Глава III. Перспективы «обезглавливания короля» и демократизации сквозь призму практик контроля над телом



Скачать 187.58 Kb.
страница10/12
Дата22.02.2016
Размер187.58 Kb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Глава III. Перспективы «обезглавливания короля» и демократизации сквозь призму практик контроля над телом


«Нам следует подумать о том, что однажды, быть может, внутри другой экономики тел и удовольствий будет уже не очень понятно, каким образом этим ухищрениям сексуальности и поддерживающей ее диспозитив власти, удалось подчинить нас этой суровой монархии секса - до такой степени, что удалось обречь нас на бесконечную задачу выколачивать из него его тайну и вымогать у этой тени самые что ни на есть истинные признания».

Мишель Фуко, «Воля к знанию»

3.1. Перспективы сексуальной революции в России


В связи с общепринятым пониманием сексуальной революции у нас не может не возникнуть вопроса об основаниях критики. Иначе говоря, если мы будем руководствоваться тем историческим подходом, который Фуко применил в «Воле к знанию», изучая наращивание диспозитива сексуальности, что мешает нам прийти к выводу о том, что муссирование сексуального дискурса создаёт новую парадигму сексуальности? Что обыденной разговор о сексе и становится основой этой сексуальной революции? Принятию этой гипотезы, на наш взгляд, мешают несколько фактов.

Во-первых, несостоятельность утверждения, что разговор о сексе на бытовом уровне ведётся без всяких внутренних ограничений. Недостаточно развитая культура разговора о сексе заметна и по малому спросу на сексологическую литературу для детей и подростков, и по тому акценту на нарратив запрещения, исходящего из специфически трактуемых моральных принципов, который имеют все рассмотренные во второй главе кейсы. Кроме того, как уже было сказано выше, открыто сексуальный оттенок несёт только запрет на пропаганду гомосексуализма. Вполне вероятно, что сексуальность посредством принятия новых законов актуализируется, но это свидетельствует – вновь – лишь об умножении диспозитива и той культуры «замалчивания», которая имплицирует содержание отношений истинности в сексуальной сфере.

Во-вторых, исходя из фукианского анализа европейского опыта сексуальных революций, мы можем наблюдать стабильность парадигмы при изменении внутренних отношений между её составляющими, а, значит, мы можем предполагать, что наличие обыденного разговора о сексе не гарантирует её изменение. По большому счёту, подобный российский опыт мы частично затронули в предыдущей главе, и сейчас вернёмся к нему, чтобы прояснить некоторые существенные детали.

Стратегия «замораживания», на которую направлено воспроизводство гламурного дискурса, определённо умножает дискурс сексуальности. Его навязанность, допустим, не всегда столь очевидная на европейском поле Нового времени, в России XXI века приобретает фантасмагорические масштабы. Огромное количество «желтых» и «глянцевых» изданий, тиражирование образа обнажённого тела, массовая реклама как противозачаточных средств, так и препаратов, стимулирующих потенцию, – Россия без ложной скромности может быть названа государством процветающего секса. И это никоим образом не мешает сексуальной сфере иметь чёткие рамки допустимости «расширения». Я полагаю, мы не прибегнем к опасному обобщению, если станем утверждать, что сексуальная свобода умножается внутри строго ограниченного поля. Наличие же отношений власти и истины, помещённых вглубь сексуального дискурса, наделяет эту свободу характером предостережения. Таким образом, мы оказываемся у риторически крайне эффективного рефрена о вреде свободы, которой свойственно злоупотребление. Власть указывает своим подопечным на видимость разнообразия, которую может принимать их сексуальность, одновременно с этим напоминая о пороге, который она – в том числе, в знак уважения к этой широте предоставленных ей ресурсов – не в праве преступать. Иначе говоря, «ирония этого диспозитива – он заставляет нас верить, что дело тут касается нашего "освобождения"».51 Обезглавливание короля, таким образом, начинается с замечания о том, что он – голый.

Теперь нам следует задаться принципиальным вопросом: ведёт ли само по себе изменение сексуальных стереотипов к сексуальной революции? Мы уже поняли, что этот шаг не является достаточным, однако ничего не сказали о его необходимости. Ближе ли, скажем, европейские страны, легализовавшие однополые браки, к сексуальной революции, чем Россия, отвергающая право на их существование? Больше ли у них перспектив для низвержения биовласти и приходу к «новому типу права»? И, уж коли мы вернулись к этому вопросу, что может представлять из себя «новый тип права» вообще?

Разделим два подхода на группу поставленных нами вопросов. Первый подход назовём «строго фукианским» и станем подразумевать под ним оперирование исключительно фукианскими терминами, без дополнительного развития его логики. В этом случае нам придётся подвергнуть серьёзному сомнению связь толерантности и перспективы возникновения «бессексуального общества», в котором из половой жизни будет изъято обязательное содержание сложно трактуемой и опасной истины. Нам придётся придерживаться мнения, что толерантность по отношению к разнообразию сексуального вовсе не обязательно ведёт к его обесцениванию и что правовые уступки государства – лишь необходимая уловка на пути увеличения влиятельности сексуального диспозитива. Нам необходимо будет остановиться на мнении, что это не имеет никакого отношения к возникновению «свободной экономики тел и удовольствий», и что секс по-прежнему имеет значение.



Однако, у описанного выше подхода, при всём очаровании его радикальности, нет шанса на продолжение теоретизации. На момент смерти Фуко однополые пары с учётом некоторых прав могли быть зарегистрированы только в Нидерландах, о том массовом характере, который приобрёл этот процесс на территории Европы и США, речи не шло. И есть некоторая вероятность, что, засвидетельствуй его Фуко, он бы указал на то, что избранный Европой либеральный путь так же, как и прежде вписывает сексуальность в нормативную систему, поскольку семья является её первым и самым очевидным плодом.

Не будем, однако, строить подобных предположений и обратимся ко второму подходу. Выдвинем оптимистичную гипотезу: вхождение «девиантных» сексуальных практик в категорию «нормальных» постепенно разрушает саму необходимость в противопоставлении. В этом случае мы можем считать, что конституируемая государством и обществом толерантность и равноправие вне зависимости от типа сексуальности ведёт к нивелированию важности сексуального вопроса вообще. Так, Фуко видел смысл в том, чтобы в уголовном праве не отделять сексуальное насилие от любого другого вида насилия. Однако для реализации подобного проекта необходимо было бы отказаться от объёмного психосоматического содержания, которая приписывает наука сексуальному насилию. К сожалению, мы не можем позволить себе рассмотреть этот вопрос подробнее в рамках данного исследования: он выходит далеко за пределы фукианской логики и вступает в то противоречие с ней, в какое неминуемо вступают сексологические и медицинские исследования.

Второй подход, который мы применим в данной завершающей исследование главе, рассмотрит сочетаемость «демократизации» и «обезглавливания короля», перспективу сексуальной революции через перемещение всего «девиантного» в плоскость «нормы». Он основан на убеждении, что понятие «нормы» для био-власти имеет смысл только при возможности что-либо вытеснить за её пределы. Возвращаясь к первой главе исследования (см. стр. 13), мы, наконец, можем задаться вопросом, что происходит с системой при изъятии одного из принципиальных её рычагов, экономики ограничений при воспроизводстве сексуального дискурса. Поставим вопрос следующим образом: какова перспектива сексуального дискурса в современной России при условии снятия с него существующих законодательных и нравственных ограничений, и каким образом это может (и может ли) повлиять на российский политический режим?

Сформулированный выше вопрос, суммируя анализ, произведённый в предыдущих главах, может звучать и следующим образом: каковы перспективы изъятия сексуального из сферы нравственного интереса и правового регулирования в современной России?

Понятно, что когда заходит речь о регулируемой нравственности, мы вынуждены возвращаться к семейному дискурсу, поскольку он, как мы могли наблюдать, рассматривая три, казалось бы, совершенно отдельных друг от друга кейса, имеет глубокие корни в культурных основаниях российского общества. Патриархальный тип её устройства и исходящая из него специфика распределения ролей, транслируемая на общество в целом, вне зависимости от политического режима был синонимичен типу политического лидерства. Если мы возьмём на себя ответственность расширить влиятельность этого совпадения до утверждения перманентной, исторически сложившейся необходимости в узнавании частной жизни – в публичной и политической, то сможем сделать важное предположение. Это тезис о том, что сочетание самой необходимости в распределении ролей и типа этого распределения с устройством государства является одной из определяющих характеристик процесса складывания типа управления; это сочетание суть – кредит общественного доверия власти. Конструкт общего набора символов, понятного на любом уровне языка управления. Дискурс семейности – единственное, что может с гарантированной эффективностью объединить людей на широкой территории современной Российской Федерации. Если мы представим себе ситуацию снижения влиятельности этого дискурса, нам необходимо будет предложить ему адекватную альтернативу, но пока её нет, и следует полагать, что дискурс будет воспроизводить себя до тех пор, пока актуальным остаётся само федеративное объединение в том виде, в котором оно существует сейчас. Он может поддаваться внутренним изменениям ровно до того предела, пока нетронутым остаётся транслируемый им нарратив главенства и подчинения, изначального неравноправия, не совещательности, но авторитета, не вопрошания, а подчинения.

Свершение сексуальной революции в этом смысле может означать дискредитацию универсальности этой системы, исчезновение необходимости в образе «главы семьи» со всей сопутствующей ему эстетикой послушания. В современных экономических условиях, когда уровень образования и благосостояния не зависит гендера и его роль действительно предствавляется несколько преувеличенной, тому создаётся благоприятная почва. Православная нравственная риторика в современных условиях не всегда оказывается для такой перемены достаточно гибка. А поскольку государственная идеологическая эклектика зиждется в том числе и на ней, можно утверждать, что основа «сексуальному перевороту» через переосмысление понятия и значения семьи всё же существует, и при его внутренней демократизации возможно аналогичное устремление государственного устройства. Сложность состоит лишь в том, что такая перемена должна носить массовый характер, а в условиях России массовость означает крайне внушительные цифры и крайне мощный процесс, который невозможно создать искусственным путём; изменение базисных ценностей достижимо только в случае глобальных социальных перемен, власть же, как мы можем наблюдать, использует любой резонирующий сюжет, чтобы подчинить его собственному дискурсу, и на данный момент ей это удаётся с большим успехом.

Приходится признать – вступая в борьбу с тоталитарной нравственной матрицей, мы вступаем в борьбу с семьёй в её российском значении. Концепт патриархальной семьи – первое, что будет разрушено, зайди речь о сексуальной революции, обеспечивающей «обезглавливание короля». Именно поэтому всякое изменение сексуального дискурса направлено на поддержание её роли (даже при изменении имиджа), поэтому все действия власти по контролю над телом направлены на её охрану.

Стоит признать удивительную работоспособность конструкта. Всё, что лежит за пределами семьи, в целях её спасения может быть подвергнуто сомнению, правовому ущемлению и даже истреблению. Как любая абсолютная ценность, семья и есть первый корень зарождения любых противопоставлений: российская семья – американская семья, разнополая семья – однополая семья, семья, где все выполняют предначертанные роли – семья, где ролевые статусы извращены. В противопоставление интересам такой семьи может быть поставлен практически любой персонаж – иностранный родитель, гомосексуалист, феминистка (список на этом не останавливается, в нём с такой же лёгкостью может появиться оппозиционер, или, скажем, учёный). Список лиц, которые угрожают стабильности преемственности и истинности зарекомендовавших себя в веках отношений может расширяться очень долго, варьироваться от внешних «поработителей» до внутригосударственных «иных». Семья становится первым и важнейшим инструментом власти, направленной на сохранение и преумножение жизни, потому что она воспроизводит жизнь. Новый род права в концепции Фуко в России может быть основан только посредством изменения статуса семьи с обязательного этапа до опционального способа организации жизни.



Каталог: data -> 2013
2013 -> Федеральное государственное автономное образовательное
2013 -> Программа дисциплины Анализ отраслевых рынков  для направления 080200. 62 «Менеджмент» подготовки бакалавра
2013 -> Управление профессиональным развитием педагогов средствами конкурсов профессиональных достижений
2013 -> Школьная социальная сеть в управлении внеурочной деятельностью
2013 -> Программа дисциплины «для магистерской программы «Управление образованием»
2013 -> «Особенности выхода на международные рынки литаско групп»
2013 -> Новые тенденции в деятельности тнк в условиях глобализации
2013 -> Применение теорий международной торговли при разработке экспортной стратегии компании


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница