленным бунтом против «окончательной победы биовласти». Попробуем объяснить этот тезис, подробнее разобрав символическое значение акции.

§2. Триада «женщина-семья-церковь» и её низвержение


Т.н. «панк-молебен» под названием «Богородица, Путина прогони!», и явившийся основанием для привлечения девушек к суду, создал значительный резонанс в обществе по нескольким причинам. С одной стороны, властный цинизм, вседозволенность и лицемерие, против которых было направлено выступление группы, очевидны, станем полагать, немалой части населения, однако протест в подобной форме близок мизерной. По данным Левада-центра на октябрь 2012 года, 35% процентов россиян сочли приговор участницам группы адекватным, ещё 43% - и вовсе недостаточным.47 Провокативность акции, очевидно, дискредитировала транслируемый ей месседж. Однако следовало бы вообще усомниться в том, что акция была направлена на широкие слои населения: в конце концов, арт-протест групп Pussy Riot и «Война» начался намного раньше и, с одной стороны, никогда не был сильно освещаем в прессе, а с другой – всегда использовал довольно эпатажные методы. Это сомнение уведёт нас от вопроса эффективности акции для общества в плоскость анализа её символики и значимости для российской власти.

Вновь обращусь к исследованию Мартинеса, выявившего довольно значимую для «эротизма путинской поры» тенденцию. С началом 2000-х в медийном пространстве закрепился образ некоторой светской тусовки, атрибутика которой стала символизировать достаток и успех. Повсеместное распространение «гламурного идеала» по Мартинесу было призвано «заморозить», с одной стороны, существующее в обществе неравенство и социальное расслоение, а с другой, посредством усиления влияния эталонов привлекательности, достатка и, как следствие, полного и абсолютного счастья, связать воедино тип сексуальности, который к ним напрямую ведёт. 48 Прославление одного типа сексуальных практик автоматически клеймит иные их виды как минимум, как вторичные, как максимум – как обречённые постоянно доказывать право на собственное существование. В то же время «одобренный» тип сексуальности, будучи тесно связан с такими ярко-социальными категориями, как успех, признание и не подвергаемое сомнению моральное здоровье, не имеет никакой нужды доказывать свою состоятельность и жизнеспособность. После утверждения «гламура» как социального идеала противопоставление между «нормой» и «девиацией» усиливается, и это, с точки зрения Мартинеса, является частью той стратегии «нормализации», которая представляет самый верный способ закрепить среди широкого электората выбранную идеологическую базу. Одно из важных следствий стратегии «замораживания», связанное с особенностями сдерживания фукианского типа сексуальной революции, мы подробно рассмотрим в третьей главе, а пока, наметив эту почву, позволим себе вернуться к тому, каким образом протестная акция Pussy Riot в ХХС эту «морозильную камеру» выключает.

Исходя из указанной выше логики, попробуем предположить: кем являются участницы Pussy Riot для той части российского общества, которая желает им наказания? Прежде всего, во внимание стоит принять резонанс между ролью, которую отводит женщине церковь, и сценическим образом участниц акции, проводимой в главном храме страны. Первый вызов, который бросают власти Pussy Riot – в этой акции ещё ярче, чем в предыдущих, – это вызов предначертанному гендеру. Собственно, само название группы, хотят того участницы или нет, подразумевает в первую очередь гендерно-сексуальный аспект, противостояние навязанной сексуальности и расписанным в соответствии с ней социальным ролям («акция не была феминистской, девушки, хоть и заявлены как «феминистская панк-группа», ничего специального для гендерного равноправия не делали, но они посмели критиковать власть, посмели на нее орать, точнее петь, —  и вот это для женщины непростительно»49).  Церковь, как чрезвычайно важный актор регуляции постоянства этих ролей, не случайно становится площадкой политического бунта. Если мы будем касаться чувств верующих, которыми беззастенчиво манипулировал судебный процесс, и попробуем смоделировать ситуацию их реального ущемления, то, скорее всего, логистика нашей модели будет включать не главный храм страны, помпезный и отстроенный пятнадцать лет назад, а какую-нибудь древнюю церквушку в глуши, где, как стоит полагать, сосредоточены верующие, имеющие серьёзный потенциал оскорбиться. В тот момент, когда политической площадкой становится столичный храм, олицетворяющий собой союз между государством и религией, дискредитируется прежде всего этот союз, а вместе с ним – понятийный союз «сексуальности» и «нормы», «личного выбора» и «социального предназначения», «подотчётности» и «долженствования». Словом, акцию Pussy Riot вполне уместно рассматривать как протест против пленения биовластью.

Второй, не менее значимый аспект, который нам следует проследить, касается уже самого судебного процесса, который, в отличие от содержания акции, обращается к системе изнутри системы. Поскольку в судебных ходатайствах прежде всего звучала просьба обратить внимание на то, что две из трёх подсудимых являются матерями и проявить к этому факту должное милосердие. Этим, с одной стороны, была произведён неоднозначный (с точки зрения первоначальной радикальности месседжа) переход на критику системы изнутри неё. С другой же стороны, оперирование нравственными терминами, конституируемыми государством в качестве основных должных ценностных ориентаций («семья», «милосердие», «терпение», «покаяние»), не давшее соответствующего им результата, вновь поставило под сомнение уверенность в том, что государство в состоянии соответствовать той моральной матрице, которую оно поддерживает в обществе. Как отмечает в интервью, посвящённому сочетанию постмодернистского и нравственного дискурсов в деле Pussy Riot Славой Жижек: «Они хотели сказать нам: «Ребята, настоящие провокаторы там, наверху!» Я вижу в этих девочках истинных моралистов, действующих в духе многовековой русской традиции, когда художник выступает в качестве нравственного ориентира. Я бы даже сочинил эссе про их акцию, в котором раскритиковал бы их за чрезмерный консерватизм. Если вы упустите этот важный момент, то будете видеть в них исключительно дешевых провокаторш, выступивших против строгой морали и ханжества властей. Но о какой морали властей может идти речь? В этой ситуации настоящий постмодернистский извращенец — это Путин. Что может быть безнравственней, чем использовать религиозные чувства общества, чтобы сводить свои личные счеты? Ведь все знают, за что их на самом деле судят. Вот настоящее кощунство!»50 Избирая стратегию осуждения и наказания, государство неумело лавирует между требовательностью к своим адептам и соблюдением собственных принципов.

Тем не менее, выражаясь образно, удержать реку общественного мнения в своих берегах «нормативности» и «опасной инаковости» позволяет, с одной стороны, низкая политическая культура, в рамках которой подобный расклад является неочевидным, а с другой – массовая поддержка куда более простой для восприятия предлагаемой «православно-огосударствлённой» системы ценностей.

Позволим себе подвести некий итог второй главе исследования. Три рассмотренных кейса объединяют, помимо соседства в хронологии, несколько важных вещей.

Во-первых, все три направления власти объединены идеей нормативного «контроля над телом». Возможно, в случае запрета оправдывать гомосексуальную ориентацию это несколько более очевидно, чем в случае Pussy Riot, а в деле Pussy Riot более очевидно, чем в кейсе «анти-сиротского закона», но основной задачей этой главы являлось проследить генезис каждой из проблемной областей и указать её отношение к категориям биовласти, нормативной регулировки и сексуальной составляющей в каждом из указанных случаев.

Во-вторых, акцентировка всех трёх проблемных областей приобретает свой характер неустойчивого (с точки зрения внешней логики), но влиятельного (с точки зрения внутренней) осуждения непосредственно в период «путинской поры».

В-третьих, успешное функционирование всех трёх конструктов на основе «указания врага»: в случае «анти-сиротского закона» – внешнего, в случае запрета на «пропаганду гомосексуализма» а – внутреннего, в случае дела Pussy Riot – внутреннего, и, кроме того, обращающим на себя общественное внимание самым агрессивным образом.

Следующая глава данного исследования призвана указать, какую роль рассмотренные кейсы имеют сейчас и могут иметь в перспективе в сексуальной революции, и почему стратегия последовательного запрета и осуждения так принципиальна в каждом из трёх указанных случаев.


Каталог: data -> 2013
2013 -> Федеральное государственное автономное образовательное
2013 -> Программа дисциплины Анализ отраслевых рынков  для направления 080200. 62 «Менеджмент» подготовки бакалавра
2013 -> Управление профессиональным развитием педагогов средствами конкурсов профессиональных достижений
2013 -> Школьная социальная сеть в управлении внеурочной деятельностью
2013 -> Программа дисциплины «для магистерской программы «Управление образованием»
2013 -> «Особенности выхода на международные рынки литаско групп»
2013 -> Новые тенденции в деятельности тнк в условиях глобализации
2013 -> Применение теорий международной торговли при разработке экспортной стратегии компании


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница