Ричард Бах Иллюзии



страница12/12
Дата01.06.2016
Размер0.85 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

17


Во время радиопередачи Джефа Сайкса я вдруг увидел совершенно незнакомого мне Дональда Шимоду. Передача началась в девять вечера и шла до полуночи.

Мы сидели в крохотной комнатке, заставленной катушками с рекламными заставками, записанными на пленку, кругом было полно каких-то рукояток и циферблатов.

Беседу с нами Сайкс начал с того, что поинтересовался, не нарушаем ли мы закон, когда летаем по стране на старых самолетах и катаем пассажиров.

Ответ был прост. Ничего противозаконного в этом нет, и наши самолеты так же тщательно проверяются полётной инспекцией, как и реактивные лайнеры.

Они надёжней и безопасней, чем большинство современных самолетов из металла, и для полетов достаточно лишь получить лицензию и разрешение фермера использовать его поле. Но Шимода сказал совсем иное.

— Никто не может помешать нам делать то, что мы хотим, Джеф, — ответил он.

Конечно же, он был прав, но в его ответе не хватало тактичности, а без неё не обойтись, когда выступаешь перед радиослушателями, интересующимися, с чего это мы тут разлетались на наших этажерках. Не прошло и минуты, как на пульте Сайкса замигал огонек телефонного вызова.

— Нам звонят по линии один, — сказал Сайкс в микрофон. — Слушаю вас, мадам.

— Я в эфире?

— Да, мадам, вы в эфире, а в передаче принимает участие наш гость, летчик Дональд Шимода. Говорите, пожалуйста, мы все вас слушаем.

— Я хотела бы сказать этому парню, что вовсе не все делают то, что хотели бы, и что некоторым приходится работать, чтобы заработать себе на хлеб, и чувствовать ответственность, а не просто паясничать в воздушном балагане!

— Люди, работающие ради куска хлеба, делают то, что им больше всего хочется, — сказал Шимода. — Так же, как и те, кто зарабатывает свой хлеб играючи...

— В Писании сказано: «В поте лица твоего будешь есть хлеб».

— Мы вольны поступать и так, если захотим.

— «Делай то, что можешь!» Мне надоели люди, вроде вас, твердящие: «Делай то, что можешь! Делай то, что можешь!» Из-за вас люди становятся совершенно необузданными, и они уничтожают мир. Они его уже уничтожают. Посмотрите только, что творится с растениями, реками и океанами!

Она, по крайней мере, раз пятьдесят давала ему прекрасную возможность для достойного ответа, но он ни разу ею не воспользовался.

— И прекрасно, если этот мир будет уничтожен, — сказал он. — Есть миллиард других миров, которые мы можем создать или выбрать для себя. До тех пор пока люди хотят держаться планет, у них будут планеты, пригодные для жизни.

Это вряд ли было рассчитано на то, чтобы успокоить собеседницу, и я, совершенно сбитый с толку, посмотрел на Шимоду. Он говорил, имея в виду перспективу многих и многих жизней, использовал знания, которые доступны лишь Мастеру.

Эта женщина, естественно, считала, что разговор относится лишь к реальности данного единственного мира, который начинается рождением и заканчивается смертью. Он знал это... почему он не делал скидок?

— Так всё, значит, распрекрасно? — спросила она. — В мире нет зла, и вокруг нас никто не грешит? Вас, похоже, это не волнует.

— А тут не из-за чего волноваться, мадам. Мы видим лишь крошечную частичку единой жизни, да и эта частичка иллюзорна.

В мире всё уравновешено, никто не страдает и никто не умирает, не дав на это своего согласия. Нет ни добра, ни зла вне того, что делает нас счастливыми и несчастными.

От его слов ей вовсе не становилось спокойней. Но внезапно она замолчала, а затем тихо спросила:

— Откуда вы знаете всё то, о чем говорите? Откуда вы знаете, что всё это истинно?

— Я не знаю, истинно ли всё это, — ответил он. — Я просто в это верю, потому что это доставляет радость.

Я прищурился. Он мог бы сказать, что всё это он уже попробовал, и всё вышло... исцеление больных, чудеса, сама жизнь, в которой его учение стало явью, — это доказывает то, что слова его истинны и совершенно реальны. Но он промолчал. Почему?

Этому есть причина. Сквозь узенькую щелку между веками я едва различал в полумраке комнаты смутный силуэт Шимоды, склонившегося над микрофоном.

Он говорил прямо в лоб, не давая никакой возможности выбора, не прилагая ни малейших усилий помочь бедным радиослушателям понять его.

— В истории мира все, кто сыграл хоть какую-то мало-мальски важную роль, все, кто когда-либо испытал счастье, все, кто хоть что-нибудь подарил миру, были божественно эгоистичны, жили ради собственных интересов. Все без исключения.

Следующим в разговор вступил мужчина. Время в тот вечер летело очень быстро.

— Эгоисты! Мистер, а вы знаете, кто такой Антихрист?

На секунду Шимода улыбнулся и откинулся на спинку стула. Казалось, что он знал нового собеседника лично.

— Может быть, вы мне сами скажете? — ответил он вопросом на вопрос.

— Христос говорил, что мы должны жить ради наших ближних.

Антихрист говорит: будь эгоистом, живи ради себя, и пусть все катятся к чертям в ад.

— Или рай, или туда, куда они сами захотят отправиться.

— Вы очень опасны, вы знаете об этом, мистер? А что, если все наслушаются вас и начнут делать то, что они хотят? Что, по-вашему, случится тогда?

— Я думаю, что тогда наша планета стала бы самой счастливой в этой части Галактики, — ответил Шимода.

— Мистер, мне не хочется, чтобы мои дети услышали ваши речи.

— А что хотят услышать ваши дети?

— Если мы все свободны делать всё, что захотим, то я могу прийти к вам на поле с дробовиком и прострелить вашу дурацкую башку.

— Конечно, вы вольны это сделать.

Было слышно, как трубка с грохотом упала на рычаг. Где-то в городе был, по крайней мере, один рассерженный человек. Другие схватились за телефоны, на пульте ведущего разом замигали все лампочки вызова.

События вовсе не должны были развиваться именно так; он мог бы сказать те же вещи иначе и не задевая их самолюбия.

Постепенно меня охватывало то же самое чувство, которое я испытал однажды, когда толпа рванула к самолету и окружила Шимоду. Пора, явно пора нам было отправляться в путь. «Справочник» там, в студии, мне совсем не помог.

«Для того чтобы стать свободным и счастливым, ты должен пожертвовать скукой. Не всегда такую жертву принести легко».

Джеф Сайкс рассказал всем, что наши самолеты стоят на поле Джона Томаса у дороги N41 и что мы спим там же, прямо у самолётов.

Я чувствовал, что на нас накатывают волны злости, исходящие от людей, которые боялись за нравственность своих детей, за будущее американского образа жизни, и это меня совершенно не радовало. До конца передачи было ещё полчаса, а дела шли всё хуже и хуже.

— А знаете, мистер, я думаю, что вы — обманщик, — сказал следующий.

— Конечно, я — обманщик. Мы все обманщики в этом мире, все стараемся казаться не тем, что мы есть на самом деле. Мы — это вовсе не тела, разгуливающие по Земле, мы не состоим из молекул и атомов.

Мы — идеи Абсолюта, которые невозможно уничтожить или убить, как бы сильно мы ни верили в смерть...

Он бы сам первым напомнил мне, что я волен уйти, если мне не нравятся его слова, он бы посмеялся над тем, что мне мерещатся толпы, ждущие с факелами у самолетов, чтобы тут же разорвать нас на клочки.

«Не расставайся, говоря: “До свидания”. Необходимо попрощаться до того, как вы можете встретиться вновь. А новая встреча, после коротких мгновений или многих жизней, обязательно будет, если вы настоящие друзья».

На следующий день, когда солнце стояло в зените, а желающих покататься ещё не было, он остановился у крыла моего самолета.

— Помнишь, что ты сказал, узнав о моих проблемах, ну, что никто не хочет слушать, сколько бы чудес я ни совершил?

— Нет.

— А ты помнишь тот день, Ричард?



— Да, день я помню. Внезапно ты показался мне таким одиноким. Но я не помню, что тогда сказал.

— Ты сказал, если я завишу от того, волнует ли людей то, что я говорю, то моё счастье зависит от первого встречного, а не от меня самого. Я пришел сюда, чтобы узнать простую истину: не имеет значения, говорю я или нет.

Я выбрал эту жизнь, чтобы рассказать людям, как устроен этот мир, но с тем же успехом я мог выбрать эту жизнь, чтобы вовсе ничего не говорить. Абсолюту не надо, чтобы я рассказывал всем о том, как устроен мир.

— Это и так ясно, Дон. Я мог бы тебе об этом сказать давным-давно.

— Ну, спасибо большое. Я нашёл то, ради чего прожил эту жизнь, я закончил работу всей жизни, а он говорит: «Это и так ясно, Дон». — Он смеялся, но в то же время был печален, и тогда я не знал, отчего.

18


«Твое невежество измеряется тем, насколько глубоко ты веришь в несправедливость и человеческие трагедии. То, что гусеница называет Концом света, Мастер назовёт бабочкой».

Слова, которые я прочитал в «Справочнике Мессии» накануне, были единственным предупреждением. День проходил, как обычно. Я стоял на верхнем крыле «Флита», заливая бензин в бак, и с удовольствием поглядывал на небольшую толпу желающих прокатиться.

Его самолет после посадки подрулил к ним и остановился, подняв своим широким винтом небольшой ураган. Но в следующую секунду раздался легкий хлопок, будто лопнула шина, и тут толпа сорвалась с места и побежала.

Шины на «Трэвэл Эйр» были в полной сохранности, мотор, как и за секунду до этого, тихонько урчал на холостых оборотах, но в матерчатой обшивке фюзеляжа у пилотской кабины зияла большая дыра. Шимоду отбросило к дальней стене, его голова свесилась вниз, а тело казалось совершенно неподвижным.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Дональда Шимоду только что застрелили, ещё одно, чтобы бросить канистру, спрыгнуть на землю и рвануть к нему.

Всё было похоже на киносценарий, на сцену из любительского спектакля: человек с дробовиком в руках, убегающий вместе со всеми — он пробежал так близко от меня, что я легко мог бы дотянуться до него рукой.

Теперь я вспоминаю, что мне на него было наплевать. Во мне не было ни ярости, ни удивления, ни ужаса. Главное, надо было как можно быстрее добраться до кабины «Трэвэл Эйр» и поговорить с другом.

Казалось, что у него в руках взорвалась бомба. Кожаная куртка и рубашка на левом боку были залиты кровью и свисали лохмотьями, видны глубокие раны, словом, алое месиво.

Его голова упиралась в правый нижний угол приборного щитка, возле ручки зажигания, и я подумал, что если бы он пристегивался в полете, его бы так сильно не швырнуло вперёд.

— Дон, ты в порядке? — Глупее вопроса не придумаешь.

Он открыл глаза и улыбнулся. Его лицо было мокрым от крови.

— Ричард, как всё это выглядит?

Услышав, что он заговорил, я почувствовал огромное облегчение. Если он может говорить, если он может думать, то с ним всё будет в порядке.

— Слушай, приятель, если бы я не знал, кто ты такой, я бы сказал, что ты влип в историю.

Он не шевелился, только чуть-чуть повернул голову, и внезапно я снова испугался, больше его неподвижности, чем этого кровавого месива.

— Я не знал, что у тебя есть враги.

— У меня нет. Это был... друг. Лучше, чем, если б... какой-нибудь возненавидевший меня бедняга... навлек на себя... всякие беды... убив меня.

Сиденье и стенки кабины были сплошь залиты кровью — придётся немало потрудиться, чтобы снова отмыть «Трэвэл Эйр», хотя сам самолет практически не был поврежден.

— Должно ли так было случиться, Дон?

— Нет... — тихо сказал он, едва дыша, — но я думаю... мне нравится драма...

— Ладно, давай быстрее! Исцеляйся! Судя по размерам толпы, нам сегодня придётся много полетать!

Но пока я подбадривал его шутками, несмотря на все свои знания и понимание реальности, мой друг Дональд Шимода упал на ручку зажигания и умер.

В моей голове будто с грохотом что-то взорвалось, мир покачнулся, я соскользнул с крыла и упал в траву, залитую кровью. «Справочник Мессии» вывалился из кармана и раскрылся, ветер заиграл его страницами.

Я поднял его, не глядя. «Неужели этим всё и кончается?! — думал я. — И всё, что говорит Мастер, лишь красивые слова, которые не могут спасти его, когда на фермерском поле на него бросается какой-то жалкий бешеный пёс».

Мне пришлось прочитать трижды, прежде чем я смог поверить, что на этой странице было напечатано:

«Всё в этой книге может оказаться ошибкой».

Эпилог


Когда пришла осень, я был уже на юге, улетел туда с теплыми ветрами. Подходящих полей там мало, но толпы с каждым днём становились всё больше. Желающих прокатиться на биплане и раньше хватало, а в эти дни люди всё чаще оставались поговорить со мной, посидеть у костра.

Время от времени, кто-нибудь, кто не был так уж сильно болен, вдруг заявлял, что от нашего разговора ему становилось лучше, и на следующий день люди начинали странно на меня посматривать и из любопытства придвигались поближе. Не раз я улетал на рассвете.

Никаких чудес не случалось, хотя мой «Флит» стал летать лучше, чем прежде, и расходовать меньше бензина. Масло больше не подтекало, а мошкара уже не разбивалась о пропеллер и лобовое стекло. Несомненно, это от того, что похолодало, или эти крошки поумнели и заранее улетали с моей дороги.

Однако, одна река времени для меня остановилась в тот летний полдень, когда застрелили Шимоду.

Подобного конца этой истории я не понимал и не мог в него поверить; это засело у меня в голове, и я тысячу раз пережил всё заново, надеясь, что исход может каким-то образом измениться. Но он не менялся. Чему я должен был научиться в тот день?

Однажды поздно вечером, в конце октября, когда я, испугавшись толпы, улетел из какого-то городка в штате Миссисипи, мне на глаза попалась крошечная пустая площадка, которой едва хватило, чтобы посадить «Флит»...

Ещё раз перед тем, как заснуть, я принялся заново вспоминать ту последнюю секунду нашей встречи — почему он умер? Для этого не было причин. Если то, что он говорил, правда...

Теперь уж не с кем было поговорить, как бывало прежде, не у кого учиться, не на кого напасть и завязать словесную дуэль, не об кого оттачивать мой новый светлый ум.

Самому с собой? Можно, но с Шимодой это было в два раза интересней, он учил меня, постоянно выбивая из равновесия приёмами духовного каратэ. Думая об этом, я уснул и увидел сон.

Он стоял на коленях, спиной ко мне, зашивая дыру в боку «Трэвэл Эйр», там, куда пришёлся заряд дроби. На зеленой траве у его колена лежал рулон специальной авиаткани марки «А», стояла банка с авиалаком.

Я знал, что сплю, но я также знал, что всё это происходит на самом деле.

— Дон!


Он медленно встал и повернулся ко мне, улыбнувшись при виде моего лица, на котором смешались печаль и радость.

— Здорово, приятель, — сказал он.

Слезы застилали мне глаза. Смерти нет, смерти вообще нет, и передо мной стоял мой друг.

— Дональд!.. Ты жив! Чем ты тут занимаешься? — Я подбежал и обнял его, он был настоящим. Я чувствовал под пальцами кожу его летной куртки, слышал, как от моих объятий трещат его кости.

— Здорово, — повторил он. — Надеюсь, ты не возражаешь, если я залатаю эту дырку.

Я был так рад его видеть, что ничего невозможного для меня просто не было.

— При помощи заплатки и лака? — удивился я. — Ты собираешься пришить заплатку?.. Надо делать иначе, ты должен увидеть это место совершенно целым, представить, что всё уже сделано...

Говоря это, я заслонил ладонью кровавую дыру с рваными краями, а когда убрал руку — дыра исчезла. Перед нами стоял самолет, сверкавший на солнце, как зеркало, без единого шва на ткани фюзеляжа.

— Так вот, как ты это делаешь! — сказал он, в его темных глазах светилась гордость от того, что его не слишком уж блестящий ученик, наконец-то, научился творить реальность силой воображения. Сам же я своим способностям не удивился; во сне именно так и надо было поступить.

У крыла его самолета горел костёр, над которым висела сковородка.

— Ты что-то готовишь, Дон! Слушай, я никогда не видел, чтобы ты готовил. Что там у тебя на завтрак?

— Оладья, — ответил он сдержанно. — Я напоследок решил показать тебе, как их надо жарить.

Он разрезал оладью пополам своим перочинным ножом и вручил один кусок мне. Когда я пишу эти строки, я всё еще живо ощущаю её вкус... словно опилки смешали со старым клейстером и разогрели в машинном масле...

— Ну как тебе? — поинтересовался он.

— Дон...

— Это страшная месть привидения, — засмеялся он. — Я её сделал из гипса. — Он положил свой кусок на сковородку. — Это чтобы напомнить тебе: если ты когда-нибудь захочешь пробудить в человеке тягу к знаниям, делай это при помощи твоего понимания мира, а не при помощи твоих оладий, договорились?

— Нет! Дон, любишь меня, так полюби и мои оладьи! Это же хлеб насущный!

— Прекрасно. Но я тебе гарантирую, что если ты осмелишься кого-нибудь накормить твоим хлебом насущным, то первый же такой ужин станет тайной вечерей, со всеми вытекающими последствиями.

Мы посмеялись, потом помолчали, я взглянул на него.

— Дон, с тобой всё в порядке, да?

— А ты, что же, думал, что я умер? Как не стыдно, Ричард.

— И это не сон? Я не забуду, что вижу тебя сейчас?

— Нет. Это сон. Это другое пространство-время, а любое другое пространство-время — это сон для здравомыслящего землянина, каковым тебе остаётся пребывать ещё некоторое время. Но этой встречи ты не забудешь, и это изменит твой образ мыслей и твою жизнь.

— А мы ещё встретимся? Ты вернешься?

— Не думаю. Я хочу выйти за пределы пространства и времени. По правде говоря, я уже вышел.

Но, между нами, между тобой и мной, и другими из нашей семьи остается связь: если ты столкнешься с серьёзной проблемой — засни, думая о ней, и, если хочешь, мы встретимся здесь, у моего самолета, и обсудим её.

— Дон...

— Что?


— Но к чему был этот дробовик? Почему это случилось? По-моему, в том, что тебе прострелили сердце из дробовика, не было ни славы, ни проявления могущества.

Он сел на траву у крыла.

— Поскольку я не был всемирно известным Мессией, мне не надо было ничего и никому доказывать.

А поскольку необходима тренировка в том, чтобы наш внешний вид не волновал нас... и не печалил, — подчеркнул он последние два слова, — для тренировки можно и истечь кровью.

К тому же, меня это и позабавило. Когда умираешь, испытываешь такое чувство, будто в жаркий день ныряешь в глубокое озеро.

Вначале шок от обжигающего холода, но боль длится лишь секунду, а затем ты принимаешь свой истинный вид и купаешься в настоящей реальности. Но я проделал это уже столько раз, что даже шока почти не чувствую.

Он помолчал, а потом поднялся на ноги.

— Лишь очень немногих интересует то, что ты можешь им сказать, но это нормально. Запомни, что об Учителе судят вовсе не по числу его учеников.

— Дон, я постараюсь, обещаю тебе. Но сбегу, как только это мне надоест.

Самолета никто не касался, однако неожиданно его пропеллер завертелся, двигатель чихнул облаком сизого дыма, а затем ровно загудел.

— Обещание принято, но... — он, улыбаясь, смотрел на меня, словно чего-то не мог понять.

— Принято, но что? Скажи. Вслух. Скажи мне. Что не так?

— Ты не любишь толпу, — сказал он.

— Не люблю, когда она давит на меня. Я люблю поговорить и обменяться идеями, но когда вспоминаю, как они тебе поклонялись, и эта зависимость... Я надеюсь, ты не просишь меня... Считай, что я уже сбежал.

— Может быть, я полный дурак, Ричард, и может быть, я не вижу чего-то очевидного, что прекрасно видно тебе, и если так, то, пожалуйста, подскажи мне, но что плохого в том, чтобы записать это всё на бумагу?

Разве есть такое правило, которое запрещает Мессии писать то, что, с его точки зрения, истинно, что забавляет его, что помогает ему творить чудеса?

И, может быть, тогда, если людям не понравятся его слова, они смогут просто их сжечь и развеять пепел по ветру, вместо того, чтобы стрелять в него самого.

А если понравятся, то они смогут их заново когда-нибудь перечитать, или написать их на дверце холодильника, или воспользоваться идеями, которые им там приглянутся. Что плохого в том, чтобы их записать? Но, может быть, я — просто дурак.

— Значит, написать книгу?

— А почему бы и нет?

— А ты знаешь, сколько надо труда... Я обещал себе, что в жизни никогда больше не напишу ни единого слова!

— А, вот в чём дело. Ну, тогда прости, — сказал он. — Ты, конечно, прав. Я просто этого не знал. — Он встал на нижнее крыло и залез в кабину. — Ну, ладно. Как-нибудь увидимся. Счастливых полётов, и всё такое. Смотри, чтобы толпа до тебя не добралась. Так ты уверен, что не хочешь написать книгу?

— Никогда, — сказал я. — Ни единого слова.

Он пожал плечами и натянул летные перчатки, затем потянул ручку газа, и мотор оглушительно взревел. Когда я проснулся под крылом своего «Флита», этот рёв всё ещё звенел у меня в ушах.

Я лежал в безмолвии, царившем над этим полем, укрытом изумрудным пушистым ковром. Новое ласковое утро пришло в мир.

И тут, ради забавы, ещё толком не проснувшись, я, один из почти пяти миллиардов мессий, живущих на этой планете, взял свой бортжурнал и принялся писать о моем друге:

И пришел на эту землю Мессия, и родился он на священной земле штата Индиана...

1977 г.


«Советник» — путеводитель по хорошим книгам




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница