Глава I. Обоснование применимости сексуальной теории Мишеля Фуко к анализу российского кейса



Скачать 187.58 Kb.
страница2/12
Дата22.02.2016
Размер187.58 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Глава I. Обоснование применимости сексуальной теории Мишеля Фуко к анализу российского кейса

    1. «Сексуальная революция» в контексте фукианской логики


Сформулировав тему своего исследования, я столкнулась с загвоздкой, суть которой состояла в том, что термин «сексуальная революция» является неким конвенциональным, общепринятым обозначением процесса, вариантов исторических границ которому может быть дано сразу несколько. Но, что принципиальнее, Фуко в принципе не занимался проблематикой революции, его дискурс сексуальности строился на иных принципах динамики сексуальной сферы. Отвергая «репрессивную гипотезу», Фуко относился к сексуальной революции не как к процессу «освобождения» пола и телесных практик, но как к условному изменению стереотипов сексуального поведения, которое, будучи метаморфозой, происходящей в уже установившейся структуре сексуальности, не привело к зарождению нового типа властвования, к реализации политических требований. Произошедшее можно было бы назвать революцией, если бы оно привнесло собой установление нового типа властвования, если бы секс действительно оказался той практикой власти-знания, которой бы удалось породить нового человека и новый порядок. Напротив, Фуко, активно полемизируя с репрессивной гипотезой, утверждает, что сексуальность на Западе никогда не подавлялась, она самым активным образом выводилась в дискурс, наращивала слои, оформлялась как единый диспозитив, обладающий грандиозной властью.4 Важно отметить, что власть эта, если в марксистской традиции на достаточно значимый период времени приписывать её буржуазии, была активнейшим образом обращена на своего обладателя и только затем, в некой вторичной перспективе – на нижестоящий пролетариат, согласно репрессивной гипотезе порабощённый диспозитивом сексуальности, конституированным буржуазией с целью эффективного им управления.

Фуко последовательно критикует нарочитую прилизанность теоретического концепта подавления, в котором буржуазный порядок составляет единой с дискурсом сексуальности. Тем не менее, концепт этот становится крайне привлекательным в момент смены режима; он блистает благодарностью освободительной перспективы: «Что-то от мятежа, от обетованной свободы, от грядущей эпохи иного закона - вот что легко проступает через этот дискурс о притеснении секса»5. Идея подавленного секса «заставляла мечтать о новом граде»6, внезапно обнаруженная людьми способность говорить о сексе вслух убеждала их в спасительном освобождении от вековой кабалы молчания; сбрасывая эти и другие цепи, новый человек приоткрывал дверь в немыслимые доселе глубины собственных возможностей.

Неприкрытая ирония, с которой Фуко подступает к деконструкции этой идеи, продолжается полным теоретическим разгромом идеи подавления – впрочем, описанным со свойственной автору тактичностью, граничащей с ложной скромностью и предостережением своих потенциальных критиков: «В зависимости от ключа, в котором прочтут этот процесс, она (критика подавления – Р.Л.) выступит или как новый эпизод в смягчении запретов, или как более изощренная и более скрытая форма власти».7

Выделяя две переломные точки в истории сексуального дискурса, Фуко вспоминает о традиции христианской исповеди, задачей которой, среди прочих, стояла постоянная сексуальная рефлексия, отслеживание самых незначительных желаний, побуждений, забав, и, тем более, таких неугодных богу происшествий, как измена, фригидность и импотенция. «Христианское пастырство установило в качестве фундаментального долга задачу пропускать все, что имеет отношение к сексу, через бесконечную мельницу речи».8 Каждое отдельное – даже латентное – желание теперь составляет часть дискурса.

Второй переломный момент обнаруживается в XVIII веке, когда сексуальность стабильной моногамной пары конституируется как норма, и внимание дискурса обращается на сексуальность детей, сумасшедших, преступников, гомосексуалистов, на сеть того, что в дискурсе приобретает статус маний, извращений, пагубных привычек и болезней – словом, сексуальность во всех тех явлениях, которые со смесью презрения, любопытства и сочувствия клеймятся как девиации. Так, спецификация индивида создаёт новую систему действующих лиц внутри дискурса, вводит в него новых акторов – к примеру, мифического «гомосексуалиста», отмеченного особенным детством, стилем жизни и физиологическими отклонениями.9 Тем не менее, акцентировка на «девиантной» сексуальности является не столько методом разделения дискурса на дозволенное и недозволенное, не столько поощрением воспроизводящей себя семьи, сколько путём умножать дискурс, обеспечить «взрыв еретических форм сексуальности»10, которые остаются производными всё того же самого дискурса.

Собственно, и сам пол Фуко считал спекуляцией, одним из инструментов, сконструированных властью, и его постоянным стремлением было рассматривать сексуальность, как если бы «пол (и сам секс) не существовал». Отсюда – намеренное использование Фуко слова sexe, которое во французском языке означает одновременно и пол, и половые органы, - то, что не могло бы являться «биологически прочным» основанием для написания истории сексуальности, то, что скорее представляет собой «наиболее отвлечённый, наиболее идеальный элемент»11 этой истории. Поэтому то, что принято обозначать как первый этап «сексуальной революции», для Фуко является следствием перехода от власти «суверена» к «биовласти», от власти закона к власти нормы, к дисциплинарному порядку управления; сексуальные практики освобождаются от обязательности наказания, чтобы вновь быть заклеймёнными – теперь в качестве норм и девиаций. Суверенное право жгло гомосексуалиста на костре, право в терминах биовласти запрещает ему заключать брак и конституировать свою сексуальность в качестве нормативной, приводя биологические аргументы вроде неспособности исправить демографическую ситуацию. Имеем ли мы с этим переходом смещение политического вердикта в сторону условной терпимости? Разумеется. И это смещение – смещение, в котором в лучшем случае мы можем найти изменение «игры истины и секса», но никак не освобождение от неё – мы смело описываем в терминах революции.

Главный исследовательский вопрос, который Фуко задаёт на следующем теоретическом этапе «Воли к власти», состоит в том, почему же такой безусловной в западном мире принято считать идею связи некой абсолютной истины и секса. В древних восточных обществах сексуальность была одним из путей познания тайн собственного тела, ведущим к способности полностью управлять своими физическими ощущениями; эта власть над собой конституировалась как одна из высших точек мудрости, обладания тайной. Напротив, западный мир постоянно вынуждал тайну быть произнесённой, признанной, введённой в дискурс, он нещадно обнажал её, запугивая её носителя, по сути дела, перспективой не справиться с её обладанием, неспособностью проинтерпретировать и верно её употребить. И легковерная цивилизация оказалась полностью подчинена вере в истину, сокрытую в сексе, в способность секса говорить о человеке нечто принципиальное.

Таким образом, господство, подозреваемое репрессивной гипотезой в принадлежности правящему классу, находится в совершенно иной точке дискурса: господством внутри существующего диспозитива сексуальности по-настоящему обладает тот, кто фиксирует признание; тот, кто слушает, оценивает, прощает или осуждает, выносит диагноз или успокаивающе оправдывает. Истинная власть есть власть слушателя и свидетеля. Она существует за счёт признания, а, значит, за счёт сексуального диспозитива. Сексуальность априори не может подавляться существующей игрой власти и истины, она – гарант выживания этой игры.

Как же тогда мы можем интерпретировать совершенно определённо присутствующую сдержанность разговора о сексе в некоторой институционально воспроизводящейся ситуативности? Откуда при такой тотальной обусловленности властной стратегии сексуальным диспозитивом возникает эта зона молчания между учителем и учеником, между родителями и детьми? Здесь Фуко несколько отступает от бомбардировки «репрессивной гипотезы», отдавая значительную вероятность тому, что в этой семантической сфере, скорее всего, действительно существовала соответствующая экономика ограничений: «Она интегрировалась в эту политику языка и речи - с одной стороны, спонтанную, а с другой - заранее согласованную, которая сопровождала социальные перераспределения в классическую эпоху».12 Этот момент мы маркируем как принципиальное допущение фукианской логики. Создавая определённый внутренний диссонанс, допущение экономики ограничений внутри речи создаёт-таки некоторую систему подавления – безусловно, вписанную в общую систему поддержания сексуального диспозитива как необходимый инструмент, своеобразный «глушитель» в машине его воспроизведения. Фукианская логика низводит его роль до детали и не вполне её расшифровывает; данное исследование, однако, ухватывается за этот представляющийся незначительным эпизод, чтобы в дальнейшем рискнуть «перевернуть» эту абстракцию и посмотреть, какие сбои сегодня может дать сформированная механика при остановке этого рычага.

Подтверждением искренности Фуко в вере в экономику удовольствий, в которой сексуальных норм более не будет существовать, являются его собственные непростые отношения с освободительным движением геев и неловкость, возникавшая у Фуко при обращении к нему, как к «интеллектуалу-гомосексуалисту».13 Куда большую симпатию у философа вызывала перспектива пересмотра самой системы сексуальности (понимаемой как половая жизнь) и типологии власти, её эксплуатирующей, перспектива, в которой вопрос «Являетесь ли вы гомосексуалистом?» был бы таким же естественным и бытовым, как вопрос «Холостяк ли вы?».

Собственно, отношение Фуко к революции в марксистском понимании было крайне критическим. «Человечество не продвигается постепенно от сражения к сражению, чтобы прийти в итоге к универсальному взаимодействию», - утверждает он в «Надзирать и наказывать». «Человечество каждый раз встраивает своё насилие в систему правил и, таким образом, переходит от господства к господству».14 Эта позиция очевидным образом дискредитирует цель революции, заключающийся в установлении нового порядка. Порядок априори не будет являться новым до тех самых пор, пока не будет рождён новый человек, который будет в состоянии установить новый род права (к такому, более обнадёживающему пониманию, Фуко приходит пять лет спустя после выхода «Надзирать и наказывать», пытаясь преодолеть «ницшеанскую гипотезу», вообразить себе это право).15 Следовательно, революция, находящая своё основание в «опыте-пределе», транслируемом сексуальностью, основанием будет брать игру, изобретённую заново, а не переворот в пределах прежней; никакого желанного «освобождения» он не принесёт. Модель сексуальной революции по Фуко означала бы триумф нового типа мышления, нового типа знания о себе, нового типа субъективности и нового типа законности.

Как мы видим, феномен, выделяемый Фуко как основообразующий для так называемой «сексуальной революции» заключается в её буквальном насаждении посредством распространения информации о необычных сексуальных практиках. Особое внимание, обращённое к детской сексуальности, сексуальности сумасшедших и преступников, гомосексуальности и т.д. создаёт ту среду, в которой разнообразие практик плодится с удивительной скоростью. Сексуальность по «Воле к знанию» есть не подавленное неотъемлимое свойство человека, загнанного в угол тоталитарной христианской моралью, напротив, это новейшее человеческое изобретение, сложившееся вокруг идеи самопознания, определения себя через сексуальные инстинкты, фантазии и желания; обнаружение в себе неожиданных предпочтений и возбуждение первооткрывателя, испытываемое индивидом от этого открытия.

Не выходя за рамки фукианской логики, мы обязаны придерживаться этого довольно-таки бескомпромиссного, на первый взгляд, концепта сексуальной революции (в котором термин «революции» мы лишаем общепринятого марксистского понимания). Неконвенциональность позиции Фуко может показаться затруднением, поскольку даже он сам не сумел предложить программы, следуя которой можно было бы добиться будущего «недисциплинированного эротизма», гибели сексуального дискурса, в которой общество окончательно потеряло бы повышенный интерес к мастурбации, нетрадиционной сексуальной ориентации и абсорбировало стремление к самым смелым сексуальным экспериментам. Описанное им представляется путём индивидуального философского поиска. Именно поэтому среди задач данного исследования не стоит как формулировка программы для создания «нового рода права», так и нахождение «золотой середины» между настойчивостью Фуко по созданию новой системы и потребности в гражданской толерантности внутри системы существующей. Главное, что мы должны произвести с подобным пониманием сексуальной революции, состоит в определении вероятности её свершения в России. С исследовательской точки зрения нам прежде всего любопытна эта связь между сексуальностью, перестающей затрагивать общественный интерес и занимать внимание представителей закона и блюстителей морали, и зарождением «нового рода права», а, значит, и нового типа государственности, в котором дисциплинарным практикам биовласти уже не останется почвы для успешного функционирования и воспроизведения. Нас интересует также вероятность осознания этой связи условным «королём», который быть «обезглавленным» не стремится. Наконец, нам принципиально понять, не в том ли состоит государственный страх перед модификацей закона (к самому животрепещущему примеру – с целью закрепления прав сексуальных меньшинств), что его осознанная обществом гибкость станет благодатной почвой для критического переосмысления самой по себе необходимости в определении «нормы».

Российский кейс тем интереснее, что на протяжении нашей истории нет такого яркого, внезапного, очерченного какими-то историческими границами периода, который можно было бы обозначить «резкой сменой стереотипов сексуального поведения»16. Нам приходится сначала иметь дело с православной идеей моногамной семьи, затем с семьёй в качестве ячейки стремящейся к коммунизму рабоче-крестьянской страны, и, наконец, с незначительными по сути метаморфозами в вопросах семейственности – появлением феномена «сожительства» или «гражданского брака», не скреплённого ни государственными, ни церковными нормами. Вопрос исчезновения и возвращения института церкви на пост одного из регуляторов семейной жизни также является достаточно любопытным. Довольно грубое вплетение православной морали в эклектичную неофициальную государственную идеологию, прочная поддержка, которую церковь оказывает основным государственным решениям, ритуальный «обмен реверансами» - главы государства на рождественских службах, «религиозное воспитание», вписанное в школьную программу, и дающее представителям церкви полную легитимацию выступать с позиций осуждения или одобрения по огромному количеству актуальных образовательных проблем – всё это свидетельствует о том, что власть стремится сдерживать сексуальные стереотипы в рамках моральной системы, доказавшей свою эффективность. То, что принято называть сексуальной революцией в России, условно можно обозначить как отход от установки на отсутствие секса ради удовольствия как феномена, признания существования сексуальной жизни за пределами социальной задачи воспроизводства, снятие тотальной табуированности с темы секса как таковой. Нам не так принципиально установить исторические особенности этих перемен, хотя описать их в общих чертах будет не лишним.

Если мы на время переместимся в фукианскую логику времён «Надзирать и наказывать» и углубимся в «ницшеанскую гипотезу», российская история окажется крайне показательным примером воспроизводства по-новому оформленного и легитимированного насилия. Так, Вильгельм Райх, основные догматы понимания сексуальной революции которого Фуко очевидным образом критиковал, утверждает, что «первая сексуальная революции в России» совершается в 1917 году вместе с победой равноправия между полами, снятия полового разделения с целью единения рабоче-крестьянского народа в целиком захватившей его борьбе за построение справедливого общества и счастливые перспективы виднеющегося на горизонте коммунизма.17 Также заметно упрощается – как с точки зрения морали, так и с точки зрения закона – брако-разводная процессуальность. Однако, как признаёт сам Райх, к тридцатым годам происходит мощный откат к тенденциям консервативного регулирования сексуальных отношений, ужесточена процедура абортов, принято уголовное наказание за гомосексуальность, признанное пагубным и болезненным извращением. Райх утверждает, что подобная реакция была основана на необходимости «сдержать революционный хаос». Действительно, такие исследования столичной жизни 1917 года, какие обобщает, к примеру, В. Аксёнов в своей статье «Порнография как революционный феномен» свидетельствуют о значительных переменах в сексуальном дискурсе в пост-революционный период, но речь идёт не о равноправии полов, а об импульсах, вызванных распространением легитимированного насилия.18 Аксёнов клеймит воцарение в театрах грубых эротических жанров «маргинализацией культуры». Фуко от подобных оценок крайне далёк. Для него импульсы, позволяющие жестокости выйти наружу, в частности, удовлетвориться созерцанием ритуального убийства или участием в оргии, всегда несли (кроме особенного очарования) непреодолимую мощь и были производными от потребностей свободного духа. В этом смысле, необходимость сдержать пресловутый сексуальный разврат представляется не просто стремлением, с одной стороны, ограничить пагубную маргинализацию искусства и морали, а с другой удовлетворить демографические потребности ослабленной войнами страны, но и не дать почвы для альтернативной свободы, так быстро возникшей в обществе в связке «насилие-снятие сексуальных табу». Таким образом, даже на примере райховского «отката» от сексуальной революции к сексуальным ограничениям мы отчётливо видим, каким образом насилие исключается из зоны индивидуального потребления и встраивается в государственную систему ограничений и наказаний. Разговор о свершившейся сексуальной революции буквально за двадцать лет становится курьёзом. «Фашизм во всех нас»19 вновь одерживает верх, никуда, по сути, и не дезертируя.

Вообще говоря, сталинская эпоха выглядит средоточием биовласти не только из-за наличия бесконечных дисциплинарных практик, но и из-за окончательной победы характерной риторики. Право на то, чтобы предавать преступника смерти, сменяется правом на монополизацию смерти ради жизни и войны ради мира. Время жестоких репрессий и истребления внутренних политических врагов во имя идеи априори жизнеспособного, долженствующего окончательно восторжествовать политического порядка, вовлечённости в политику самых далёких от неё сфер жизни, непрекращающегося поиска предателей и отщепенцев – всё это характеризует тоталитарность режима в терминах биовласти.

Таким образом у нас встаёт вопрос: является ли повышение степени авторитарности власти причиной активизации биовласти, или между этими двумя процессами наблюдаются отношения иного рода? Я бы обозначила обратную перспективу: отлаженная дисциплинарность обеспечивает успешное функционирование авторитарности. Дисциплинарная власть в чистом виде не обязательно подразумевает авторитарный тип правления. Однако её сочетание с суверенной властью, возрождающей роль почитаемого лидера, даёт тому больше оснований.20

Но важно понимать, что, как было описано выше, сексуальной революции не происходит и с падением то ужесточающегося, то смягчаяющегося социалистического режима. Неприятие гомосексуальности, закреплённая уголовным наказанием в советские годы, переходит в проект запреты пропаганды гомосексуализма, по сути полностью повторяющий внутреннюю логику своего предшественника (почему мы так часто обращаемся к показательному примеру отношения к гомосексуализму, будет пояснено в Главе II). Дисциплинарные практики при ретроспективном взгляде оказываются элементами, вне зависимости от формальной институциональной среды циркулирующими из одного российского режима в другой.

Произведём, однако, необходимое возвращение к необходимости преодолеть «ницшеанскую гипотезу». Дисциплинарные практики, повторяющие себя, словно в кривом зеркале, в разных режимах, являются не только (и не столько, в рамках исследуемого нами концепта сексуальности) доказательством возрождающейся системы, но ещё и обоснованием неизменного диспозитива сексуальности. Тем интереснее российский кейс, что не пройдя одновременно с Европой период требований деполитизации сексуальной жизни, не пережив эпоху «хиппи» и не взрастив толерантность к сексуальным меньшинствам, Россия осталась несколько позади даже периодизации внутри внутренних преобразований западного сексуального дискурса. Сексология и психоанализ, выделенный Фуко как принципиальный момент в возвеличивании диспозитива сексуальности, возникли у нас не на почве некого дискурсивного развития, но были заимствованы из западной традиции. Тем самым создаётся сумятица внутри диспозитива, характерная для современной российской ситуации и представляющая для нас исследовательский интерес.

Таким образом, главным основанием, позволяющим нам анализировать российский кейс через фукианскую призму, является не исчезающая доселе структура контроля над телом, с волнообразной ретроспективой смягчения и ужесточения составляющих её мер, не-свершение сексуальной революции и сохранение репрессивных дисциплинарных практик биовласти. Наша основная задача состоит в том, чтобы на примере российского кейса понять, «каковы в каждом случае отношения власти, самые непосредственные и самые локальные, которые здесь задействованы; как они делают возможными соответствующие дискурсы и, наоборот, каким образом эти дискурсы служат опорой для отношений власти?»21


Каталог: data -> 2013
2013 -> Федеральное государственное автономное образовательное
2013 -> Программа дисциплины Анализ отраслевых рынков  для направления 080200. 62 «Менеджмент» подготовки бакалавра
2013 -> Управление профессиональным развитием педагогов средствами конкурсов профессиональных достижений
2013 -> Школьная социальная сеть в управлении внеурочной деятельностью
2013 -> Программа дисциплины «для магистерской программы «Управление образованием»
2013 -> «Особенности выхода на международные рынки литаско групп»
2013 -> Новые тенденции в деятельности тнк в условиях глобализации
2013 -> Применение теорий международной торговли при разработке экспортной стратегии компании


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница