Универсалии культуры Выпуск iv



страница16/32
Дата31.03.2021
Размер3,2 Mb.
ТипМонография
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   32
Ю.А. Говорухина

ИСТОРИЯ КРИТИКИ КАК СМЕНА ТЕКСТО(СМЫСЛО)ПОРОЖДАЮЩИХ МОДЕЛЕЙ
Литературная критика как важная составляющая литературного процесса и как форма (само)познания имеет множество толкований и теоретических моделей (само)описания. Истории же литературной критики как исследовательскому направлению и учебному курсу повезло значительно меньше. Концепции существующих учебников1 предполагают исключительно конкретно-исторический путь подачи материала в параллели с литературным процессом. Структурно-типологический метод, предполагающий выявление текстопорождающих установок литературно-критической деятельности, позволяет выстроить иную концепцию истории критики.

Опишем модель литературно-критической деятельности. Критическая деятельность – особый вид акта понимания и коммуникации, который в снятом виде присутствует уже на этапе интерпретации и оценки. Специфика деятельности критика заключается в ее разнонаправленности, обусловленной промежуточным положением критика между художественным произведением как образно воплощенным художником «ответом» в процессе интерпретации бытия; самим автором как «вопрошающим»; читателем как носителем своих «вопросов» и «ответов»; самим собой вне роли критика, продуцирующим «вопросы». Критическая деятельность – это и прагматический коммуникативный феномен, проявляющийся в некотором типе ситуаций коммуникативного взаимодействия, в которых коммуникатор, руководствуясь конкретными практическими целями, озабочен доведением до сведения адресата определенной информации. Изначальная ориентированность текста на Другого, его коммуникативный характер определяют содержание и структуру как критического текста, так и самой деятельности.

В основании модели деятельности критика лежит классическая триада Автор – Художественное произведение – Читатель, каждый компонент которой структурируется, а последний образует еще одну цепочку: Критик (профессиональный читатель) – Критический текст – Читатель. Очевидно, что восприятие критика эксплицитно (и имплицитно) представлено в тексте критической статьи и подкреплено аргументацией (с разной степенью использования специального инструментария). Все другие «восприятия» присутствуют неявно как возможные «чужие прочтения», но они могут быть и вербализованы. Критический материал дает многочисленные примеры экспликации «чужого мнения»: точки зрения критиков, с которыми спорит/согласен автор статьи; мнения / ощущения массового читателя, (не)истинные, глубокие/поверхностные. Читательское прочтение художественного произведения и прочтение критика – (само)интерпретации – «встречаются» в критической статье, а более явно в сознании реципиента, когда его «ответ» будет соотноситься с «ответом» критика. Можно сказать, что в сознании читателя сходятся (конфликтуют / соотносятся) две интенции: писателя и критика. В результате критической деятельности появляется еще одно читательское прочтение. В этом смысле «жизнь» (функционирование) художественного произведения в рамках критической деятельности представляет собой сложный процесс трансформации / приращения / утраты смысла в ситуации интерсубъективного взаимодействия.

В качестве активного компонента структуры критической деятельности критик начинает функционировать в момент целеполагания. Однако необходимо подробнее остановиться на той предструктуре, которая во многом определяет и содержание целей, и процесс критического суждения и оценки. Речь идет о коммуникативно-прагматическом контексте как условии понимания. Изучение этого компонента сопряжено с рядом трудностей, поскольку мы не располагаем достоверными сведениями о психическом состоянии, действительных мотивах критика в момент, предшествующий и совпадающий с интерпретацией и ее фиксацией. Сложность, в ряде случаев невозможность верификации выводов, к которым приходят исследователи, изучающие феномен «предпосылки», порождают критику в адрес прагмалингвистики, рецептивной эстетики. Однако интерес к этой проблеме познания – естественный результат развития эпистемологии. По мнению Е.Н. Ищенко, выйдя к новой неклассической (коммуникативной) парадигме познания, эпистемология (Ч. Пирс, Р. Барт, К. Аппель,

Ю. Хабермас и др.) признает невозможность беспредпосылочности человеческого познания (изучает проблему предпосылок и оснований познания, приходит к мысли о том, что гуманитарное познание предпосылочно по природе своей, и «слой» этих предпосылок имеет сложную структуру)1. Факт наличия неосознаваемого, дорефлексивного («экзистенциального») уровня как горизонта предпонимания признают сегодня в качестве аксиомы представители коммуникативного направления в лингвистике, прагмалингвистике, в рецептивной эстетике, функциональном литературоведении, герменевтике.

Таким образом, еще до момента осознанного пребывания в статусе субъекта критической деятельности, критик может быть рассмотрен в ситуации «коммуникативного контекста». Понятие «коммуникативный контекст», или «прагматический контекст» – теоретическая абстракция. Составим теоретическую модель контекста, предшествующего процессу планирования адресантом своей «коммуникативной партии». Описание коммуникативного контекста необходимо вести в двух плоскостях: первая включает совокупность пред-посылок, пред-рассудков, присущих субъекту коммуникативной деятельности (критику); вторая содержит особенности «рецептивной ситуации» определенного историко-культурного периода. В коммуникативном контексте выделяются осознаваемые и неосознаваемые предпосылки будущей интерпретационной и текстопорождающей деятельности. К бессознательным предпосылкам относим языковую компетентность субъекта, национальную принадлежность, биолого-физиологические данные, психологический тип, национально-ментальные стереотипы, фреймы и сценарии, «ситуационные модели» (Т. ван Дейк), находящиеся в эпизодической памяти и репрезентирующие предшествующий опыт коммуникации вообще, критической деятельности, знание о «рецептивной ситуации». Осознанные и чаще всего вербализуемые далее в тексте критических статей предпосылки: социально-культурный, профессиональный статус, текущее эмоциональное состояние, вкусы, политические воззрения, представление о статусе критики / литературы на сегодняшний день, способ интерпретации и текстообразования, мнения о конкретных писателях / произведениях, ценностный ориентир. Позиция критика как «вопрошающего» может быть как осознанной, так и бессознательно предполагаемой. Ряд факторов, обозначенных как неосознаваемые, могут быть отрефлексированы, формализованы в тексте. Данный прагматический контекст динамичен, может меняться в ходе критической деятельности. Так, уже в момент появления мотива, целей деятельности некоторые из предпосылок будут актуализированы, а сам ряд иерархически выстроен, пополнен (в частности моделью коммуникативного контекста реципиента).

В разные историко-литературные периоды те или иные компоненты критической деятельности оказываются в так называемой «слепой» зоне, другие же осознаются как принципиально важные в акте интерпретации и оценки. Понятием «слепая» зона оперирует П. де Ман в книге «Слепота и прозрение»1, в его интерпретации это «нечувствительность» в той или иной позиции наблюдателя к «видению» текста. История критики может быть прочитана как смена слепых / активных зон, а следовательно, смена смысло / текстопорождающих оснований критической деятельности. Ограничимся материалом реальной / эстетической, модернистской и современной критики.

Представители «реальной» критики понимают литературно-критическую деятельность как определенную систему, выделяя такие ее компоненты, как реальная действительность, художественный текст, автор, критик, читатель, однако анализ их в разной степени входит в познавательные установки критиков этого направления. Так, Автор оказывается «слепой зоной», он либо редуцируется2, либо не отделяется от компонента Художественное произведение3. В метакритике «реалистов» осознанно редуцируется до нулевого значения компонент Пред-мнения. Это фиксируется в утверждении В.Г. Белинского: «Всякое исследование непременно требует такого хладнокровия и беспристрастия, которые возможны только при условии полного отрицания своей личности на время исследования <…> в этот мир не должно вносить никаких требований <…>, никаких страстей, а тем менее пристрастий, никаких убеждений, а тем менее предубеждений»4. Аналогична установка Н.А. Добролюбова: «Мы заранее говорим, что не знаем, с какой целью, вследствие каких предварительных соображений изобразил он (писатель. – Ю.Г.) историю, составляющую содержание повести»5. Компонент Читатель априори осмысливается как важный (в связи с представлением о критике как «гувернере» общества), но не мыслится определяющим акты интерпретации и текстопорождения. Доминирующим компонентом, на который направлена рефлексия В.Г. Белинского, Н.А. Добролюбова, Н.Г. Чернышевского, является Жизнь и ее художественная презентация. Актуализация этого компонента гносеологически обусловлена установкой на анализ общества через призму художественной литературы.

Интерпретационные усилия критиков-«реалистов» ограничены сегментом «критик – художественное произведение – внетекстовая реальность («жизнь»), воплощенная в нем». Такая гносеологическая позиция свидетельствует о том, что критическая рефлексия направлена на процесс познания и оценки художественного текста, а через него – социальной жизни, в то время как акт текстопорождения не является для нее актуальным. Такой ракурс критического исследования (изучать произведение в контексте тех общественно-исторических явлений, которые «вызвали» его) утверждается как единственно правильный. Это, в свою очередь, определяет иерархичность критического мышления, которая видна в характере осмысления процесса критической деятельности. По мнению «реальных» критиков, она должна четко распадаться на два этапа: интерпретации и последующей оценки. При этом субъективные, личностные начала критика должны быть подчинены бесстрастному осмыслению текста и жизни, а экстатическое увлечение текстом должно быть замещено его спокойным и строгим пониманием. В текстах «реальных» критиков велика доля логического и рационалистического. Обязательность этой установки утверждал В.Г. Белинский: «Мир возмужал: ему нужен не пестрый калейдоскоп воображения, а микроскоп и телескоп разума <...>. Разум разрушает явление для того, чтоб оживить его для себя в новой красоте и новой жизни <…> суд принадлежит разуму, а не лицам»1. Н.Г. Чернышевский в качестве основного требования к критическому суждению называл заботу о ясности, определенности и прямоте во избежание недомолвок, тонких намеков2.

«Реалисты» четко определяют цель критики. Н.А. Добролюбов пишет: «Цель литературной критики – разъяснение тех явлений действительности, которые вызвали известное художественное произведение»3; а В.Г. Белинский видит ее цель в «успехе образованности»4. Оба критика категоричны в утверждении единственного ракурса интерпретации художественного явления, в определении этапов критической деятельности, что проявляется во множестве императивов. Так, В.Г. Белинский утверждает: «Критика должна быть одна, и разносторонность взглядов должна выходить у нее из одного общего источника, из одной системы, из одного созерцания искусства. Это и будет критикой нашего времени…»5. Все это дает основание рассматривать императивность как еще одну установку мышления.

Основной чертой дискурсивной практики критиков-«реалистов» является прагматическая презентационность. Реальная критика в большинстве своем декларативна. Авторы активно используют эмоциональную, прагматическую аргументацию: иронию в адрес «иной методы», показ негативных последствий ее применения, упрощение, схематизацию концепции оппонентов, апелляцию к читательскому и повседневному опыту реципиента. Коммуникативно-прагматическая стратегия была сформулирована еще В.Г. Белинским – «на простом языке говорить высокие истины»1.

«Эстетическая» критика, как и «реальная», исходит из понимания литературно-критической деятельности как определенной системы, выделяя те же компоненты (реальная действительность, художественный текст, автор, критик, читатель), но с другими доминантными центрами и «слепыми зонами». Так, Автор выделяется как концептуально важный компонент интерпретационной деятельности, актуализируются коммуникативный контекст, момент Пред-понимания художника. П.В. Анненков, в отличие от В.Г. Белинского и Н.Г. Чернышевского, утверждает значимость не самой действительности, а ее понимания автором, «полного обладания материалом»2. Читатель оказывается в позиции жизненно важного адресата критической деятельности3, мыслится как один из факторов движения критики и индикатор истинности ее суждений. Так, А.В. Дружинин пишет о ментальных изменениях читательской аудитории как факторе (не)востребованности, (не)эффективности критики того или иного периода4. В то же время установка на читателя так же, как и у «реальных» критиков, мыслится не как актуальная, т. е. учитываемая и участвующая в процессе текстопорождения, а как потенциальная, реализующаяся в будущем. Исключение составляет «органическая критика» А.А. Григорьева, который объясняет особенности собственного словоупотребления (понятия «допотопный талант», «растительная поэзия» и др.) желанием воздействовать на восприятие читателя. «Слепой зоной» для «эстетической» критики является социальная действительность, нашедшая отражение в художественном произведении. Главные гносеологические усилия «эстетической» метакритики направлены на осмысление сегментов «критик – художественное произведение» и «автор – художественное произведение».

Антиномичность и императивность также являются свойствами критического мышления «эстетиков». Исповедуемый ими тип критической деятельности мыслится как подготовленный всем ходом истории критики и литературы, а потому единственно верный, универсальный, позволяющий охватить разнородные и разнокачественные произведения. Так, П.В. Анненков, противопоставляя старую и новую критику, строит систему аргументации на исходных тезисах о прочности «здания» старой критики, на основе которой следует «переисследовать» старые понятия, о естественности и природной органичности чистой художественности, стремление к которой «в искусстве должно быть не только допущено у нас, но насильно возбуждено и проповедуемо как правило, без которого влияние литературы на общество совершенно невозможно»1.

Подобно «реалистам», критики эстетического направления выделяют доминантную идеологическую категорию, которую кладут в основание познавательных установок, интерпретаций, делают критерием оценки – категорию художественности (в реальной критике – действительность). Несмотря на принципиальные концептуальные различия между «реальной» и «эстетической» критикой, в гносеологических посылках обоих течений обнаруживаются сходные компоненты. Дискурсивные практики имеют общие установки и механизмы познания, которые явились условием возникновения всего множества критических суждений: в зависимости от доминантной категории (действительность, художественность) гносеологические усилия фокусируются на отдельных сегментах, компонентах структуры критической деятельности, второстепенные же редуцируются в потенциале до нулевого значения; самопознание разворачивается преимущественно по принципу антиномии, иерархичности; важна познавательная установка на единственность, универсальность утверждаемой концепции (категоричность); специфика критики осмысливается в соотнесении или противопоставлении с теорией / наукой.

Таким образом, литературно-критический дискурс второй половины XIX в. во многом определяет своеобразная когнитивная рамка, предопределяющая возможные варианты самообоснования критики. Эта рамка включает ряд оппозиций: старое – новое, действительность – художественность, логика – интуиция, форма – содержание. Гносеологически важной, на наш взгляд, является и сама ситуация диалога, конфликта интерпретаций, в которой осуществляется процесс самопознания: два критических течения развиваются в отталкивании от идей оппонентов, что также задает границы возможных путей самопознания.

Позитивистское качество мысли в этот период предполагает как основное понятие категорию «истины», которая воспринимается как изначально наличествующая и в аспекте способов ее достижения. Отсюда стратегии самоутверждения в рамках тех или иных литературно-критических течений будут заключаться в утверждении декларируемого подхода к познанию художественного явления как истинностного (или ведущего к истине). А это, в свою очередь, предполагает последовательное выдвижение в качестве доминантного того или иного ориентира (автора и его интенции, текста, собственного Я).

Модернистская критика1 в контексте данной работы представляет интерес как опыт непозитивистского взгляда на сущность критической деятельности. Связанная с эстетической, органической, реальной критикой2, модернистская метакритика явилась следствием кризиса старой позитивистской критической парадигмы3, трансформации реализма, влияния западных философско-эстетических концепций (философия объективного идеализма, концепции критики Ж. Леметра, А. Франса, О. Уайльда, Ж. Мореаса, Г. Брандеса и др.), смены методологической парадигмы гуманитарных наук, увлечения мистикой. Не имея большой читательской аудитории, развиваясь как элитарное (салонное) эстетическое явление, символистская критика, тем не менее, породила уникальную гносеологическую систему, позволявшую не только осваивать нереалистические тексты, но и осмысливать акт интерпретации как самопонимание и творчество одновременно.

Метакритика рубежа ХIХ–ХХ вв. дает возможность реконструировать обновленную дискурсивную модель критической деятельности, в основе которой лежат принципиально антипозитивистские познавательные установки. Эти установки предполагают осмысление основных сегментов критической деятельности: представления о природе художественного текста, читателе, функции критики, направлении интерпретации литературного явления. При всем своеобразии эстетических представлений Д.С. Мережковского, В.С. Соловьева, А. Белого, А. Блока, В.Я. Брюсова и др. пересекающиеся установки объединяют их метакритические тексты в единую дискурсивную практику.

«Слепой зоной» для символистской критики и метакритики становится Социальная действительность, которая в качестве доминирующего компонента интерпретационной деятельности ассоциировалась прежде всего с публицистической критикой. Д.Е. Максимов определяет отсутствие этого компонента как «потерянный горизонт»4. «Активными» зонами становятся Автор и Критик, образуя своего рода напряжение в процессе интерпретации, предполагающем и постижение личности писателя, и обращение к собственному «Я». Так, Д.С. Мережковский настаивает на праве критика, постигая «Я» художника, выражать свои личные пристрастия1. Закономерно появление в конце XIX в. определения метода «новой» критики как метода «субъективного». Качество зон свидетельствует об антропоцентричности, субъектности и субъективности символистской критики (в отличие от эстетического направления), отражающихся во всех сегментах модели критической деятельности.

Автор в рассматриваемой модели занимает значимое место, оказываясь в большинстве случаев главным объектом интерпретации и смещая в этой позиции собственно Художественный текст. Это обусловлено символистской концепцией творчества, максимально приближенного к истине, и художника, который мыслится как мессия. В критике В.С. Соловьева художник – пророк, мессия, играющий особую роль в истории человечества, являясь связующим звеном между двумя мирами. Подобные жрецам и пророкам, поэты будущего, по мнению философа и критика, должны владеть религиозной идеей, сознательно управлять её земными воплощениями2. И.Ф. Анненский последовательно проводит в «Книгах отражений» мысль об «имманентной нравственности искусства», которая сама по себе является оправданием творческого процесса. В.Я. Брюсов понимает искусство как «постижение мира иными, нерассудочными путями»3, проводит аналогию творческого акта с откровением, прорывом к истинной свободе, ставя творчество выше познания.

Художественное творчество сакрализуется, мистифицируется символистами. Его тайна становится важнее, чем сам текст, а способы постижения этой тайны образуют критический метод. Так, Д.С. Мережковский видит главную задачу «субъективной критики» в постижении «тайны гения» и художественного творчества. Поэзия для него – отражение личности художника. Критик в символистской модели критической деятельности одновременно занимает положение творца и познающего тайны художественного творчества. Для символистской критики типична установка на уход от статуса критика как априорно авторитетной инстанции, которую предполагала старая позитивистская модель. В предисловии к «Книге отражений» И.Ф. Анненский озвучивает ее: «Критик стоит, обыкновенно, вне произведения, он его разбирает и оценивает. Он не только вне его, но где-то над ним. Я же писал здесь только о том, что мной владело, за чем я следовал, чему я отдавался, что я хотел сберечь в себе, сделав собою. Вот в каком смысле мои очерки – отражения, это вовсе не метафора»4. Самовыражение критика без претензии на истину – характерная черта «субъективной» критики. Критик выступает здесь с позиции рядового читателя, прилагая к тексту не профессиональные умения, а личностный взгляд. Эта же мысль звучит в статье П.М. Пильского «О критике»: «Интерес и значение критики исключительно в личности самого критика»1.

В то же время не менее актуальной является установка на восприятие критики как дела элитарного. Так, В.Я. Брюсов считал, что «истолкователем художника может быть только мудрец»2, и тем самым повышал статус критика и, имплицитно, художника. Показательны и воспоминания о В. Соловьеве, которые приводят В.И. Фатющенко и Н.И. Цимбаев: «Он “вещал”, а не просто излагал мысли, словно заранее знал истину в последней инстанции»3. В данной установке критики находят свое отражение идея Ф. Шлейермахера о том, что интерпретатор способен понять текст лучше, чем его автор, мысль Г. Брандеса о том, что критик может стать выше произведения, если поймет до конца личность художника4. Озвучивает ее Р. Иванов-Разумник в статье «Творчество и критика»: «Критика всегда должна savoir plus long (знать больше), чем самый гениальный художник»5.

Другая установка, лежащая в основе символистского критического дискурса, проявляется в факте заимствования и освоения концепции «критика как художника» О. Уайльда6. В статьях Д.С. Мережковского появляется образ «критика-поэта», который только и может проникнуть в душу художника. Тем самым автор сближает критическое и творческое вдохновение7. К. Бальмонт называет статьи О. Уайльда «евангелием эстетства»8. Метакритика рубежа веков формирует, таким образом, представление о самоидентификации критика-символиста, в которой заложена одновременно установка познания: это критик, деятельность которого соприродна художественной, что дает ему возможность творить самому и проникать в тайны литературного творчества Другого.

На наш взгляд, в системе установок символистской критики присутствует взгляд на процесс интерпретации как на акт самопонимания. Понятие «субъективной» критики в этом смысле означает не только следование своему внутреннему ощущению в интерпретации, но и появление второго объекта познания – собственного Я. Неслучайна в этом контексте мысль Д.С. Мережковского о том, что он стремился в первую очередь познать самого себя в своих «вечных спутниках». В цикле очерков «Вечные спутники» (1897), статьях о Тургеневе, Пушкине, Чехове, в монографии «Лев Толстой и Достоевский» (1901) критик повторяет, что его привлекает не только тайна личности художника, но и тайна воздействия гения на его «ум, волю, сердце, на всю внутреннюю жизнь». Иными словами, Д.С. Мережковский направляет критический взгляд одновременно и на себя в связи с тем или иным творением.

Структурная модель символистской критики близка либеральной критике рубежа ХХ–ХХI вв.1. 1990-е гг. – период, когда всплеск метакритики в либеральных журналах явился результатом осознанной необходимости2. Анализ содержательного плана метакритических текстов, опубликованных в журналах «Знамя» «Новый мир», «Октябрь» в 1990-е гг., позволил выделить определенную динамику: критическая мысль движется от явной «разоблачительной» тенденции, от негативной самоидентификации (от противного), отказа от прежней модели критики и критической деятельности к попыткам корректировки системы критических оценок, конструирования новых принципов интерпретации текстов, анализа обстоятельств и специфики функционирования критики, причин кризиса.

Негативная идентификация проявляется в «разоблачительной» интерпретационной стратегии. В период с 1992 по 1994 г. в «Новом мире» и «Знамени» публикуются статьи, в которых объектом «разоблачения» становятся императивная критика3; литературный быт, на который перенастроила свою стратегию молодая критика4; эгоцентризм / нарциссизм, стратегии успеха молодых критиков5, их непрофессионализм6; нигилистические или охранительные взгляды современной критики7; старый литературно-критический инструментарий, непродуктивный для понимания современной литературной действительности1.

Доминирующая «разоблачительная» стратегия надстраивается над прагматико-аналитической, более всего соответствующей главной целеустановке толстожурнальной метакритики первой половины 1990-х гг. – обозначить границы своей идентичности в полемике с официозной и газетной критикой и присущими им моделями критической деятельности. Момент самоинтерпретации в рамках этой стратегии эксплицитно проявляется не только потому, что речь идет о текстах, ориентированных на саморефлексию, но и потому, что прагматико-аналитическая стратегия предполагает наибольшую степень выявленности субъекта, эмотивную аргументацию, я-центричное направление интерпретации.

Во второй половине 1990-х гг. критическая мысль журналов меняет свое направление. Актуальной теперь становится не столько «постановка диагнозов», сколько «лечение», т. е. аналитическое исследование сложившихся на данный момент стратегий литературной критики2. Выявляемая динамика обнаруживает процесс сущностного и функционального переконструирования критикой 1990-х собственной модели3. В начале 1990-х гг. критика отсекает (критически осмысливаются, разоблачаются, отвергаются) атрибутивные признаки модели советской критики, актуализируются вневременные, традиционно ценные, утверждаются обновленные признаки. Самоидентификация в этот период имеет качество скорее «негативной», осуществляется «от противного». Как непродуктивные, ложные, нередко антигуманные оцениваются критиками «Знамени», «Нового мира» императивность критических суждений, статус руководящей («ведущей», «пророчествующей» и «всеведущей») роли критики, зависимость от идеологии, амплуа / биографии, наличие исторических корректив, шельмования в критических суждениях. В то же время в качестве традиционно значимых и вместе с тем утрачиваемых признаков называются объективность, историческая ответственность (Л. Лазарев), серьезность (в отличие от зрелищности и персонажности газетной критики – Н. Иванова), взвешенность, баланс объективности и субъективности (С. Чупринин).

Типологическая общность критических статей-саморефлексий начала 1990-х гг. – конструирование обновленной модели литературно-критической деятельности. В самом общем виде она полностью укладывается в ту универсальную модель, которая была описана нами выше. Важно вычленить из критических текстов 1990-х годов моменты осмысления основных компонентов этой модели и связей между ними1.


Каталог: upload -> files
files -> Методические рекомендации по организации исследовательской и проектной деятельности младших школьников
files -> Дискурсивно-стилистическая эволюция медиаконцепта: жизненный цикл и миромоделирующий потенциал
files -> Столяренко Л. Д. Психология
files -> Примерная тематика курсовых работ
files -> Социальная установка: понятие, структура, формирование Понятие аттитюда
files -> Детство как предмет психологического исследования. Самоценность детства
files -> 1974 Кокорина Наталья Петровна Некоторые вопросы клиники и социально-трудовой реабилитациии больных приступообразно прогредиентно-протекающей шизофрениии
files -> Методические рекомендации по формированию содержания и организации образовательного процесса в общем образовании


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   32


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница