Приближение к вопросу



Скачать 408.72 Kb.
страница1/3
Дата15.02.2016
Размер408.72 Kb.
  1   2   3
ПРИБЛИЖЕНИЕ К ВОПРОСУ

О МЫШЛЕНИИ


1. Общие соображения

Хотя две представляемые работы относятся к разным сферам, они тесно связаны между собой и до некоторой степени проясняют содержание друг друга. Поэтому их публикация под общим названием «К вопросу о мышлении» представляет­ся совершенно оправданной.

Подходы, излагаемые в работах «Психология образа» и «Историологические дискуссии», харак­терны для философских размышлений и не выте­кают непосредственно из содержания предмета психологии и историологии. Тем не менее, обе они по своей сути обращены к этим дисциплинам.

В статье «Психология образа» предлагается но­ваторская теория того, что автор называет «прост­ранством представления», т.е. «пространством», возникающим тогда, когда представляемые (не просто воспринимаемые) предметы становятся очевидностью, и без которого нельзя понять того, каким образом сознание обращается к так называемым «внешнему миру» и «внутреннему миру» и различает их. С другой стороны, если восприятие сообщает о явлениях воспринимающему субъ­екту, в каком месте он располагается по отноше­нию к ним? Ибо, если сказать, что воспринимаю­щий субъект определяет свое место в пределах внешней пространственности, сообразуясь с место­положением вовне воспринимаемого явления, ка­ким образом он может задавать движение телу «изнутри», направляя его в это вовне? При помо­щи восприятия можно объяснить появление в сознании отдельного данного, но восприятие не может служить объяснением движения, придавае­мого телу сознанием. Может ли тело осуществлять действия во внешнем мире, если не существует представления ни о том, ни о другом? Поэтому это представление и должно возникнуть в каком-либо «месте» сознания. Однако в каком смысле можно говорить о «месте», «цвете» или «протя­женности» в сознании? Это только некоторые из проблем, успешно решаемые в предлагаемом эссе, ставящем своей целью утверждение следующих положений: 1) образ суть активный модус созна­ния в мире, а не просто пассивность, как утверж­дали предыдущие теории; 2) этот активный модус не может быть независимым от внутренней «Прост­ранственности» и 3) многочисленные функции об­раза зависят от позиции, занимаемой им в этой пространственности. Если утверждение автора вер­но, понятие человеческой деятельности должно быть пересмотрено. В этом случае уже не идея, не некая «воля» и даже не сама «объективная необходимость», а образ и его местоположение в пространстве представления движут тело в сторо­ну вещей. Итак, идея или «объективная необхо­димость» смогут направлять деятельность по ме­ре того, как они начнут обретать свое место, как это происходит с образом, в перспективе пред­ставления, в рамках адекватного внутреннего ландшафта. Такая возможность будет не только у потребностей или идей, но и у верований, и даже у эмоций, ставших образами. Следующие из этого выводы очень важны, и автор как бы подсказывает их сам в конце работы: «Если образы позволят узнавать и действовать сообразно с тем, как будет складываться структура ландшафта у индивиду­умов и народов, сообразно с тем, какими будут их потребности (или с тем, что они будут считать своими потребностями), в соответствии с этим они и будут стремиться преобразовывать мир».

В статье «Историологические дискуссии» дается обзор различных концепций, которые автор объе­диняет под общим названием «История без тем-поральности». Почему же в истории человечества, как она понималась до сегодняшнего дня, человек рассматривается как эпифеномен или «простой шкив привода, выполняющий функцию пациента внешних факторов»? Чем вызвано отсутствие удовлетворительного объяснения темпоральности, и какова ее природа? Автор поясняет, что историология станет наукой только тогда, когда она даст ответ на эти вопросы и очертит необходимые предварительные условия всякого рассуждения исторического характера, а именно: о какой исто­ричности и о какой темпоральности мы говорим? В предисловии к этой работе говорится: «В ка­честве цели нашей работы мы поставили задачу выяснить необходимые предварительные условия обоснования историологии как науки. Ясно, что датированное знание об исторических событиях недостаточно для того, чтобы предъявлять ему требование быть научным...». Историология не может обойтись без понимания структуры чело­веческой жизни, так как историолог, даже если бы он пожелал писать просто естественную историю, оказался бы вынужден расположить ее в опреде­ленном порядке, глядя на нее и толкуя ее с точки

зрения обычного человека. Но ведь именно челове­ческая жизнь и есть историчность, темпоральность, и именно в понимании этой темпоральности дается возможность разгадки любой исторической конструкции. Но как все же происходят события в жизни человечества? Каким образом одни со­бытия становятся другими? Действующими лица­ми любого исторического процесса являются поко­ления людей с их темпоральным накоплением, и хотя они сосуществуют в один и тот же момент, у каждого из них ландшафт их формирования, развития и борьбы различен, поскольку одни из них родились раньше других. На первый взгляд все они живут в одно историческое время, как, скажем, это происходит с ребенком и стариком, но, даже сосуществуя, они являются представи­телями разных ландшафтов и темпоральных акку­муляций. С другой стороны, одни поколения про­исходят от других поколений в одном биологичес­ком континууме, и характерными для них являют­ся именно их социальная и темпоральная консти­туция.

Работа «К вопросу о мышлении» предстает пе­ред нами как конструкция, в которой категории пространства и времени подвергнуты пересмотру с точки зрения, не имеющей аналогов. В ней речь идет не только о концептуальном взгляде, но и о правильном объяснении действий человека, смысл которых получит новое наполнение в соответствии с ответами на вопросы, касающимися обеих фун­даментальных категорий.
2. Лекция, прочитанная автором

в Культурном центре им. Сан-Мартина


Комментировать только что изданную книгу - я имею в виду работу «К вопросу о мышлении» -представляется нам отчасти делом техники, и если данный материал требует именно такого подхода, мы должны будем пояснить, что постараемся так его представить, чтобы на первом плане оказались основные узловые моменты написанного, стремясь при этом избегать чрезмерной строгости в изло­жении. Оно будет кратким.

Данная книга, как мы знаем, состоит из двух эссе-размышлений по поводу тем, которые, каза­лось бы, относятся к компетенции психологии и историографии, как об этом свидетельствуют их названия: «Психология образа» и «Историологические дискуссии». Но, как мы увидим в дальней­шем, оба исследования связаны между собой об­щей целью, а именно: заложить основы построе­ния общей теории человеческой деятельности, теории, которая на сегодняшний день недостаточ­но обоснована. Говоря о теории деятельности, мы имеем в виду не только понимание того, что пред­ставляет собой человеческий труд, как это проис­ходит в случае с праксеологией Котарбиньского, Сколимовского и в целом польской школы, чьи заслуги в развитии темы in extenso несомненны. Наши устремления направлены скорее на понима­ние феномена первопричины действия, его значе­ния и смысла. Конечно, нам могут возразить, что человеческая деятельность не нуждается ни в ка­ком теоретическом обосновании, что действие суть антипод теории, что настоятельные потребности момента носят к тому же практический характер, что мерой результатов деятельности являются практические достижения и что, наконец, сейчас не до теорий и идеологий, продемонстрировавших свою несостоятельность и окончательно провалив­шихся, уступив в конце концов дорогу конкретной действительности, дорогу, которая должна быть сориентирована на выбор обстоятельств, наиболее соответствующих обеспечению эффективной дея­тельности.

Чрезмерное количество перечисленных выше возражений наглядно свидетельствует о наличии прагматического подтекста, который, как мы знаем, в повседневной жизни представляется в качестве антиидеологической позиции, подвергаю­щей свою ценность проверке самой действитель­ностью. Однако сторонники подобных взглядов ничего нам не говорят по поводу того, что пред­ставляет собой упоминаемая ими действитель­ность, ни по поводу того, какие параметры они используют для измерения «эффективности» деятельности. Ибо если понятие «действительности» сводится к приблизительному доказательству по­средством восприятия, мы не выходим за рамки предрассудка, опровергаемого наукой каждым своим шагом вперед. Если же речь заходит об «эффективности деятельности», было бы неплохо как минимум установить, измеряется ли предпола­гаемое достижение непосредственно на месте, при­чем факт замыкается на самом себе, или же его последствия продолжают развиваться и после то­го, как действие завершилось. Настаивая на пер­вом случае, невозможно заметить, каким образом одно действие может соединяться с другим, и появ­ляется возможность возникновения несоответствия или противоречия между действием, происходящим в момент Б, и действием, происходящим в момент А. Если действие не обошлось без послед­ствий, очевидно, что в какой-то момент А оно мо­жет быть успешным, а в какой-то момент Б пе­рестать быть таковым. В конце концов этой идео­логии, утверждающей, что она ею не является, необходимо дать ответ хотя бы в виде отступления и даже рискуя принизить уровень изложения потому, что, несмотря на скудность аргументов, ей удалось обрести некоторое право на существова­ние в виде общественного верования, что приво­дит к возникновению неблагоприятных реакций на любое другое утверждение, в том числе и на упомянутое нами.

Мы, со своей стороны, высоко оцениваем зна­чение теоретических построений, касающихся воп­роса деятельности, и относим нашу концепцию к числу идеологических позиций, понимая под идеологией любую совокупность идей, научных или ненаучных, выдвигаемых в результате систем­ной интерпретации определенной действительно­сти. Глядя на вопрос под другим утлом, скажем, что таким образом мы вновь обретаем полную независимость по отношению к теориям, которые, появившись в прошлом веке, потерпели пораже­ние не только на практике, но и главным образом в теории. Итак, провал идеологий девятнадцатого века ничуть не умаляет, скорее наоборот, подчер­кивает, значение новых концепций, находящихся сегодня на стадии разработки. Мы также утверж­даем, что и «Конец идеологий», с восторгом про­возглашенный Дэниелем Беллом в 60-х годах, и «Конец истории», не так давно объявленный Фу-куямой, отвечают устаревшему восприятию, так как стремятся закрыть дискуссию, которая в том, что касается ее идеологической стороны, исчер­пала свои возможности еще в 50-е годы, т.е. намно­го, естественно, раньше, чем некоторые захваты­вающие политические события современности за­ставили вздрогнуть тех, кто, находясь под гипно­зом предполагаемых практических достижений, с опозданием заметил ход Истории. Именно так достаточно неновый прагматизм, чьи корни мы обнаруживаем в Метафизическом клубе Бостона, где-то в 1870 году, и основы которого Джемс и Пирс изложили с присущей им интеллектуальной скромностью, давно уже потерпел идеологическое фиаско, и сегодня остается только ждать новых ярких потрясений, которые опровергнут предполо­жения, высказанные в работах «Конец истории» и «Конец идеологий».

Пояснив цель, выдвинутую в нашей книге, а именно: заложить основы для разработки общей теории человеческой деятельности, обратимся к наиболее важным моментам первого исследования, озаглавленного нами «Психология образа». Оно представляет собой попытку обосновать гипотезу, в соответствии с которой сознание, не будучи ни продуктом, ни отражением воздействия среды, принимает устанавливаемые ею условия и в ко­нечном счете выстраивает один образ или сово­купность таковых, обладающих способностью мо­билизации действия в направлении внешнего ми­ра, что приводит к его изменению. Субъект, произ­водящий действие, также изменяется в результате его осуществления, и в процессе постоянно реализующейся обратной связи выявляется наличие структуры субъект-внешний мир, а не два отдель­ных объекта, время от времени взаимодействую­щих между собой. Стало быть, говоря о «созна­нии», мы делаем это в совершенном согласии с психологическим подходом, в императивном порядке провозглашающем тему образа, и одновре­менно понимаем сознание как момент внутренне­го мира при обращении человеческой жизни к внешнему миру. В соответствии с тем, что было сказано выше, это положение следует понимать в контексте конкретного существования, а не в отры­ве от него, как это делают представители различ­ных течений, занимающихся психологией.

Одним из важных моментов в комментируемой работе является определение явлений представле­ния по отношению к пространственности, поскольку, благодаря именно этому, тело человека может перемещаться и. в общем, действовать присущим ему способом в окружающем мире. Если бы мы могли удовольствоваться рефлексивным объясне­нием, проблема отчасти была бы решена, но дело в том, что отложенная реакция на раздражители требует более широкого понимания этого вопроса. Если уж речь заходит о размышлении, в резуль­тате которого субъект принимает решение дейст­вовать в этом, а не в другом направлении, поня­тие отражения размывается у нас до такой сте­пени, что в конце концов уже ничего не объясняет.



В целях исследования сознания, преобразовав­шегося в поведение, мы занялись поиском того, что уже было сделано в этой области, и вышли на нескольких ученых и мыслителей, среди кото­рых выделяется Декарт, выдвинувший в одном из замечательных писем королеве Швеции Кристине идею о точке соединения мышления и телесной подвижности. Спустя почти триста лет Брентано вводит в психологию понятие интенциональности, которое в свое время вновь начала использовать схоластика, комментировавшая Аристотеля. Но именно у Гуссерля исследование интенциональности принимает исчерпывающий характер, в частности в его работе «Ideas relativas a una fenomenologia pura у una filosofia fenomenologica» («Идеи по поводу чистой феноменологии и феноменологическая философия»). Поставив под сом­нение данные внешнего и даже данные внутрен­него мира и следуя в русле лучших традиций строгой рефлексии, Гуссерль открыл дорогу мыш­лению к достижению независимости по отноше­нию к материальности феноменов, которое к тому времени задыхалось в тисках гегелевского абсо­лютного идеализма, с одной стороны, и стреми­тельно развивавшихся в тот период физико-естест­венных наук, с другой стороны. Он не остановился на простом изучении гилетической (греч. hyle -материальный), материальной данности, а прибег­нул к эйдетической редукции, после которой доро­га назад становится невозможной. Что касается пространственности представления в целом, ее сле­дует рассматривать как некую форму, от которой различные содержания не могут быть независи­мыми. Она подтверждает, хотя и в разной сте­пени, что цвет любого зрительного образа не независим от протяженности. Этот момент имеет фундаментальное значение, так как утверждает форму протяженности в качестве условия любого представления. И именно в таком виде мы берем это утверждение как теоретическую основу фор­мулируемой гипотезы о пространстве представления.

Все выше сказанное, тем не менее, требует неко­торых дополнительных пояснений, которые мы считаем очень важными. Во-первых, .ощущение мы должны понимать как регистрацию внешнего или внутреннего раздражителя, которая осущест­вляется при его обнаружении и изменяет тональ­ность работы задействованного органа чувств. С другой стороны, восприятие мы трактуем как реализуемое сознанием размещение в каком-либо порядке ощущений, относящихся к одному или нескольким органам чувств. Нам прекрасно известно, что феномен структурирования имеет мес­то в самом элементарном ощущении, но, отдавая должное классической психологии в том, что она в известной степени приблизилась к поднятой нами теме, мы не будем слишком долго обсуждать предыдущие определения. Наконец, в том, что ка­сается образа, мы скажем, что в нашем случае речь идет о структурированном и формализован­ном представлении ощущений или восприятий, происходящих или происшедших из внешнего или из внутреннего мира, которые именно в силу осуществляемой структурализации не могут рассмат­риваться как абсолютные и пассивные «копии» ощущений, как это полагала наивная психология. Ведя спор с атомистической психологией, мы приходим к выводу, что как ощущения, так и восприятия и образы являются формами сознания и что более правильно было бы говорить о «созна­нии ощущения», «сознании восприятия» и «соз­нании образа», причем для этого нам вовсе не требуется вставать на позиции апперцепции. Мы просто хотим сказать, что сознание изменяет свой модус, что оно и есть модус, например, «эмоцио­нальное», «выжидательное» и т.п. сознание. Из идеи интенциональности со всей очевидностью вытекает тот факт, что может быть только соз­нание чего-то и что это «что-то» не в состоянии избежать обретения пространственности при фор­мировании представления. Так же как любое представление как акт сознания относится к пред­ставляемому объекту и не может быть отделено от него, поскольку образует вместе с ним единую структуру, так и факт представления какого-либо объекта включает в образующуюся пространственность соответствующий акт сознания. Поэтому, какие эксперименты не проводились бы с внеш­ними представлениями, в основе которых лежат пять классических органов чувств, а равно и с внутренними, источник которых лежит в области синестезии или кинесики, в любом случае им бу­дут присущи характеристики пространственности. С другой стороны, пространственность ощуще­ния и восприятия соотносится с положением в «местах» тела, в которых расположены рецепто­ры, и то же самое нужно сказать и о соответ­ствующих представлениях. Например, представить себе зубную боль, переставшую доставлять стра­дания, значит попытаться воссоздать ее точно в том же месте полости рта, а не в ноге. Это очевид­но и относится ко всем представлениям. Но имен­но здесь встает один из наиболее интересных воп­росов. Дело в том, что образ может изменяться до такой степени, что воссоздаваемый первона­чальный объект становится неузнаваемым. В наив­ной психологии подобная «деформация» рассмат­ривалась как один из основных недостатков об­раза. Эта идея не вызывала у нее сомнения: если образ суть простая копия ощущения, помогающе­го памяти вспоминать, т.е. представляет собой орудие того, что они именуют словом «память», любое искажение является чуть ли не грехом по отношению к «натуре», который должен был стать объектом энергичного курса лечения, назначаемо­го тогдашними психиатрами тем несчастным, кто, искажая действительность, преступали все мыс­лимые границы. Однако, шутки в сторону. Было совершенно ясно, и по-другому быть не могло, что натурализм заполонял психологию так же, как и искусство, и политику, и экономику. Но ведь дело в том, что этот «дефект» образа, приводящий к его искажению, преобразованию и, наконец, пере­ходу (как это происходит во сне) от одного источ­ника восприятия к другому источнику, свидетель­ствует не только о пластичности феномена, но и о его чрезвычайно высокой активности.

Нет необходимости говорить о том, что разви­вать любое предлагаемое высказывание означа­ло бы выходить далеко за рамки нашей лекции, и поэтому вернемся к первоначальной мысли о рассмотрении наиболее важных узлов нашего ис­следования. Среди прочих мы выделяем и вопрос о функционировании образа на различных уров­нях сознания и порождения им действий двига­тельного характера, направленность которых за­висит от его внешнего или внутреннего положе­ния. Для того, чтобы подтвердить сказанное, сле­дует убедиться, что один и тот же образ застав­ляет бодрствующего субъекта вытянуть вперед руку, но, воспроизведенный в процессе сна, не вызывает тех же импульсов в данной конечности, за исключением редких случаев нарушенного сна или сомнабулизма, когда образ стремится занять внешнее положение по отношению к пространству представления. Но даже и в состоянии бодрство­вания случается, что сильное эмоциональное воз­действие приводит к тому, что образ бегства или неприятия настолько глубоко воспринимается субъектом, что в конечном счете его тело оказы­вается парализованным. И, наоборот, в случаях расстройства сознания можно убедиться в том, как проекция образов, т.е. галлюцинации резко увеличивают телесную активность по отношению к источникам восприятия, находящимся в сме­щенном положении и передающим то, что вновь порождает внутренний мир. Таким образом, рас­положение образа в различных местах и на раз­личных глубинах пространства представления пробуждает телесную активность. Однако следует помнить, что мы ведем речь об образах, в основе которых лежат различные группы ощущений, при­чем неважно внешние они или внутренние, и если говорить о синестезических образах, функциони­рующих на глубине и в месте, которое соответ­ствует кинесическому образу, мы видим, что в ко­нечном счете именно они воздействуют на тело «изнутри», побуждая его прийти в движение. Но в каком направлении будет двигаться тело, если вынос внутренних феноменов вовне входит в ком­петенцию кинесики? Его путь должны будут «наме­тить» другие представления, те, у которых сенсор­ную основу составят внешние ощущения. И нао­борот, представив себе свою руку вытянутой впе­ред, я смогу убедиться, что этот факт сам по себе не приводит ее в движение и что я только намечу его направление (как об этом свидетельствует ощущение изменения мускульного тонуса), тогда как рука должна будет начать двигаться после того, как визуальный образ преобразуется в кинесический.

Чуть дальше мы рассматриваем темы природы пространства представления и .понятия соприсут­ствия, горизонта и ландшафта в системе пред­ставления. Здесь вряд ли что можно добавить к тому, что сказано в 3 и 4 параграфах 3 главы ра­боты «Психология образа», разве что несколько слов по поводу заключительного вывода.

«Таким образом, речь у нас шла не о простран­стве представления в себе и не о психическом квазипространстве. Мы говорили о том, что пред­ставление как таковое не может быть независи­мым от пространственности, из чего вовсе не сле­дует утверждение о том, что представление занимает какое-то пространство. Мы всего лишь имели в виду форму пространственного представления. Итак, когда мы не упоминаем о представлении, а говорим о «пространстве представления», мы де­лаем это потому, что рассматриваем совокупность

внутренних восприятий и образов, которые задают регистр и тон тела и сознания так, что я узнаю себя как «я», узнаю себя как «целое», несмотря на ощущение течения и изменения. Таким образом это «пространство представления» является тако­вым не потому, что представляет собой некий пустой контейнер, который должен быть наполнен феноменами сознания, а потому, что по своей природе оно является представлением, и когда возникают определенные образы, сознание может предъявить их только в форме протяженности. Мы также могли бы сделать упор и на материальном аспекте представляемой вещи, имея в виду ее субстанциальность, что вовсе не означало бы трактовку образа в том смысле, в котором о нем говорят физика или химия. В этом случае мы име­ли бы в виду гилетические, материальные дан­ности, которые восходят, к материальности ощу­щения, не являясь самой материальностью. Ни­кому в голову, конечно, не придет мысль о том, что сознание имеет цвет, или о том, что это рас­цвеченный континент, исходя из факта, что зри­тельные представления сформировались на осно­вании цветовых ощущений. Однако здесь есть одна трудность. Когда мы говорим о том, что пространство представления показывает наличие разных уровней и глубин, разве мы имеем в виду объемное, трехмерное пространство или утверж­даем, что структура восприятие-представление моей синестезии представляется мне объемной? Вне всякого сомнения, речь идет о втором случае, и именно благодаря этому представления могут появляться вверху или внизу, справа или слева, впереди или сзади, вовне или внутри, а «взгляд» наблюдающего за представлением также занимает какое-то место, в определенной перспективе, по отношению к образу. ...Мы можем рассматривать пространство пред­ставления как «сцену», на которой дается пред­ставление, исключая из нее упомянутый «взгляд». Очевидно, что на такой сцене разворачивается структура образа, в распоряжении которого есть или были многочисленные источники восприятия, а также восприятия предыдущих образов.

У каждой структуры представления имеется множество альтернатив, которые, не разверты­ваясь полностью, функционируют соприсутствуя и сопровождая выстраивающиеся на «сцене» об­разы. Конечно, мы здесь не говорим о «явных» и «латентных» содержаниях, как не говорим и о ассоциативных путях, уводящих образ в том или другом направлении». Поясним это на следую­щем примере: когда я представляю себе один из предметов обстановки моей комнаты, другие пред­меты той же обстановки, хотя и не присутствуют на «сцене», сопровождают в форме соприсутствия представляемый предмет; все они делят вместе ту же среду, в которой задан предмет, и благодаря этой области, включающей не присутствующие в ней другие предметы, я могу по своему усмотре­нию сделать так, что те или иные предметы будут перемещаться в пределах, ограничивающих то, что я обозначаю как «моя комната». Такие облас­ти также располагаются в определенном порядке по отношению друг к другу как совокупности не только образов, но и выражений, значений и отно­шений. Каждую область или совокупность таковых я могу отличить от других благодаря «горизон­там», представляющим собой особого рода гра­ницы, которые указывают мне мыслимое располо­жение и кроме того позволяют мне перемещаться в разных мыслимых временах и пространствах. «Когда я воспринимаю внешний мир, когда я ежедневно открываю ему себя, я конституирую его не только представлениями, позволяющими мне узнавать и действовать, но также и сопри­сутствующими системами представлений. Этот структурированный мною мир я называю «ланд­шафтом» и убеждаюсь, что



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница