Психология больших групп: социально-психологические феномены



страница1/23
Дата11.02.2016
Размер7.11 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23



РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ОБРАЗОВАНИЯ

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

ДУБОВ Игорь Глебович



ПСИХОЛОГИЯ БОЛЬШИХ ГРУПП:

СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФЕНОМЕНЫ

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение 3


1. Методологические основы исследования 8

1.1 Психологический подход к изучению менталитета и

социально-психологических феноменов массового сознания 8

1.2 Содержательная сторона иерархической регуляции поведения 24



2. Ценности 30

2.1. Составление списка базовых ценностей. Определение иерархии ценностей 30

2.2. Социально-демографические характеристики сторонников различных

ценностей и противников «антиценностей» 73

2.2.1. Значимые «перекосы» в отношении различных групп респондентов к

ценностям. 73

2.2.2. Значимые «перекосы» в отношении различных групп респондентов к «антиценностям» 84

2.3. Анализ смыслового наполнения понятий, обозначающих ценности 88

2.3.1. Методика исследования. 88

2.3.2. Смысловое наполнение понятий, обозначающих ценности 94

2.4. Новый метод изучения структуры абстрактных понятий,

выражающих базовые ценности 97



3. Жизненные цели 132

3.1. Структура жизненных целей жителей российского мегаполиса 132

3.2. Соотношение жизненных целей и базовых ценностей. 149

3.3. Жизненные цели различных больших групп 153

3.4. Национальная идея 164

4. Нормы. Социальные установки 185

4.1. Моральная детерминация поведения в обыденном сознании больших

групп населения. Этические системы 185

4.2. Различия в нормативной сфере больших групп населения Москвы 202

4.3. Социальные установки в семье и на работе 246

4.3.1. Человек в семье и на работе: анализ ценностных систем и поведенческих

паттернов. Создание методики и проведение полевого этапа. 246

4.3.2. Взаимосвязь ценностей и декларируемого поведения. Исследование

детерминации поведения системой базовых ценностей 251

4.4. Ненормативные запреты. Представления россиян о границах допустимого

поведения в межличностном общении 279

4.5. Представления людей о боге и влияние религиозных установок на

отношение россиян к политическим лидерам 299

4.5.1. Исследования степени религиозности жителей России 299

4.5.2. Глубина религиозности россиян 302

4.5.3. Влияние религиозных установок на отношение россиян к политическим

лидерам 310

Заключение 320

Литература 322
ВВЕДЕНИЕ
В последние годы после практически десятилетнего застоя в России снова усилился интерес к социально-психологической проблематике, стимулирующий дальнейшее развитие науки. Подобный интерес ко всему, что связано с развитием личности и совершенствованием общества, является особенно актуальным для страны, пережившей совсем недавно слом системы общественных отношений. Освобожденная от диктата марксистской философии, социальная психология находит все новые и новые фундаментальные и прикладные аспекты своего применения. Все больше и больше выходит переводных и отечественных монографий, посвященных актуальным проблемам социально-психологической науки, пишутся учебники, открываются новые кафедры в вузах, растет количество служб и агентств, включающих в набор выполняемых работ прикладные исследования по социально-психологической тематике.

Такое заметное развитие науки, смежной практически со всеми отраслями гуманитарного знания, не может не радовать исследователей самого разного профиля. Чем больше людей приходит к изучению психологических составляющих процессов, происходящих в обществе, тем выше вероятность того, что в этой сфере будут сделаны новые открытия, поняты неизвестные пока закономерности общественного развития, глубже изучены причины конфликтов, раздирающих общество.

В этой связи особый интерес представляет глубокое изучение всего комплекса социально-психологических феноменов, характеризующих современное нам общество посредством описания психологических особенностей составляющих его социальных субъектов. В данном случае под социально-психологическими феноменами предлагается понимать явления, выражающие содержательное, наполненное смыслом отношение общественного индивида или группы индивидов к окружающему миру. Сюда относятся ценности и нормы, установки и жизненные цели, интересы и идеалы, склонности и убеждения, стереотипы сознания и мифы, и многие другие явления, являющиеся предметом социальной психологии. Мало кто из современных исследователей, изучающих социальные процессы, игнорирует данные феномены, однако предлагаемые трактовки далеко не всегда отличаются научной обоснованностью и глубиной.

Одна из причин сложившегося в этой области науки состояния дел заключается в том, что в настоящее время практически все отечественные эмпирические исследования, касающиеся внутреннего мира людей как социальных существ, направлены на изучение механизмов формирования и взаимодействия различных социально-психологических феноменов в сознании представителей как больших, так и малых групп. При этом игнорируется описание и анализ самих феноменов как таковых.

Множество работ посвящено формированию социальных установок, но при этом никто не интересуется вопросом, какие установки вообще существуют в различных сферах жизнедеятельности людей. Рассматриваются вопросы влияния ценностных ориентаций на поведение, но при этом мало кого занимает какие ценности доминируют в изучаемых группах. Проводятся исследования формирования целеполагания у подростков, но сами жизненные цели, которые ставит перед собой молодежь, остаются не описанными. И тем более остается не описанной система жизненных целей представителей данной культуры или общества в целом, без чего специфика жизненных целей молодежи попросту не может быть определена.

А между тем, именно содержание важнейших социально-психологических феноменов как нельзя лучше характеризует личность индивида, позволяет описать специфику отношения человека к окружающему его миру, выявить характеристики отличающие его реакцию на происходящее от реакции других людей. То же самое в равной, если не в большей степени, относится и к социально-психологическим феноменам, характеризующим различные большие группы индивидов – будь то группы, различающиеся своими социально-демографическими, экономическими или социально-психологическими характеристиками. Специфика мировосприятия представителей этих групп, отношения их к окружающей социальной реальности, равно как и специфика социального поведения лучше всего могут быть описаны через специфику их базовых ценностей, жизненных целей, важнейших социальных установок, существующих в их восприятии стереотипов сознания и много другого, характеризующего внутренний мир этих людей и саму сущность их личности, если, конечно, понимать под личностью – человека как субъекта социальных отношений, а не что-нибудь другое. Иными словами, психологическая специфика социального индивида, выявляемая через специфику содержания в его сознании важнейших социально-психологических феноменов, незаслуженно обходится вниманием исследователей, что, безусловно, не может не огорчать.

Очевидно, что до 1917 года российская психология развивалась как составная часть мировой науки. Усиление после Октябрьского переворота доходящего до прямого диктата идеологического давления на науку привело к тому, что многие ветви психологии оказались фактически уничтожены. Сама психология не была ликвидирована, но социальная психология, зоопсихология, психология труда, историческая психология, инженерная психология, психотехника, педология и ряд других отраслей психологической науки были закрыты на 25 лет, а некоторые их них – навсегда. Происходящее не могло сказаться и на судьбе многих видных отечественных ученых, чьи судьбы были изломаны, а карьеры разрушены.

Однако некоторые идеи, идущие от марксизма, оказали положительное влияние на развитие психологической науки в нашей стране. В частности, это относится к постулату детерминации психической жизни и поведения личности внешними социально-экономическими условиями. Принятие данного постулата привело к тому, что вся отечественная психология – в той части, в которой она поднималась над психофизиологией – с определенного периода стала психологией социальной. Во многом благодаря этому в России были выполнены пионерские работы по влиянию социума (именно общества, а не непосредственного окружения и тем более не анонимных наблюдателей) на психическую жизнь индивида (В. Бехтерев, П. Блонский, Л. Выготский, А. Лурия, М. Соколов, Г. Фортунатов и др.)

Эта социальность психологии оказалась хорошим заделом для развития науки после того, как ей были возвращены «права гражданства». В 60-70-е годы отечественная социальная психология не только оправилась от последствий катастрофического разгрома 20-30-х годов, но и сумела внести определенный вклад в развитие мировой науки. Работы ведущих советских ученых, посвященные личности и динамическим процессам в малых группах, стали достоянием мировой общественности, внеся определенный вклад в развитие мировой социально-психологической науки. Но самое главное – в бурных академических дискуссиях был отточен великолепный понятийный аппарат, базирующийся на выверенных представлениях о содержании важнейших социально психологических категорий, таких как ценности, нормы, цели, установки и др., и позволяющий благодаря этому методологически точно подходить к изучению основных социально-психологических феноменов. А в рамках лабораторных исследований успешно отрабатывался тонкий инструментарий, позволяющий изучать указанную феноменологию, когда появится такая возможность.

В частности, это относится к методам психосемантики, позволяющим «упаковывать» необозримое множество смыслов изучаемого явления в обобщенные смыслы второго порядка, с которыми в силу их гораздо большей компактности могут работать экспериментаторы, изучающие групповое сознание. А также к созданию тестов, выводящих исследователей на создание более глубоких, объединенных внутренним смыслом опросников, нежели те, что представляют собой социологические анкеты. Соответственно необходимости решения сложных познавательных задач, встающих перед психологами, совершенствовался и применяемый в указанных исследованиях математический аппарат.

Таким образом, к концу 80-х годов в отечественной социальной психологии существовал пусть небольшой, но высокопрофессиональный отряд специалистов, способных решать самые сложные задачи по изучению психологических аспектов общественных отношений. В этой логике можно было ожидать, что после прекращения с 1991 года идеологического диктата и освобождения от ограничений, накладываемых догматическим обществоведением на свободное развитие эмпирических общественных и гуманитарных наук, эмпирическая социальная психология омасштабит изучение внутреннего мира человека и анализ его зависимости от этих общественных отношений до уровня больших (социально-демографических, социально-психологических, этнических и пр.) групп и общества в целом.

К сожалению, этого не произошло. Социальная психология, обладающая и развитым понятийным аппаратом и должными методами, необходимыми для глубокого анализа социально-психологических феноменов обыденного сознания, таких как базовые ценности, социальные мотивы (включая жизненные цели людей), социальные установки, перцептивные и когнитивные эталоны (и в т.ч. социальные нормы), стереотипы сознания и стереотипы поведения (включая стереотипы принятия решений), а также методами психосемантического и психолингвистического анализа языковой реальности, весьма точно отражающей в изучаемых значениях и смыслах специфику окружающего общества, фактически устранилась от системных исследований психологии больших групп и общества в целом. В результате, эта проблематика психологами практически не изучается, не считая, конечно, работ спекулятивного характера, которые систематизируют эмпирические исследования, выполненные другими, непрофильными и не имеющими необходимого инструментария науками.

Вместе с тем, очевидно, что указанное направление науки просто обречено на быстрое развитие, поскольку в результатах подобных исследований остро нуждается общество. В изучении психологии больших групп, начиная от психологии различных профессиональных групп и заканчивая психологическими особенностями этносов, кровно заинтересованы политики, учитывающие психологическую специфику разных групп избирателей, экономисты, изучающие потребительское поведение разных слоев населения, государственные деятели, регулирующие межнациональные отношения, рекламисты и специалисты по связям с общественностью, обращающиеся к вполне конкретной аудитории, бизнесмены, а также представители СМИ и многие другие. Дать им эти знания – задача современной социальной психологии, которая вполне способна справиться с решением указанных проблем.

1. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

1.1 ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К ИЗУЧЕНИЮ МЕНТАЛИТЕТА И СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ФЕНОМЕНОВ МАССОВОГО СОЗНАНИЯ

Понятие «менталитет» до середины 1980-х гг. не пользовалось в отечественных социальных дисциплинах вниманием даже у весьма компетентных специалистов. Так, несмотря на то, что М. Блоку, одному из создателей французской школы «Анналов», ставящей во главу угла изучение ментальностей представителей различных эпох, посвящена в «Философской энциклопедии» целая статья, в «Предметно-именном указателе» 5-го тома этой энциклопедии указаны лишь термины «ментальная химия» из концепции Дж. С. Милля, согласно которой психические элементы, соединяясь, образуют новые качества по законам не механики, а химии, и «ментальное тело» из теософии. Правда, отдельные работы, посвященные стоящей за этим термином проблематике, все-таки иногда выпускались в свет (см., напр., /23/; /176/), но в целом вопросы социально-психологической специфики сознания больших групп и этносов в целом мало занимали советских психологов и социологов.

Резкий всплеск интереса к «менталитету» наблюдается с началом перестройки. Во многом это любопытство было вызвано фактом гораздо большей, чем раньше, открытости советского общества. В связи со снятием барьеров, препятствующих широким контактам жителей СССР с гражданами других стран, стали отчетливо заметны многочисленные отличия советских людей от представителей иных культур. Причем стало ясно, что эти отличия носят не локальный, а комплексный, глубинный характер. Именно тогда характеризующее психологический аспект этих отличий понятие «менталитет» вошло и прочно закрепилось в отечественной публицистике. Авторы многочисленных статей, не давая, естественно, развернутого определения менталитета, сходились на том, что менталитет – это некая интегральная характеристика людей, живущих в конкретной культуре, которая позволяет описать своеобразие видения этими людьми окружающего мира и объяснить специфику их реагирования на него.1

Безусловно, понятие «менталитет» представляется достаточно сложным и с трудом поддающимся анализу /159/. Однако широкое употребление термина и его проникновение в специальную литературу настойчиво требует создания развернутой дефиниции, позволяющей соотнести вводимое в научный обиход понятие с системой базовых для данной науки категорий.

Очевидно, что слово «менталитет» имеет западноевропейское происхождение: от позднелатинского mentalis, произв. от лат. mens, mentis - ум и alis - другие).

В доступных (в т.ч. и в психологических) англоязычных словарях понятие "mentality" определяется достаточно кратко. Его обозначают как "качество ума, характеризующее отдельного индивида или класс индивидов" /287, с.454/, "обобщение всех характеристик отличающих ум" /256, с.171/, "способность или сила разума" /254, с.313/, "установки, настроение, содержание ума" /299, с.720/, "образ мыслей, направление или характер размышлений" /302, с.141/), и, наконец, как "сумму мыслительных способностей или возможностей, отличающихся от физических" /261, с.1552/. Следует особо отметить, что разнородный характер раскрывающих понятие феноменов свидетельствует о недостаточной научной проработке данного термина.

Тем не менее, история понятия имеет на Западе достаточно большую историю. Вначале термин "менталитет", будучи введен в психологию Ш. Блонделем (1926) и А. Валлоном (1928), очень быстро вышел из употребления. Однако он вскоре был подхвачен французской исторической школой «Анналов» основатели которой М. Блок и Л. Февр собственно и утвердили понятие "mentalite" в научной лексике /30/; /229/. Именно в этом качестве термин и был транспортирован в Россию, получив здесь права научного гражданства. Причем следует отметить, что последователи школы "Анналов" во Франции предпочитают говорить не о ментальности как общей характеристике индивидов, принадлежащих к одной культуре, а о ментальностях – во множественном числе, имея в виду несводимость менталитетов различных слоев населения в единое целое /103/.

По сути, французская традиция изучения менталитета в большей степени замыкалась на историко-психологическом изучении последнего. Ведущими фигурами в этом плане выступали не только психологи, и даже скорее не психологи, а представители многих других наук: социологи (М. Мосс, описывавший социально значимые феномены, например, обмен), этнологи (Л. Леви-Брюль, изчавший первобытную ментальность), историки (сама школа «Анналов»), культурологи (Г. Панофски) и др. И лишь в последней трети ХХ века ментальность вновь начали изучать социальные психологи /146/; /147/.

В настоящее время существует огромное множество работ, посвященных указанной проблематике. Однако такое количество работ отнюдь не способствует более четкому пониманию самого предмета изучения, скорее наоборот. Многочисленные попытки дать определение «менталитету» оказались настолько неконкретными и разнородными, что Ж. Ле Гофф был вынужден призвать «смириться с расплывчатостью» термина «ментальность», чтобы не потерять богатство, связанное с его многозначностью /86, с.40/.

В свою очередь, английские социологи выступили против расширенных и размытых трактовок понятия «менталитет», ставя акцент на видении операциональных практик (трактуя их как «резервуар инициатив», «репертуар компетенций» или даже как «ящик для инструментов»), меняющих умственный строй индивида в зависимости от социально-этнического контекста /298/. Критикуя бытующее в исторических науках понятие «ментальности», которое предполагает определенную связность и стабильность универсальных, подчиняющих себе всю личность схем и идей, верований и форм поведения, Дж. Ллойд ставит акцент на необходимости выделения у одних и тех же индивидов «разных способов рассуждения в процессе выражения мысли, верований, аргументов, доказательств, и все это – в крайне разрозненных областях дискурса» /276, p.218/. Разнообразие верований, когнитивных схем и видов деятельности не позволяет сообщить одному и тому же индивиду или одной и той же группе индивидов единственную и определенную ментальность, а обращает наше внимание на множественность коммуникационных контекстов.

Надо сказать. что и во Франции существует немало ученых, не согласных с подоходом школы «Анналов». Такой подход, подразумевающий общие и достаточно обязательные схемы реагирования на среду, препятствует выявлению различных ресурсов, доступных на данный момент и игнорирует «практические дилеммы, с которыми сталкиваются акторы в ходе своей деятельности», писал французский социолог М. Добри /255, p.361/. В этой связи в научной литературе достаточно часто делается акцент на тесной связи между выбором наличных ресурсов и логикой переживаемых ситуаций, противопоставляя данный подход тем, кто изучает менталитет во всей его совокупности.

Такой подход безусловно имеет право на существование. Однако, стоит заметить, что поскольку внимание исследователей самого разного плана постоянно обращается к проблематике менталитета, можно предположить, что указанное понятие выстроено не умозрительно и очевидно существует какая-то психическая реальность, которую оно отражает. Другое дело, что изучать эту реальность достаточно непросто, и главным препятствием является упомянутая уже психологическая размытость и неконкретность данного понятия, приданная ему исторической наукой.

В этом плане отечественная философская и культурологическая литература мало чем отличается от парадигмы школы «Анналов». Достаточно характерным является представление о менталитете как о «совокупности представлений, воззрений, «чувствований» общности людей определенной эпохи, географической области и социальной среды, особом психологическом укладе общества, влияющем на исторические и социальные процессы» /139, с.28/. Указанный подход к пониманию менталитета, кроме всего прочего, не способствует закреплению этого термина в научной лексике, еще и потому, что здесь менталитет практически отождествляется с массовым сознанием, а это, в свою очередь, делает новое понятие ненужным.

При анализе менталитета (коллективной ментальности) следует исходить из того, что данное понятие описывает именно специфику отражения внешнего мира, обусловливающую специфику способов реагирования достаточно большой общности людей. В этой связи, менталитет, будучи явлением умственного порядка, вовсе не идентичен общественному сознанию, а характеризует лишь специфику этого сознания относительно общественного сознания других групп людей, причем, как правило, речь идет о достаточно больших группах, таких, как этнос, нация или, по крайней мере, демографическая группа или социальный слой. Необходимо также отметить, что осознаваемые элементы менталитета тесно связаны с областью бессознательного (а может быть и базируются на ней), понимаемого применительно к указанным общностям как общественное бессознательное. В самом общем виде менталитет может быть, вероятно, определен как некая характерная для конкретной культуры (субкультуры) специфика психической жизни представляющих данную культуру (субкультуру) людей, детерминированная экономическими и политическими условиями жизни в историческом аспекте.

При таком достаточно общем определении «менталитет» как понятие в известной степени пересекается с понятием «национальный характер», под которым понимают либо присущий представителям данной нации набор основных личностных черт (концепция модальной личности), либо систему основных существующих в этносе представлений: установок, верований, ценностей, умонастроений, и т.п. (концепция социальной личности) /257/. Чтобы разграничить указанные понятия, следует назвать те психологические феномены, в которых менталитет репрезентируется и которые необходимо изучать для его всестороннего описания. При этом необходимо подчеркнуть, что в данной работе изучению подвергаются различия в ментальности представителей постиндустриальных, техногенных культур, а сравнение их с культурами традиционными остается за рамками анализа. Полученные многочисленными исследователями (см., напр., /45/; /109/; /136/) данные свидетельствуют о принципиальных отличиях последних, заключающихся в процессах восприятия индивидов, их мышления и даже памяти.

Однако в том, что касается сравнения различных культур, составляющих современную технологическую цивилизацию, речь может идти только о более тонких различиях – различиях в когнитивной сфере, которые обусловлены, в основном, различиями в социальной жизни общества (господствующая идеология, религия, уровень развития средств производства и т.д.), накладывающимися, в свою очередь, на различия в природных условиях (климат, ландшафт) /55, с.121/; /115, с.12/ и соответствующие различия в физиологических особенностях сравниваемых народов (уровень возбудимости н.с. и др.) /210 с.80/. Данное направление исследований, начало которому положили работы Гельвеция, Монтескье, Гегеля, а в России – Ключевского и Плеханова, часто называют "экологическим" (см. /107, с.23, 39-44/). Этому подходу с началом нового века даются все более широкие истолкования, особенно с учетом контекста глобализации (см., например, /129/; /162/; /202/).

Таким образом, содержание менталитета, как это вытекает из самой этимологии слова, заключается в когнитивной сфере и определяется, прежде всего, теми знаниями, которыми владеет изучаемая общность. Совместно с верованиями знания составляют представления об окружающем мире, которые являются базой менталитета, задавая вкупе с доминирующими потребностями и, возможно, вместе с архетипами коллективного бессознательного иерархию ценностей, характеризующую данную общность.

В структуре имеющихся знаний следует, прежде всего, выделить перцептивные и когнитивные эталоны (а применительно к общественным отношениям – социальные нормы), играющие важную роль в регуляции поведения и наряду с ценностями характеризующие менталитет данной культуры. При рассмотрении реальных фактов эталоны становятся критериями выносимых оценок и определяют систему туманных умонастроений и ясных взглядов на мир, обусловливающих модальность смысловой системы отношений к миру. В упрощенном схематизированном виде взгляды на мир, оценка окружающей действительности выглядят как стереотипы сознания, выделяясь в сфере общественных отношений как социальные стереотипы.

Отраженные сознанием взаимоотношения между явлениями действительности и оценки этих явлений достаточно полно зафиксированы в языке, который является в силу этого одним из объектов анализа при изучении менталитета. Кроме специфики связей между элементами языка, отражающей специфику отношения людей к окружающему миру, особое внимание привлекают здесь различия в значениях, которыми в различных культурах наполняется одно и тоже понятие (напр., «демократия»). По существу, эти различия применительно к этносу в целом являются различиями в социальных смыслах этого понятия для различных обществ.

Очевидно, что различия в когнитивной сфере отражаются в сфере мотивационной, и в частности в жизненных целях индивидов. Система доминирующих в большой социальной группе мотивов, детерминированная на уровне сознания существующей иерархией ценностей, отражает некоторые единые для представителей данной общности убеждения, идеалы, склонности и интересы. Эти и другие, обеспечивающие готовность действовать определенным образом, факторы определяют содержание социальных установок, которые в случае разделения их абсолютным большинством членов группы становятся социальными нормами, закрепляясь впоследствии как существующие уже независимо от индивидов эталоны поведения. В этой связи доминирующие социальные установки могут считаться одной из основных характеристик менталитета нации или социального слоя. По существу, все неосознаваемое содержание менталитета, те отличия во взглядах на мир, которые становятся заметны людям только после сравнения себя с представителями иной культуры, представляет собой набор социальных установок.

Относясь к когнитивной сфере личности, менталитет наиболее отчетливо проявляется в типичном поведении представителей данной культуры, выражаясь, прежде всего, в стереотипах поведения, к которым тесно примыкают стереотипы принятия решений, означающие на деле выбор одной из поведенческих альтернатив. Здесь следует выделить те стандартные формы социального поведения, которые заимствованы из прошлого и называются традициями и обычаями.

И так же, как устойчивые особенности поведения индивида называются чертами его личности, типовое поведение, характерное для представителей конкретной общности, позволяет описать черты национального или общественного характера, складывающиеся в национальный или социальный тип, который в упрощенном и схематизированном виде предстает как классовый или этнический стереотип.

Таким образом, менталитет как специфика психологической жизни людей раскрывается через систему взглядов, оценок, норм и умонастроений, основывающуюся на имеющихся в данном обществе знаниях и верованиях и задающую вместе с доминирующими потребностями и архетипами коллективного бессознательного иерархию ценностей, а значит и характерные для представителей данной общности убеждения, идеалы, склонности, интересы и другие социальные установки, отличающие указанную общность от других /66/; /145/.

Исходя из этого, можно сделать вывод, что национальный характер, понимаемый как специфическое сочетание устойчивых личностных черт представителей конкретного этноса или как доминирующие в данном обществе ценности и установки, является, по существу, лишь частью менталитета как интегральной характеристики психологических особенностей людей, принадлежащих к изучаемой культуре2.

Между тем, изучение национального характера и различных национально и социально обусловленных типов личностных структур имеет большую и интересную историю. По существу, нет ни одного крупного писателя, который в той или иной форме не пытался бы описать национальный характер. Однако накопленные в художественной литературе характеристики, несмотря на поразительную порой точность, в большинстве своем все же фрагментарны и, естественно, не в состоянии претендовать на всестороннее описание менталитета данной общности.

Общими социально-психологическими особенностями людей разных эпох, проживающих в различных общественно-экономических формациях, занималось также множество ученых. Этнопсихологические наблюдения можно найти в трудах Геродота, Тацита, Плиния, Ксенофонта и многих других античных историков. Возникновение подлинно научного интереса к этой проблеме связывается с XVIII веком (Ш.Монтескье, К.Линней, Ж.Бюффон и др.). Однако лишь в 1859 году Х. Штейнталь и М.Лацарус объявили о попытке создания "психологии народов", т.е. собственно этнопсихологии. Опираясь, в частности, на факт существования народного творчества, они предположили, что у каждого народа существует некое единое сверхличностное сознание, "народный дух" (Цит. по: /27, с.14/).

Позднее эта точка зрения была оспорена В.Вундтом, изучающим язык, мифы и обычаи как продукт коллективной деятельности народного ума. Он считал, что единой коллективной души не существует в природе, а изучать надо коллективную творческую деятельность индивидов /303/. Указанная дискуссия не оставила равнодушными и российских ученых, которые, однако, ставили своей целью изучение не психологической специфики этноса в целом, а механизмов социального взаимодействия, обеспечивающих интеграцию продуктов психической деятельности отдельных элементов данного этноса (см., напр., /27/; /102/; /246/).

Поэтому наиболее серьезную проработку проблема национального (а именно, русского) характера получила в трудах аналитиков, стремившихся философски осмыслить природу человеческого духа в контексте отношений человека с Богом и государством. И в этой связи следует особо выделить работы Н.А.Бердяева, Н.О.Лосского, Г.П.Федотова, И.А.Ильина и др., выполненные на рубеже XIX и XX веков, в период наиболее напряженного поиска путей дальнейшего развития общества.

Сейчас трудно судить, насколько верно описывали указанные авторы характер русского народа в ту безвозвратно ушедшую эпоху. Был ли он настолько мистичен и религиозен, как считал Н.О.Лосский /135, с.5/, или так аскетичен, как писал Н.А.Бердяев /25, с.5/? Здесь представляется уместным лишь поинтересоваться, куда в одночасье девалась религиозность людей, не только легко воспринявших материалистическое учение, но и смирившихся с жизнью, в которой ежедневно нарушались главные христианские заповеди, в частности шестая и девятая, не говоря уже о первых четырех? И все ли русские ограничивали себя в потреблении материальных благ, или же это касалось только бедных слоев населения, которые, надо полагать, не могли до 1917 года представлять весь русский народ? Надо сказать, что эти вопросы носят не праздный характер в связи с появлением «новой бедности» – предмета исследований социологов и социальных психологов /11/; /81/; /180/; /219/.

В то время в России не проводились соответствующие социологические или социально-психологические исследования, так что оценивать сегодня истинность сделанных восемьдесят лет назад выводов можно лишь по косвенным данным. Однако заложенная традиция оказалась настолько сильна, что даже с появлением точных методов, позволяющих измерить и количественно описать, по крайней мере, некоторые психологические особенности этноса, посвященные этому вопросу работы современных исследователей так и остались практически без исключений основанными на экспертных оценках.

Описание характера ментальности конкретной исторической общности можно найти также в трудах историков и этнографов, изучавших специфику русского быта (Забелин И.Е., Максимов С.В., Сахаров И.П., Ровинский И.П. и др.). В этих и продолжающих данную традицию работах встречаются достаточно интересные замечания о специфическом отношении к миру представителей описываемого этноса. Однако авторы подобных работ в соответствии с другим предметом своих исследований не уделяли большого внимания обобщенным психологическим характеристикам, ограничиваясь констатацией отношения конкретных слоев населения к конкретным сторонам жизни в конкретный исторический период (см. напр., /26/; /51/).

Стремление заполнить существующий в исторической науке вакуум знаний о психологическом облике наших предков привело к появлению исследований, целью которых является реконструкция духовного мира человека прошлого. Общим оценкам ментальности представителей различных эпох посвящены работы отечественных историков и культурологов (/19/; /58/; /86/; /209/), развивающих творческое наследие М.М.Бахтина (см. напр./21/ и др.) и французской школы «Анналов». Есть интересные работы, выполненные и вне этой парадигмы /11/, /12/.

Фундаментальные труды, выполненные историками и позволившие реконструировать физический, интеллектуальный и моральный портрет ушедших эпох, несомненно, войдут в сокровищницу человеческой мысли. Однако естественная ограниченность статистически значимых средств исторического анализа, побуждающая ученых делать выводы «с помощью эрудиции, а также воображения» /229, с.107/, неизбежно обусловливает большую степень свободы при интерпретации имеющихся в их распоряжении фактов. Связанная с характером проводимого анализа достаточно высокая произвольность выбора тех или иных событий в качестве ключевых, приводит зачастую к весьма спорным умозаключениям по поводу психологических особенностей современников этих событий.

Попытки преодолеть низкую статистическую достоверность выводов предпринимались (в том числе и в нашей стране) историками, использующими квантификационные методы исследования /60/; /98/; /194/. Исследователям, сконцентрировавшим свои усилия на изучении нарративных источников и канонических религиозных текстов, удалось получить результаты, имеющие статистически значимый характер. Однако следует отметить, что контент-анализ источников, предлагаемый авторами в качестве основного метода исследований, также (хотя и в меньшей степени) предполагает произвольное толкование полученных данных, поскольку основывается на достаточно произвольном выборе индикаторов проводимого анализа.

Огромное количество (в том числе и экспериментальных) работ, позволяющих делать серьезные выводы о менталитете, написано лингвистами и психолингвистами /105/; /177/; /178/; /206/; /215/; /248/ и др.). И это понятно: ведь где, как не в языке, наиболее полно представлен внутренний мир человека – во всяком случае, его когнитивная сфера. Языковая ментальность – это способ деления мира с помощью языка, достаточно адекватный существующим у людей представлениям о мире. Именно в этой связи следует отметить тот «лингвистический переворот» в отечественных исследованиях менталитета, который ранее охватил западную науку. Его смысл заключается в том, что акценты в трактовке менталитета, ценностей, норм и т. п. ставятся уже не столько на объяснении, сколько на эмпирическом выявлении и истолковании значений, придающихся людьми тому или иному абстрактному понятию.

На это все чаще указывают социальные психологи, подчеркивая, что идею построения человеком образа (картины, модели) мира невозможно обосновать без обращения к языковым средствам. Например, Г. М. Андреева пишет: «Люди «сами переделывают» образ мира, и он опосредует их деятельность в «реальном мире. Для того, чтобы процесс такого переделывания мира стал более понятным, следует выделить два обстоятельства: объяснить механизм, посредством которого этот процесс совершается, и показать, в каких реальных ситуациях жизни общества это происходит с наибольшей вероятностью, в частности, что именно привносят в этот процесс реальные социальные изменения» /7, с. 37/.

Однако, при всей своей эвристичности лингвистический подход не лишен и одного достаточно серьезного недостатка: несмотря на то, что анализ языка позволяет весьма точно выявить культурную специфику отношения людей к окружающей их действительности, в нем отсутствует возможность установления причин, побуждающих людей придавать значимость одним аспектам явлений, игнорируя при этом другие.

В числе строго доказательных работ, касающихся менталитета в целом, нельзя не упомянуть работы В.А.Лефевра, который с помощью математической логики описал функционирование двух принципиально отличающихся друг от друга этических систем людей. Одна этическая система как система базовых ценностей задает, согласно В.Лефевру, отношение к жизни и поведение людей, живущих на Западе, другая определяет образ мыслей и поступки советских людей. Первая основывается на принципе «компромисс между добром и злом есть добро»; она репрезентуется и реализуется «американской» культурой; вторая – на принципе «компромисс между добром и злом есть зло», присущим соответственно культуре «советской» /130/; /131/; /276/.

В этой связи надо отметить, что в строгости построения самой модели, предложенной В. Лефевром к рассмотрению, сомневаться не приходится. Однако в качестве точки отсчета для этого построения автором взяты различия в отношении советских и американских испытуемых к компромиссу и конфронтации между Добром и Злом, полученные в эксперименте, который, несомненно, требует дальнейшей и очень серьезной верификации. Тем не менее, использование математической логики для изучения таких крупных систем, какими являются социально-психологические феномены, может оказаться весьма продуктивным.

Опытной проработкой указанных вопросов пытались заняться и представители других наук, в частности социологи. К сожалению, срезы общественного мнения показывают обычно поверхностную картину содержания обыденного сознания, отражающую ситуативные социально-экономические приоритеты граждан. Двигаясь в своем анализе от высказываний респондентов по отдельным частным вопросам к умозрительным обобщенным построениям относительно образа мыслей населения страны (предусматривающим анализ, в первую очередь, именно нормативно-установочной сферы людей) социологи, почти никогда не задавали прямых вопросов о существующих у респондентов смыслах жизни, важнейших индивидуальных и коллективных жизненных целях, этических системах, генерализованных социальных установках и других обобщенных параметрах внутреннего мира, структура которых в отличие от мнений респондентов по частным вопросам относительно стабильна на протяжении больших временных периодов.

Даже в наиболее взвешенных социологических исследованиях, посвященных отличительным характеристикам советского и постсоветского человека /77/; /124/; /133/; /140/; /187/; /190/; /191/; /193/; /204/), основное внимание сосредоточивалось на оценках, выносимых респондентами по поводу текущих событий, существующей ситуации, причин происходящего в обществе и различных политических инноваций. Анализу подвергались общественно-политические ожидания людей, предпочтения ими политических лидеров и СМИ, а также оценка респондентами самих себя в политическом контексте. Конечно, мнение респондентов по указанным вопросам, зафиксированное в проведенных исследованиях, представляет собой определенный набор социальных установок, свидетельствующих и о важнейших ценностях, и о этических принципах, и о многих других глобальных феноменах сознания. Однако установки эти носят достаточно локальный характер, выражая лишь отношение субъекта к конкретным общественно-политическим явлениям, и даже после факторизации вряд ли могут служить в качестве обобщенной характеристики менталитета.

Только в последние годы появились эмпирические работы, комплексно описывающие ценностно-нормативную сферу массового сознания различных больших групп и общества в целом, (см., напр., /17/; /36/; /61/; /62/; /70/; /71/; /91/; /96/; /122/; /154/; /174/; /198/; /235/; /238/ и др.). Однако число их пока еще невелико.

По существу, за пределами изучения до сих пор остается широкий круг социальных норм и установок, существующих в самых разных областях человеческого взаимодействия, представления о смысле жизни, основные мифы, стереотипы сознания, идеалы, склонности, интересы людей во внеполитической сфере и т.п., что гораздо полнее и точнее характеризует ментальность представителей конкретной культуры, чем отношение людей к политическим реалиям эпохи. Главной же проблемой, решение которой до сих пор остается неудовлетворительным, является проблема отбора изучаемых дескрипторов в предлагаемый респондентам список или опросник. В тех редких случаях, когда подобные феномены становились предметом интереса социологов, закрытие задаваемых вопросов (т.е. сам перечень изучаемых целей или установок) включало зачастую явления разного уровня и оказывалось настолько произвольным, что говорить о репрезентативности исследования широкому кругу действительно существующих в данной области норм, целей и других социально-психологических феноменов не представляется возможным.

Изучение менталитета является предметом также и экспериментальной психологии. В этой связи естественным, казалось бы, ожидать большого количества публикаций на эту тему. Однако парадокс заключается в том, что, являясь глубоко психологическим по своему содержанию, указанное явление до недавнего времени – если не считать нескольких обзорных работ, посвященных, в основном, зарубежной этнопсихологии /106/; /107/ – не интересовало отечественных психологов, располагающих или, во всяком случае, способных располагать необходимыми для его изучения методами.

Лишь в начале 1990-х годов в связи с острой общественной потребностью практически одновременно было опубликовано несколько работ популярных психологов, посвященных комплексной оценке психологической специфики массового сознания. В качестве примера можно привести статьи Р.Бистрицкаса и Р.Кочюнаса /29/; Л.Я.Гозмана и А.М.Эткинда /50/, В.Е.Кагана /89/, Б.И.Кочубея /110/ и др. Как правило, все они касались уже не русского национального характера, а специфического менталитета, который сложился у граждан Советского Союза за семь десятилетий нашей истории. Следуя за Э.Фроммом /233/, авторы этих работ описывали некий психологический тип личности, формирование которого зависит не столько от географических условий обитания, сколько от конкретного типа общественных отношений, от той модели социально-экономической формации, к которой принадлежит данная личность.

Некоторые наблюдения, упомянутые в этих работах, были весьма любопытны, однако предложенные авторами выводы представляются далеко не бесспорными. В этой связи следует отметить, что, как правило, работы подобного уровня оценивались по двум критериям: логичности и правдивости. Считалось достаточным, чтобы все построения были выполнены с соблюдением правил формальной логики и все положения, а главное выводы, представлялись истинными. Однако научное сознание, не говоря уже об обыденном, имеет тенденцию пользоваться для оценки явлений стереотипами (например, «Русские много пьют» или «Политика – грязное дело»). И далеко не все эти стереотипы соответствует действительности. Поэтому, если относиться к предлагаемым выводам строго научно, то представляется необходимым общегуманитарные построения все-таки дополнять экспериментальной проработкой вопроса.

Мало, например, просто постулировать, надо еще и доказать, что советские люди (особенно в 70-х – 80-х годах!) ощущали включенность в движение по магистральному пути мировой цивилизации и что они ощущали свое превосходство над порочным и не признающим очевидных истин миром /50, с.168/. Точно так же недостаточно описать теоретическую конструкцию, назвав ее «советской личностью», которой свойственно невыделение себя из «мы» и единственная целевая функция которой – стремление к власти и повышение своего статуса /110, с.182/. Для того чтобы предложенная гипотетическая модель обрела права психологического гражданства, необходимо проверить реальную самоидентификацию и проанализировать структуру социальных целей у людей, отобранных по четким и объективным критериям их соответствия «советскости».

Эта традиция не изжила себя и была продолжена. В результате, в настоящее время, кроме работ, носящих откровенно умозрительный характер (см. напр., /40/; /52/; /53/; /141/; /184/; /186/; /241/ и др.), существует сравнительно небольшое количество отечественных экспериментальных исследований, касающихся, к сожалению, лишь отдельных аспектов этой проблемы (см., напр., /94/; /142/; /143/).

В немалой степени отсутствие хорошо эшелонированных экспериментальных работ по данной проблематике связано с высокой стоимостью психологических исследований, проводимых на больших выборках. Но основная причина такого положения дел спрятана глубоко в истории науки.

Долгое время влияние партаппарата и связанных с ним ученых-обществоведов, монополизировавших формирование общественной идеологии, не позволяло социальной психологии заниматься изучением больших групп населения и анализировать отражающееся в социально-психологических феноменах массового обыденного сознания политико-экономическое состояние общества. Идеологический аппарат компартии, естественно, не мог допустить, чтобы какие-то ученые позволяли себе – пусть даже в рамках марксистской теории – изучать с помощью объективно-научных методов общественные процессы и высказывать суждения о состоянии и путях развития общества.

Такое отношение подкреплялось декларируемой неизбежностью нивелировки психологической специфики сознания различных групп населения (стирание различий между городом и деревней, культурная революция, неизбежность слияния наций при коммунизме), а также развернутой в 1949 году компанией против «безродных космополитов», неправильно понимающих национальный характер «русского советского человека» /155/.

В этой связи даже после хрущевской оттепели и реабилитации психологии как науки большая часть эмпирических работ, осуществленных советскими социальными психологами, была направлена на изучение личности и динамических процессов, происходящих в малых группах. В течение нескольких десятилетий абсолютное большинство отечественных социальных психологов посвящали свои усилия анализу механизмов осуществления внутригруппового и межгруппового взаимодействия и восприятия или изучению личностных структур, пренебрегая содержательным описанием социально-психологического сегмента когнитивной сферы. Некоторая отдушина для интересующихся большими группами обозначилась в сфере разрешенной этнопсихологии, но изучаемые различия в мировосприятии разных народов ни в коей мере не являлись характеристикой существовавшего в СССР социума, и в этой связи вряд ли могут считаться социальной психологией в чистом виде.

В противоположность западной науке, где психологическим различиям представителей разных культур посвящены тысячи статей и сотни монографий, в нашей стране, стране долгое время создававшей «нового человека», актуальность комплексного изучения психологического портрета которого представляется сейчас очевидной, подобные работы в советское время практически не велись. Это является несомненным упущением, поскольку продолжающиеся уже более пятнадцати лет политические и экономические преобразования существенно расшатали опоры советской ментальности и ослабили связи, жестко скрепляющие отдельные элементы этой гигантской постройки. Вместе с тем, советский менталитет еще не исчез, он проявляется в повседневном отношении людей к труду, к государству, к своим близким. Пока не стало поздно, его необходимо тщательно исследовать.

Вместе с тем, ряд авторов, особенно в последнее время, стали писать о принципиальной проблеме, затрудняющей интегральное изучение менталитета россиян. Акцент делается на том, что современный человек, и в особенности россиянин, в условиях трансформаций по своей сути является разорванным в своих оценках и предпочтениях или, как пишет в своей монографии Ж. Т. Тощенко, «парадоксальным» (исходя из того, что «парадоксальность присуща не только процессу познания, но и самой действительности» /226, с.53/. В западной социологии и социальной философии говорится о «множественных индивидах», также обладающих признаками парадоксальности /103, с.176/.

Одни исследователи считают такую парадоксальность признаком кризиса социальной идентичности, за которым следует самораспад национальной ментальности; другие – способом адаптации к резко меняющимся реалиям современной жизни. Но задача заключается в том, чтобы узнать: что именно разрушается или адаптируется, иначе говоря, в чем выражаются сущностные характеристики национальной ментальности, в частности менталитета россиян. Для этого и ставится до сих пор не решенная задача его феноменологического описания, а также предлагаются подходы к ее решению.

Всестороннему экспериментальному анализу должны подвергнуться ценности, нормы, социальные установки, стереотипы восприятия и поведения, культурно обусловленное содержание понятий и многое другое.. Каждый из этих феноменов является одной из осей гипотетического многомерного пространства, в котором и должны описываться психологические явления, специфические у представителей различных культур. Количество перечисленных выше социально-психологических феноменов является достаточно большим, но все-таки обозримым и в этой связи вполне поддающимся медленному, но упорному исследованию.

В настоящее время еще рано говорить о выделении в предложенном наборе феноменов некоего системообразующего признака. Изучаемое явление представляется настолько сложным, что желание выделить такой признак без тщательного изучения существующих внутри явления связей легко может привести к ошибке. В качестве такого системообразующего признака с равным успехом могут выступить и ценности людей, и космогонические представления о мире, и архетипы коллективного бессознательного. На первом этапе необходимо проделать работу, аналогичную той, которая позволила Карлу Линнею создать классификацию животного мира. Менталитет представителей какой-либо культуры должен быть всесторонне описан и проанализирован путем сравнения экспериментально выявленного содержания указанных выше феноменов с содержанием тех же феноменов у представителей других культур. Возможно, существуют и другие подходы к пониманию психологической структуры менталитета, но указанный путь представляется в свете поставленных задач наиболее эвристичным – или, по крайней мере, таким, который нельзя не пройти до конца, чтобы решать задачи другого порядка.

В то же время очевидны и трудности, ожидающие исследователей на этом пути. Кроме высокой трудоемкости приводимых работ им придется столкнуться с большим числом не решенных пока еще фундаментальных проблем, что не только будет мешать правильной интерпретации полученных данных, но и в ряде случаев обусловит невозможность создания адекватных исследуемому феномену методических процедур.

К числу таких проблем следует, в первую очередь, отнести выявление реальных иерархий ценностей. В мировой психологии существует огромное количество работ, посвященных ценностям и ценностным ориентациям (см., напр., /253/; /272/; /273/; /289/; /290/), проведены серьезные исследования иерархий ценностей в разных культурах /265/, /292/. Однако во всех без исключения случаях остается без ответа ключевой вопрос об объективности критериев отбора понятий, составивших начальный список, из которого потом путем применения различных техник были выделены основные человеческие ценности.

Не менее сложные проблемы остаются нерешенными и в сфере нормативной регуляции деятельности. Не говоря уже о сложности выявления и разделения знаемых и принимаемых норм, практически не существует серьезных работ, содержательно описывающих в переводе на язык конкретных норм поведения мораль разных слоев нашего общества, а так же различия между нормативными типами разных культур и субкультур. Точно так же лишь обрисованы контуры подхода к вопросу о том, различие в каких нормах и ценностях является достаточным и необходимым критерием разделения культур и субкультур.

Практически не изучены социальные стереотипы. Предложенное У.Липпманом /275/ понятие было редуцировано исследователями до уровня национальных и профессиональных стереотипов, а ведь стереотипизации может подвергаться, согласно У.Липпману, все многообразие существующих социальных объектов. Содержание национальных стереотипов, существующих в массовом сознании, изучалось во всем мире, и в том числе в нашей стране (/3/; /101/; /119/; /167/; /169/; /170/ и др.), достаточно широко. Иногда исследователи посвящали свое внимание иным, но все равно содержательно идентичным проблемам /168/. А ведь проблема стереотипизации, причем именно в психологическом своем аспекте, и по существу, и по методам исследования далеко выходит за рамки национальных или профессиональных стереотипов. Будучи, практически не изученной, она терпеливо ждет сейчас своих пионеров.

Не меньшей сложностью характеризуется и анализ содержания основных социально-политических и экономических категорий, которыми оперирует обыденное сознание (таких, например, как Свобода, Власть, Семья, Труд и т.д.). Большинство этих понятий являются базовыми человеческими ценностями. Именно в этой области исследований находится ключ к пониманию смыслообразующих характеристик ментальности больших человеческих общностей. Однако существующие в психолингвистике методы анализа понятий, в том числе и компонентный анализ, не позволяют репрезентировать набор составляющих абстрактное понятие значений таким образом, чтобы нивелировать явное вмешательство интерпретаторов в сопоставление результатов исследования понимания одной и той же категории в разных культурах /10/; /92/; /126 с. 62-67/; /164, с.24-41/; /201, с. 126-148/.

Особое место в перечисляемых проблемах занимают неосознаваемые элементы менталитета. Психология мало продвинулась в этом вопросе со времен К.Г.Юнга, и до сих пор выявление неосознаваемой основы существующих ценностных структур или национальных стереотипов поведения ведется в рамках психоаналитической традиции, единственной надеждой которой является удачливость интуиции исследователя. В последнее время появилось достаточно большое количество отечественных работ, посвященных изучению архетипической основы менталитета россиян (см., напр., /22/; /28/; /148/; /158/; /205/).3 Однако спекулятивные методы исследования и использование специфических понятий выработанного в психоанализе метаязыка обусловливают смешение в них разнопорядковых или вообще выделенных по разным основаниям явлений, а главное делают практически невозможным сопоставление выполненных авторами наблюдений с результатами экспериментальных общепсихологических и социально-психологических работ.

Таким образом, как следует из проведенного анализа, исследователей менталитета кроме трудностей, связанных с организацией достаточно громоздких психологических экспериментов на больших выборках, ожидает решение весьма серьезных проблем фундаментального характера. Однако само по себе наличие этих проблем вовсе не должно означать невозможность их решения. Необходимость психологического изучения менталитета различных социальных слоев и этноса в целом является для нашей страны насущной потребностью. Результаты подобных кросс-культурных и кросс-субкультурных исследований могут оказаться чрезвычайно полезными в практическом плане. Любая деятельность, связанная с воздействием на массовое сознание, будь то коммерческая реклама, политический маркетинг, снятие межнациональной напряженности или организация народного образования, нуждается в точном знании специфического для данной культуры содержания указанных выше психологических феноменов. И в этой связи остается надеяться, что возникшая общественная потребность даст, наконец, толчок проведению столь необходимых масштабных экспериментальных исследований.


Каталог: files
files -> Методические рекомендации «Организация исследовательской деятельности учащихся»
files -> Актуальность исследования
files -> Рабочая программа дисциплины
files -> Программа курса предназначена для учащихся 9-11 класса и рассчитана на 128 часов. Периодичность занятий 1 раз в неделю по 4 учебных часа
files -> Предоставление максимально широкого поля возможностей учащимся, ориентированным на высокий уровень образования и воспитания, с учетом их индивидуальных потребностей
files -> Методические рекомендации по организации исследовательской и проектной деятельности младших школьников
files -> Программы
files -> Выпускных квалификационных работ


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница