Универсалии культуры Выпуск iv



страница21/32
Дата31.03.2021
Размер3,2 Mb.
ТипМонография
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   32
Борьба за героя

В русле стремления традиционалистов представить классику искусством нравственного здоровья и духовной доброкачественности и затем оперировать ею как каноном (сочетающим значения «идеала», «образца» и «нормы») лежала и проведенная публицистикой и критикой консервативной направленности работа по реинтерпретации характеров героев русской классики. Традиционалистская оптика, легитимировавшая себя ссылкой на мнение народа, отмечала в русской литературе XIX в. прежде всего типы «укорененных» героев, национальный характер (в качестве некого образца, социопсихологической модели, подсказывающей тип действий и чувствований) соотносился с «основательностью.., нравственной цельностью, духовным здоровьем»1. Этот идеальный характер мыслился как порожденный органикой народной жизни и оттого неизбежно попадающий в крайне драматическое положение в условиях модернизации, ассоциируемой, прежде всего, с распространением буржуазных отношений. Например, трактовка М. Лобановым самоубийства Катерины в драме А.Н. Островского «Гроза» базировалась на утверждении невозможности полноценного существования цельной природной натуры в наступающем царстве мелочного буржуазного расчета, в котором смешны как подлинное чувство, так и безоглядное раскаяние в нем (подобным же образом – через констатацию отсутствия перспектив для натур, не умещающихся в рамки господствующих буржуазных представлений о норме, – концептуализирована в книге Лобанова и судьба уже не-фикционального персонажа – Аполлона Григорьева, оказывающегося в каком-то смысле «двойником» героини «Грозы»). Не будет преувеличением сказать, что социальным субстратом русской классики, в трактовке традиционалистов, оказывается ее бескомпромиссная антибуржуазность, категоричное неприятие принципов расчета и выгоды, отменяющих духовное измерение личности, дробящих и мельчащих ее. При этом сама «антибуржуазность» исторически и социально не специфицируется и не контекстуализируется, а, напротив, истолковывается как не утратившее актуальности зоркое провидение классикой судьбы человека и общества, позволяющее судить о проблемах современного социума: «Большую помощь в этой борьбе (с буржуазной идеологией и массовой культурой. – А.Р.) нам может оказать классическая русская литература, антибуржуазная направленность которой приобретает в настоящее время особое, животрепещущее значение»1.

Как следствие, возникает система эксплицитных и имплицитных параллелей между осмысленными русской классикой социальными и моральными коллизиями и современной ситуацией. Классика позволяет, полагают критики-традиционалисты, установить генеалогию явлений настоящего времени, подтвердить через обнаружение «исторической протяженности» их негативный или позитивный характер. Проблема, однако, в том, что сами рассматриваемые явления в рамках традиционалистского подхода, декларативно чурающегося схематизма и абстрактности, нередко лишаются историко-культурной и социальной специфичности и становятся символами наблюдаемых критиками процессов, «системы» и «антисистемы»2. Так, жители губернского города у Гоголя, с точки зрения М. Лобанова, воплощают «полуобразованную толпу», равно далекую, как «от Арины Родионовны, так и от Пушкина», сам же Павел Иванович Чичиков – литературный прообраз современного «просвещенного мещанина»3, который только сейчас в полной мере обнаружил размах своей деятельности: «Ныне международный Чичиков вояжирует с континента на континент, из штата в штат. <…> С тех пор Чичиков значительно усовершенствовался как в степенности и артистичности своих разнообразных личин, так и в умножении точек приложения своего делячества. Ведь Павел Иванович заботится о своих потомках…»4.

Комплекс качеств, которыми М. Лобанов, В. Чалмаев, С. Семанов, Ю. Селезнев и др. наделяли «просвещенное мещанство», является в большей или меньшей степени гротескно-иронической версией «модерной» конституции личности (соответственно в пику ей критиками поэтизируется личность, сформированная традиционным обществом) А это в свою очередь делает пропагандируемую традиционалистами свойственную классике «социальную педагогику целостного, классического человеческого характера»5 эффектной репликой, адресованной оппонентам в споре о герое cовременной литературы6. Спор этот возник еще в «оттепельный» период, в начале 1960-х гг., и вращался вокруг вопроса о ценности того типа современной личности, который репрезентировали герои «исповедальной» прозы (повестей и рассказов А. Гладилина, В. Аксенова, А. Кузнецова), порожденные, по мысли А. Ланщикова, нигилизмом эпохи 1960-х1. Исходящие от консервативной критики негативные оценки «исповедального» героя (инфантильный индивидуалист, нигилист, эгоцентрик с необоснованными претензиями на исключительность2) возникают в результате истолкования его поступков в свете традиционной «коммунитарной» морали. Однако то, что Ланщиков в знаменитой статье «”Исповедальная” проза и ее герой» (1967) квалифицирует как индивидуализм и нигилизм молодого героя, при введении в более близкий контекст сопоставления с созданными сталинской культурой представлениями о структуре личности и ее взаимодействии с «коллективизирующими» ценностями предстает как процесс высвобождения из-под власти авторитета и попытка сформировать личное пространство (либо пространство дружеского микросообщества)3. Правда, если в сталинской культуре носителем авторитета оказывался «социалистический сверхчеловек» (Х. Гюнтер) либо коллектив идейно близких людей, соотносимый с какой-либо государственной институцией, то Ланщиков этот авторитет экстраполирует в мифологизированную область «народной жизни». Принцип же апелляции к «общей правде» постулируется критиком в качестве основного для личности, претендующей на духовную зрелость.

Добавлю, что ревизия критиками-консерваторами литературной классики с точки зрения «народной» правды привела к обнаружению в русской прозе XIX в. опасной разлагающе-революционизирующей тенденции. Связана она была как раз с излишней, по мысли

М. Лобанова, увлеченностью некоторых литературных героев (например, Пьера Безухова) интеллектуальными и духовными «исканиями», тягой к «обновлениям», следствием чего оказывается разрушение традиций, корневой системы культуры4. На это критик решается осторожно попенять русским писателям в статье «„Тихий Дон” и русская классика»: «Русская литература XIX века полна напряженных исканий смысла жизни, правды, способов устроения человеческого счастья и т. д. И эти искания зачастую вступали в глубокий конфликт с традиционно-существовавшим укладом. Отрицательная сила этих исканий играла революционизирующую роль»1. «… Мы видим субъективность, даже гипертрофированную, этих исканий, которая представляется личности ее высшим благом – свободой… Искания превращаются в скитания, в странствие мысли с утверждением своей свободы, с сильным нигилистическим элементом в отношении культурно-исторических традиций»2. Кажется, в данном случае неприятие духовных и интеллектуальных исканий, часто сопряженных с проблематизацией общепринятых ценностей, выходом за их границы, имеет ресентиментную подоплеку, обусловленную идентификацией с теми, кто становится жертвой инспирированного «исканиями» крушения привычного порядка вещей. «Грех» безответственности «всяких моральных спекуляций и всяких умственных „обновлений”»3, полагает Лобанов, неизбежно принимает на себя человек из народа (коллизия «расплаты» Григорием Мелеховым за содеянное пресыщенными идеалистами-интеллектуалами становится для критика той проблемно-тематической рамкой, внутри которой «Тихий Дон» рассматривается как продолжение русской классики).

Особый интерес представляют случаи такой реинтерпретации сюжета и характеров персонажей классического произведения, в результате которой они полностью, так сказать системно, вписываются в консервативный дискурс, становятся его «программной» репрезентацией. Так, знаковыми для своего движения (и получившими, кстати, наибольший резонанс среди критиков и читателей) традиционалисты считали вышедшие в серии «ЖЗЛ» на излете 1970-х и в начале 1980-х гг. романизированные биографии Ф.М. Достоевского, развитием взглядов которого представлялась им их собственная идеологическая программа, и писателей с ярко выраженным классическим типом художественного сознания, чутких к «положительным» сторонам национальной жизни и не скомпрометировавших себя ни западничеством, ни либерализмом – А.Н. Островского и И.А. Гончарова4. Официальные советские идеологические инстанции бдительно усмотрели в этих работах вызывающее нарушение традиционных интерпретативных схем произведений русской классики, заданных еще суждениями канонизированных в советский период в качестве предтеч марксистско-ленинской эстетики В.Г. Белинского и Н.А. Добролюбова (см., например, имплицитно отсылающую к

А. Григорьеву статью М. Лобанова «За творческое отношение к русской классике» (1980), где исследователь призывает не сводить классику к пафосу обличения и видеть в ней «поистине плод исторической жизни народа, … откровение его великих сынов»1). Общим для авторов-«неопочвенников», печатавшихся в «ЖЗЛ», было стремление ретроспективно легитимировать консервативную традицию: ввести в широкий обиход, учитывая массовый характер издания, ряд знаковых имен (например, М. Погодин, А. Григорьев и др.), восстановить их репутацию, познакомить читателя с консервативным видением основных идеологических коллизий XIX в. и, наконец, актуализировать консервативный опыт для оценки современных процессов. Естественной реакцией со стороны власти были критические выступления в партийной печати и обсуждение писательских биографий из серии «ЖЗЛ». В ходе последнего2 также были затронуты романизированные биографии Н.В. Гоголя, Г.Р. Державина, Д.И. Писарева и А.И. Герцена3.

Остановимся подробнее на написанной Ю. Лощицем романизированной биографии И.А. Гончарова, которая стала удачной попыткой предъявить читателю основания легитимации традиционалистского видения мира. Таким основанием литературоведу видятся «здравый смысл» и накопленный веками опыт повседневного существования, упорядоченный в традиционных обрядах и ритуалах. Носителем «здравого смысла» и сублимированного традицией опыта становится в книге Лощица обобщенный тип «людей „Летописца”» (при этом массовость такого типа – довод в пользу обоснованности его притязаний на верное понимание происходящего). Реконструкция свойственного «людям „Летописца”» традиционного типа сознания, где первичны верность преданию, ориентация на «мудрость отцов», инстинктивное недоверие к новациям, попутно служит релятивизации ценностей, актуализированных модернизацией (образованности, информированности, активности, рационализма). Революция (речь в контексте первой главы идет о Великой французской революции) компрометируется с позиций такого рода сознания, как авантюра, затеянная «кучкой умников». «Вон – рассуждали они (люди «Летописца». – А.Р.) с ухмылкой – был ведь уже пример, и совсем недавно, когда в одном из соседних государств кучка умников разожгла толпу на всяческие перемены, и до того распыхались, что только и думали с утра до ночи, как бы еще что-нибудь старое поменять на новое. И уже преуспели в деле своем, так что даже и названия месяцев поменяли на дикие какие-то словеса. Но до того увлеклись своими переменами, что тут как раз и их всех одного за другим поменяли, а потом и все их выдумки отменили»1.

Еще одним основанием, реабилитирующим и узаконивающим традиционализм, становится его естественность (он натурализируется как социальное воплощение природных законов) и «онтологичность». Последняя доказывается литературоведом посредством анализа мифопоэтического пласта гончаровских романов. Идеальное состояние покоя и цельности, в котором пребывает мальчик Илюша Обломов, отнесено к мифологизированному прошлому и является, по существу, поэтизацией до-модерных форм существования и общности. Выход из мифа в историю (в социально-историческом плане – переход к модернизации), сопряженный с утратой цельности и фрагментацией, передается метафорикой «болезни» и «дьявольского сна». При этом развернутая автором критика прогрессистской утопии, «хитроумной пародии на древнее предание о блаженной жизни»2, воспроизводит логическую структуру ключевого для «реакционной риторики» тезиса об извращении (все изменения приводят к результатам, обратным ожидаемым3): «цивилизация обещает создание земного блаженства с помощью воздействия на весь природный мир. Она обещает предоставить человеку разнообразнейшие удобства, комфорт телесный и духовный. Но почти каждый практический шаг в этом направлении, как бы ни был впечатляющ, неминуемо приносит новые страдания, болезни»4. Существенно, что в данном случае мы сталкиваемся не с ситуативно обусловленной критикой перемен / реформ, а с радикальной дискредитацией идеи движения и изменения: «Всякое умаление покоя, подталкивание его с помощью всевозможных движений, процессов неумолимо приводит к заболеванию, порче действительности. Движение – болезнь мира, лихорадка и жар материи, судорога духа. То, чему нужно двигаться, несовершенно»5. Соответственно и консерватизм легитимируется уже не исторически зафиксированной традицией своего существования, а пра-историей, мифом, отрицающим ценность движения.

Лощиц истолковывает романы Гончарова как первую в русской литературе XIX в. безыллюзорную попытку трактовать феномен буржуазного сознания, которое не просто означает взросление человечества и утрату им органичности, но связывается с переходом из мифа / сказки в историю и, как следствие, с господством убогого активизма над созерцательностью и внутренним покоем6. Фрустрированное модернизацией сознание жаждет минимизировать воздействие напряжений и разрывов (что, безусловно, образует аналогию с современными процессами) имитацией возвращения в пространство мифологических целостности и покоя. По Лощицу, проявляется это в отказе от общепринятых и гарантирующих успешность норм социального поведения (вроде принципов активности и рационализма, которым следует Штольц), в согласии на роль аутсайдера, принимаемую на себя Обломовым. Автором этому герою приписана обдуманно контрреформистская позиция. Параличу воли, которым страдает герой Гончарова, его по-своему обаятельной инфантильности придан программный характер (это протест против вытеснения из жизни того, что не укладывается в новый стандарт). Но неожиданный ракурс, в котором предстает Обломов, определяется вовсе не тем, что его лежание на диване прочитывается как сознательный экзистенциальный выбор героя-идеалиста, не понимающего, для чего жить, а последовательно и рефлексивно антипрогрессистским пафосом его позиции: «Пусть робко, с опасением, с оглядкой, но он все же собирается с духом, чтобы сказать себе, Ольге, всему миру: я не хочу делать»1; «Обломов предполагает задачу охранительства, а не пропаганды, защиту, а не наступление»2; «Словом, по Обломову, нужно не строить, а потихонечку размонтировать уже понастроенное, притормаживать механический разгон, осаживать железного зверя…»3. Предвосхищая возможные упреки, Лощиц оговаривается: «Конечно, мечтания такого рода носят вполне, так сказать, реакционно-утопический характер»4, и подчеркивает слабость героя, не умеющего стать «историческим человеком». Однако обозначенная исследователем сквозная логика романов Гончарова (человек, включенный в процессы модернизации, безнадежно отдаляется от природного, естественного существования и утрачивает цельность, глубину, способность к творчеству и созерцанию) имеет отчетливо консервативный характер и, превращаясь в аргумент, поддерживающий реакционный тезис об опасности5, работает на блокировку любых изменений уже в современном контексте, равно как и на самолегитимацию консервативных кругов.

Заключая, замечу, что, «борясь за классику» в 1970-е гг., опровергая клише официозного литературоведения и противопоставляя структуралистскому «аналитизму» «органический» подход, критика традиционалистской ориентации превращала русскую литературную классику в материал для конструируемой ею новой версии национальной культурной традиции – консервативной, самим набором манифестируемых ценностей удовлетворяющей потребность в стабильности символических границ. Причем речь идет и о произведенной реконфигурации содержательных элементов традиции (своеобразной их инвентаризации), в результате чего приоритет был отдан культурным авторитетам, репрезентирующим консервативные идеи, и о самом использовании «традиции» как инструмента «консерватизации» социального и культурного опыта. Последнее невозможно без придания устойчивым, константным элементам традиции статуса абсолютного авторитета, иначе говоря, без возведения их в ранг канона1, дискриминирующего находящиеся вне его культурные реалии. Кстати, для традиционалистской мысли обозначенного периода проблема канона имела немаловажное значение. «У нас вообще нет канонизированной, то есть общепризнанной, концепции истории русской культуры и периодизации ее»2, – сетовал в 1968 г. В. Кожинов, трактуя канон как образование, среди прочего, консолидирующее предполагаемую группу в акте его всеобщего признания. Способность канона в ситуации усложнения социума к генерализации, к обобщению разнообразных смысловых ориентаций для обеспечения смысловой тождественности и осуществления коммуникации3 эксплуатируется критикой и публицистикой консервативного толка с такой интенсивностью, что оборачивается своей противоположностью: не освященные авторитетом канона, «не генерализуемые» культурные и социальные практики выбраковываются, объявляются вторичными, канон начинает работать на снижение вариативности и блокаду новаций (одно из подтверждений тому – упоминавшаяся выше компрометация традиционалистами явлений, связанных с авангардизмом).




Каталог: upload -> files
files -> Методические рекомендации по организации исследовательской и проектной деятельности младших школьников
files -> Дискурсивно-стилистическая эволюция медиаконцепта: жизненный цикл и миромоделирующий потенциал
files -> Столяренко Л. Д. Психология
files -> Примерная тематика курсовых работ
files -> Социальная установка: понятие, структура, формирование Понятие аттитюда
files -> Детство как предмет психологического исследования. Самоценность детства
files -> 1974 Кокорина Наталья Петровна Некоторые вопросы клиники и социально-трудовой реабилитациии больных приступообразно прогредиентно-протекающей шизофрениии
files -> Методические рекомендации по формированию содержания и организации образовательного процесса в общем образовании


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   32


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница