Владимир Соловьёв – яркий русский мыслитель 19 века



Скачать 136,83 Kb.
страница1/3
Дата15.06.2022
Размер136,83 Kb.
#186087
ТипКонспект
  1   2   3
Связанные:
Жбанова Соловьёв теоретическая философия


МИНОБРНАУКИ РОССИИ
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение
высшего образования
«РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»
(РГГУ)
ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ
Жбанова Мария Александрова
« Владимир Соловьёв. Теоретическая философия. »
Направление подготовки 47.03.01 Философия
Профиль: Западная философия
Конспект студента 3-го курса заочной формы обучения
Научный руководитель
Док. филос. наук, проф.
_______________ О. В. Марченко
_______________ (оценка)
Москва 2022
Оглавление

1. Первое начало теоретической философии……………………………………3


2. Достоверность разума………………………………………………………….9
3. Форма разумности и разум истины…………………...……………………..11
Владимир Соловьёв – яркий русский мыслитель 19 века, преподаватель, критик и публицист. Здесь будет рассмотрен его последний и незаконченный проект, касающийся гносеологической проблематики.
ПЕРВОЕ НАЧАЛО ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
Свою работу Владимир Соловьёв начинается с отсылки к понятию Добра, которое он раскрывал в «Оправдании Добра», и утверждает, что достоинство наших целей и действий зависят от соответствия с его триединою идеей. Чтобы иметь смысл или быть достойной нашей духовной природы, нашей жизни необходимо являться оправданием добра. Кто ставит своей высшей целью историческое делание добра, тот освобождён от нравственных разногласий, примерён с жизнью, а голос совести становится только желаемым исправителем нечастого заблуждения.
Чтобы этого добиться, кроме чувств стыда, жалости и благочестия, нам нужно нравственное учение, закрепляющее заповедями эти чувства и развивающее идею добра, нравственные нормы которой служат для направления, управления и исправления жизни в обществе.
Подобное учение в религии сообщается догмами, а философское мышление подвергает его проверке. Но, пусть вера не в состоянии заменить философию, не имеющей столь же твёрдых основ, она неспособна упразднить этику философскую.
Философ пишет, что чистая воля, стремящаяся к добру и требующая от ума способности различать, в чём заключается истинное добро, подчиняет себе философское мышление. Следуя за нравственной природой, мы стремимся к истинному добру, познать его сущность и требования. Однако не меньше мы хотим познать истину ради неё самой, и эта воля сообразуется с совестью, объединяя тем самым добро и истину. Это обязывает добро быть истинным, а истину - не противоречить добру.
Приводя в пример Бэкона Веруламского и его изречение об его качествах, роднящих его с природой истины, Соловьёв указывает, что качества эти – в большинстве своём достойные нравственные свойства. Философ утверждает, что добросовестность в деле мышления и познания – определение нравственное, и это означает, что роднящее нас с истиной – то же, что роднит нас с добром.
Жизнь и знание единосущный в высших нормах, но добрая воля и истинное знание есть два разных внутренних состояния и способа существовать, чему соответствуют общему и различному в нравственной и теоретической философиях.
Идея добра требует добросовестного отношения к объекту деятельности, поэтому мыслитель-теоретик должен добросовестно исследовать истину или испытывать имеющуюся свою веру свободным, разумным мышлением, не допуская - без этого - принципиальных утверждений. Так он отличается от не-философа, даже если тот имеет такие же, но не проверенные лично им, убеждения.
Пусть философский интерес прямо соотносится с истиной, она не отличает философию от других наук, ведь все специальные науки также стремятся к достоверности. А само понятие истины является слишком широким, чтобы причислять любого человека, ратующего за неё, к философам. Тогда Соловьёв предлагает определять отличительный характер философии через отношение к истине: должна фигурировать необходимость АБСОЛЮТНОЙ достоверности.
Однако нельзя сделать вывод, что философия гарантирует достижение безусловной истины, они лишь обязана всегда добиваться её. Если после этого она предстанет неспособной положительно ответить на вопрос об абсолютной истине, остаётся прийти к выводу, что ничто не обладает таковым значением. Перед философскими умами стоит выбор: либо дойти через все преграды до истины и оправдать уверенность в ней, либо сомневаться во всём, отказываясь от теоретической уверенности.
Ссылаясь на Декарта, Соловьёв упоминает о том, что предвзятый скептицизм и предвзятый догматизм – лишь два типа одной умственной боязливости, и философ по призванию не будет склоняться к ним и отринет любой страх, возлюбив, напротив, сам процесс мышления как единственный способ достижения цели.
Автор продолжает тему науки и утверждает, что науки, принимая многие данные на веру и считая их непреложными пределами, способны достичь лишь относительной истины. Философия же не может связывать себя пределами и в этом сходится с религией, которая тоже дорожит безусловной, утверждаемой ею, истиной. Но религия не заинтересована в умственной проверке своего содержания, она преподносит его как данное свыше. Философским ум изначально не станет религиозную истину ни отвергать, ни соглашаться с ней. Отрицание означает предубеждение, а безусловное согласие лишает философа права на опровержение оснований свободной проверкой мышления. Это право имеет объективное значение, ведь разные религии настаивают на своей исключительной достоверной истине и требуют её признания, тем самым побуждая других к исследованиям свободной мысли.
Соловьёв задаётся вопросами: на чём основывается философское мышление, если не на чувственном или религиозном опытах? Где ручательство достоверности результатов?
Первый критерий истины – безусловная её принципиальность: исходная точка философии в ней самой. Истинное начало чистого мышления в том, чтобы не признавать достоверным никакое положение, пока оно не будет проверено мыслью. Отрицая всякое неоправданное предположение, мы ничего неоправданное не предполагаем, изъявляя лишь «волю к философствованию».
Следующий вопрос, который ставит автор: что есть мерило истины, коим предстаёт философская деятельность ума? Можно только сказать, что мерило заключается в самой мысли, а не в чём-то извне. В нём заключается понятие добросовестности. Хотя добросовестность относится к нравственности, она не может исключаться из философии, так как является необходимой в поиске абсолютной истины. Будучи нравственным элементом, она требуется логическим условием мышления и ложится в основу теоретической философии.
Философия есть философия, в которой нравственный интерес совпадает с теоретическим – это первый критерий истины.
Может возникнуть сомнение, способны ли мы утверждать о полном исполнении требования философской мысли. Для разрешения этого сомнения нет необходимости оценивать внешние признаки, потому что мышление подлежит внутренней самооценке. Только подлинное философствование может создать подлинную философию. Не соблюдающий добросовестность не сможет добиться истины – вот показатель.
Когда Соловьёв переходит к теме знания, он первым делом пишет, что предметы существуют для нас лишь через наше знание о нём, что касается и их достоверности. В процессе мышление крайне важно начинать с бесспорного знания, достаточно простого, чтобы в нём не оказалось места для предвзятых суждений. У абсолютной достоверности наших знаний должны быть непреложные границы.
Мы не ошибаемся, т.е. продолжаем придерживаться абсолютной достоверности, если не нарушено тождество нашего сознания (знания факта, нераздельно связанного с самим фактом) и предмета. Безусловная достоверность наличного сознания и является исконной философской истиной, однако она слишком мала и не даёт ответы на большинство вопросов, и когда мы хотим добиться большего знания, выходя за границы внутренней наличности - тогда мы попадаем на территорию сомнения. Умозаключения, находящиеся вне нашего нынешнего представления посредством личного осознания, переходят от абсолютной достоверности к возможно ошибочным предположениям. И всё же непосредственное сознание не задаётся вопросом о сущности своего представления, изначальная несомненная уверенность в восприятии и есть непосредственная самодостоверность. Невозможность отделить представление от реальности, и, следовательно, невозможность делать дальнейшие выводы показывает незначительность охвата безусловной достоверности. Но наше сознание не является единственным родом знания.
Наше сознание не гарантирует подлинное знание касательно независимых от него качеств других предметов, потому автор подчёркивает возможность утверждать, будто внешний мир дан нам в наличном сознании, есть лишь совокупность представлений, но никак не гносеологическая оценка мира по его существу. (Здесь же зарождается сомнение) Нельзя отождествлять внешний мир и сознание, ибо сама формулировка «верить в то, что находится в наличности» - абсурд. Так автор подводит нас к тому, что целью философии является доказательство реальности внешнего мира.
Автор не соглашается с заключением Декарта касательно этой проблемы и объявляет, что имеет уверенность в собственном существовании, но это лишь сильнее заставляет его задуматься, имеем ли мы в простом сознании самодостоверное свидетельство о существовании сознающего, как этого подлинного субъекта?
По мнению Соловьёва, уверенность Декарта в собственном существовании путём осмысления вызывает сомнение. Как если бы скептика встретил картезианец и не согласился с его существованием на основании невозможности. Декарт утверждал: чтобы мыслить, нужно быть. Но слово «быть» не имеет чёткого определения. Из-за этой неясности интуитивный характер философии Декарта не может подтвердить его главное утверждение.
Соловьёв продолжает анализировать философию Декарта. Он раскладывает её позцию на три составляющие: мышление, бытие и связующий их субъект. Мышление по Декарту есть – уже обсуждаемое ранее – элементарное непосредственное сознание. Однако понятие субъекта вызывает вопросы, ведь Декарт настаивал на бестелесной природе мышления: так отдельно ли оно от нас как субъекта? Размышляя о том, чем мы являемся, автор, ссылаясь на детей и герменевтику английского языка, приходит к выводу, что мы – это, по первоначальному воззрению, тело. Такое определение, не будучи истинным само по себе, связано со многими истинами.
Отожествлять сознание и тело мы не можем, потому что абсолютное знание относится лишь к психическим состояниям и не гарантирует свойств соответствующих реальных объектов. Но определение, которое даёт Декарт (субъект как мыслящая вещь или субстанция), не может являться достоверным, ибо Декарт предложил существительные, значения которых не подверг критическому мышлению, чистая схоластика.
Автор статьи делает акцент, что были упущены два различных определения субъекта, когда Декарт вместил в него сразу понятия чистого субъекта мышления и эмпирического субъекта. Получившаяся концепция слишком отвлечённая: она совмещается с мышлением в общем и в то же время предстаёт конкретной вещью, расположившейся в мозге каждого человека. Соловьёв предлагает через внешние объекты обнаружить собственное существование путём творческой энергии: наши импульсы побуждают творить предметы, мы эмпирически их воспринимаем, следовательно, существуем в пространстве. Но наивные философы часто приписывают творческим импульсам такие явления как желания. Соловьёв обращает внимание, что совпадать такие явления не могут, так как мы не ответственны за свои желания, они независимы от нашего сознания. Раскрывая эту ситуацию через схоластику, нужно заметить, что мы сознаём себя как некие психические состояния, но не как субстанцию. Основываясь на наличности нельзя присвоить субъекту сознания какую-либо реальность, кроме феноменологической.
Однако обманы самосознания толкают нас к сомнению касательно реальности наших психических преобразований. Например, изменение нашего восприятия себя под гипнозом. В состоянии гипноза мы так же не вопрошаемся о действительности нашего психического состояния, как не вопрошаемся о реальности, пребывая во сне. Но даже находясь под гипнозом мы феноменологический субъект не изменяется, ибо является лишь вмещающей в себя формой.
Соловьёв на этом основании может усомниться и в собственной личности на момент написания статьи, но он не видит в этом проблемы. Наоборот, философ считает, что методическое сомнение необходимо для зачатков философии, которая в конечном итоге должна привести нас к лучшему понимаю мира и Бога (возможно, именно для этого Бог дал нам причины сомневаться)
Соловьёв рассматривает аргумент против сомнения в собственном сознании. Разговоры о подтверждении действительности нашей нынешней личности посредством длительности восприятия себя не имеют для автора статьи какой-либо вес. Он акцентирует внимание на том, что наше восприятие времени и опыта не является чем-то объективным, и мы не можем ручаться за наши воспоминания, через которые мы пытается подтвердить действительность.
Возвращаясь к сомнению в самотождестве эмпирического сознания, философ не находит проблемы в точечных сомнениях, но, если подвергать сомнению группы фактов, то за этим последует сомнение в бОльшем, и оно может поставить под вопрос всю текущую жизнь, реальность и чистый субъект, ибо самодостоверность субъекта нераздельна с внешними факторами. Выходит, что чистое личное сознание стирается и совпадает с безразличным феноменологическим субъектом. В этом Соловьёв видит несуразность утверждения cogito ergo sum.
Что есть субъект до сих неочевидно: можно понимать его и как пустую оболочку, и как призрачное, негарантированное содержание. Немного разрешить эту дилемму помогает введение понятия потенции. В том случае под субъектами мы подразумеваем потенции психического бытия, способные подвергаться состояниям, которые составляют эмпирическую реальность. Потенция – сущность, впускающая и выдающая свои действительные состояния.
Однако потенция – следствие рефлексии, а определение ею души возможно лишь в случае тождества индивидуального субъекта, не доказывая обратное. Таким образом, потенция не может быть существенным основанием для уверенности в подлинности бытия субъекта.
Невозможно сомневаться лишь в том, что дано: ощущения, мысли, прочие эманации. Это наталкивает на мысль, будто должно существовать сознание. Однако за этим следует вопрос «чьё?», а вопрос этот подразумевает наличие разных тождественных сознаний, наличие которых мы доказать пока не смогли.
Автор указывает, что можно предположить три варианта бытия субъекта: лишь несомненное феноменологическое бытие, единственное и общее явление по Канту или находящаяся все своих состояний субстанция.
Первую часть своей статьи автор заказывает утверждением, что мы обязаны разделять наличное и предполагаемое. Но нет нужны ограничиваться только одной формой восприятия: факт существования наличности лишь даёт нам основание выйти за её границы, и помощница в этом – философия.

Скачать 136,83 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3




База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница