Откровение



Скачать 222.44 Kb.
страница1/8
Дата24.04.2016
Размер222.44 Kb.
  1   2   3   4   5   6   7   8
03.09.10

Откровение.



Реальность откровения – реальность, предлежащая богословию. Богословие – образ, способ освоения божественного откровения. Самое простое и оправданное определение откровение – сам Бог открывает человеку. Сам Бог – видение и понимание в христианской традиции откровения исходит из переживания взаимоинаковости Бога и творения. Бог абсолютно иной по своей природе – понятие природы к нему приложимо лишь в некотором смысле. Религиозный опыт, внеположенный христианству – античность. Всегда язычески ориентированная религиозная культура языческого эллинизма. Мы тоже и там, как и в позднейших языческих традициях, встречаемся с понятием откровением: боги открывают человеку. Имеем дело с проводниками, шаманами, оракулами – выразители таких истин, информации, которая человеку иначе была не доступна, только через них. Эти люди – посредники между Богами и прочими людьми. Тут нет радикальной инаковости, потому что языческая религия принципиально космична. Космос – принципиальное для Богов и людей. Боги вписаны в это пространство, они посюсторонние, космичны. Языческие откровения, их смысл утилитарен, прагматичен. Там не идет речь о последней значимости совершающегося. Утилитарный характер, ограниченный характер тоже свидетельствует о соприродности, однородности богов и людей. Сам космос – тоже божество. Оказывалось нужным, чтобы происходило углубление религиозного сознания в том плане, который бы явил глубинные различения между истинно сущим и неподлинно сущим. Этическое несущее – зло. В античной традиции такой процесс идет: Сократ и после него – платоническая традиция различают истинносущее и мнимосущее. Здесь есть различение, есть во что проникать, инаковость истинносущего. Чтобы приобщиться, нужно сделать усилия. Попутно с этим движением центр тяжести в акте откровения переносится с магических процедур в самого человека, в его душу. Откровение с маленькой буквы (утилитарное открытие секретов) движется в сторону озарения, чтобы стать способным воспринять истинносущее. Это самое посредство между истинным и мнимым, самый акт откровения осуществляется уже фигурой учителя. Вхождение в эту ситуацию, которая расположена к восприятию этого откровения, происходит от учителя. Сохраняется тождество между человеком и божеством – путь озарения и откровения – обнаружение в себе самом божественного начала. О транцидентности божества можно говорить не без некоторых оговорок. Когда она заявит о себе как радикальная, не соотносимая с реальностью творения мира и человека, тогда выполняется условие откровения. В библейской истории заявляет о себе другой важный характер откровения – открывается именно личность. Открывается не просто сущность, но личность. Эти два качества: трацидентность и личностность Божества оказываются наиболее важными и радикальными условиями, чтобы мы могли говорить об откровении. Сам Бог – тот, кто есть личность. Он волит открыться, но сохраняется необходимость для человека ответного движения к открывающемуся Богу. Необходимость самоуглубления, духовно-аскетического устроения для человека сопутствует этому событию откровения, но сопутствует ему по инициативе Бога. Припоминают Августина, Бернарда: Ты не искала бы (о душе), если бы тебя самое не искали. Самый поиск со стороны человека до всякого откровения, согласно природе откровения, все равно есть уже некий смутный ответ на инициативу Бога.

Откровение – Апокалипсис, Ревеляция (лат.). Догадка доцента: к этому понятию откровения в латинской версии (открывать, обнажать) близок глагол – силой отнимать, срывать. Общий смысл – прорыв, некое усилие подчеркнуто здесь, невозможность перетекания одного в другое. Здесь подчеркивается необходимость прорыва. В греческой версии глагол Калео – не прорывать, а называть, звать, приглашать, созывать собрания. Этот корень находится в корне экклесия. Инициатива Бога призвать человека – это насыщает понятие личностности. Не только есть откровение личного Бога, но оно обращено к горизонту личности человека. Можно обратить внимание на неслучайность того, что Откровение – Логос, Слово Божие. Логос не только счет, слово, речь, но и пропорция. В платонической традиции Логос как именно то, что связанного с отношением одного к иному, с обнаружением одного в другом. Иногда говорят, что Логосом может называться образ бытия первобожества на ином уровне. Ум – Логос по отношению к Единому, а Душа – Логос по отношению к Уму. Логос – некая характеристика реальности в ином модусе ее существования, в откровении. Слово по самой своей сути есть уже откровение, открытие. Оно – некий просвет в сущем.

Характер откровения связан с невозможностью овнешнения. Греческое понятие исходило из понятия природы. Объективация, овнешнение невозможно, когда речь идет об откровении с его личностными характеристиками. Человек располагает себя перед Богом, раскрывает себя в готовности стать руководимым. Событие откровения не объективируется, не овнешняется. Может быть образом устойчивым, значимым. Григорий Нисский: нельзя увидеть Бога. Человек следует за Богом, идет вслед Него. Обнаружение заднего Божия, которому следует человек, - это возможно, сообразно самому откровению. Откровение – именно история, события взаимоотношения Бога и человека, в которую вписано космическое, природное начало. В библейском откровении космическое, как и в человеке, не самодовлеет, подчинено истории. Собственно исторические характеристики события откровения преимущественны перед характеристиками природными, космическими. Наиболее наглядно это видно на сравнении антропологии библейской и богословской. Важно не то, сколько частей и какие они, но важно, что человек тварное начало, в которое вдохнул Господь душу живую – часть человека или модус бытия Божия? Главным является модус, образ существования человека. Телесные и духовные части способны восходить и преображаться. Это подчинение природного историческому. К этому подчинению природного сотериологическому: в начале книги Бытия количество речений И сказал Бог – имеет десятеричное число (как Заповеди). Одно с другим соотнесено. Установление воли Божией в области этического, исторического соотнесены по своей незыбленности отождествлены с волеизволением, которое относится с учреждением космической иерархии.

10.09.10


Откровение характеризуется транцидентностью и личностностью Божества. В отношении к такому Божеству может быть отнесено понятие откровение в строгом смысле слова.

Богословие в самом общем смысле – образ, способ, возможность восприятия откровения. Это некое уразумение, некая отзывчивость на откровение. Это значит возможность принять участие, участвовать в откровении. Участие внутри самого понятия богословия. Важно подчеркнуть, что в этом же смысле понятийный зазор между богословием и откровением минимальный. Палама: Сам Господь именуется Богословом. Понятие богослов нет в Писании, появляется в конце 2века. Это понятие, привлеченное из античной традиции. Самый смысл этого понятия присутствовал в предании. Богослов Сам Иисус – Он и есть полнота откровения (Бог говорит в Нем, Им Самим). Речь – уже само воплощение. Откровение – не просто информация, но событие, реальность. Это сам Господь, это сама полнота реальности богочеловеческой жизни, богочеловеческого единства. Не только информация, не просто волеизъявление, но и сама полнота реальности, во Христа осуществленная. Господь есть же и первый богослов – это соотносится со словами Максима Исповедника: Господь стал в воплощении образом самого себя – это значит богословом, истолкователем, первым герменевтом. Богословие как форма знаний, осваивающего факты Священного Предания (так учит школьное богословие). Но и это коренится в самом соучастии в откровении. Павел: «Жизнь во Христе». Более того он сказал о жизни Христа в нем – это предельная мера сопричастности откровения. Богословие в строгом смысле укоренено в этой жизни во Христе. Опознание, рефлексия об откровении всегда ограничена (нельзя прояснить его смысл, не находясь внутри). Мера участия очень различна. Есть мера этой сопричастности, мера эта может быть очень малой, но все-таки она не бесполезна. Если человек относится к откровению с уважением, открытостью, это уже мера сопричастности. Опасность того, что богословие в каких-то своих конкретных случаях переродится в ученую игру, до сих пор существует. Можно быть в церкви и церковным человеком, но оказаться менее чутким в осознании реальности откровения. Еще одна опасность, которая сопровождала богословие, эта опасность, связана с тем, что опыт церкви декларируется сознательно. Но вся сложность богословия в том, чтобы сделать его источником опыта, не оставить его за скобками (например, молитва – источник богообщения, но само богословие осуществляется в пространстве книжной эрудиции). Это сложность богословия действительно исходить не только от книг. У западных богословов: нечто открывалось им во время литургии, во время молитвы. В восточном опыте: в аскетике табуировано движение от молитвы к богомыслию. Богомыслие – это движение от молитвы к некоему отражению. От молитвы к богомыслию не является плодотворным. Как и другие деятельности и служения присваиваются Иисусу (священство, царство и священство, также и мученичество). Это напрягает, обезоруживает все наши возможности как таковые, которые осуществились в какой-то мере изнутри нашей собственной данности. Служения в церкви осуществляются силой самого Христа. Другого священства, пророчества, царственности нет. Другого богословия, которое только от Христа, во Христе и со Христом, тоже нет. Мы и находим в свидетельстве церкви, отцов, учителей церкви акцент (Ориген, Дидим Слепец: сила, слава, энергия Христа). Почему некоторых называют богословов? Евагрий: грудь Господня – ведение Бога, кто припадет к ней, тот является истинным богословом. Это реальное причастие богослова Христу, это только позволяет богословствовать. Григорий Богослов жил в Троице, реальное касание его Бога. Григорий наиболее полно говорит об условии богословствования. Речь идет о некотором опыте. Симеон – ярчайшая личность в этом смысле ощутимого причастия Христу. Симеон явился с вызывающей яркостью, он из самого соучастия во Христе, соединения со Христом в Евхаристии явил истинное богословие. Он защитник и апологет подлинного богословия.

Малиновский, Давыденков, Макарий Булгаков.

Богословие: Харизма, мистичность, катарсис (очищение), исихия (безмолвие, отрешенность). Такие характеристики, посредством которых мы сможем почувствовать богословие как адекватную реальность. Реальность дара – ключевое понятие в библейско-христианском духовном опыте. Это характеристика и самого откровения. Дар – реальность самого откровения, которое исходит из транцидентного начала, как обнаружение его собственной воли и его собственной личности. Богословие опирается исключительно на Божие изволение, не может быть инициировано человеком. Человек может только соустроиться в пору этого дара – это важно для богословия. Второе качество – тайна – очень важное. У отцов: тайна богословия. Само спасение мыслится как таинство. Понятие мистирион надо прояснить с понятием «проблема». Понятие проблемы связано с реальностью препятствия. Это такая тайна, мыслимая как секрет. Нужна изощренность разума для того, чтобы эту тайну в смысле секрета скрыть. Мистирион означает закрывать глаза, жмурить глаза. В этом смысле начинается расхождение с реальностью проблемы. Чтобы преодолеть внешнее, надо раскрыть глаза, рассматривать его. Тут закрыть глаза – речь идет о том, чтобы не внешним образом освоить реальность тайны, человек должен переродиться, уйти внутрь себе, чтобы перестроить себя сообразно тайны, которая обнимает его. Надо устроиться в соответствии с этим присутствие тайны. Это универсальное предварение в уразумении истины как тайны. Другой образ связан с темой непостижимости – тайна значит не проницаемая до конца. Когда говорим о непостижимости реальности как тайны, имеем ввиду что-то непостижимое. Парадоксальным образом мы утверждаем некую приобщимость, причастность этой тайне. Мы присутствуем осмысленно, не обескураживаемся этой самой непостижимостью. Непостижимость не отменяет причастности и тем самым осмысленности, она указует на то, что эту реальность мы не можем опредметить. Это также говорится и о человеке – мы не можем познать всякого человека, просчитать его. Но это нас не обескураживает, сам образ познания здесь другой. Это общение. Для общения не только не нужно возможности овладеть, опредметить, но и нужно исключить всякую волю к опредмечиванию. Ведь эта воля закрывает человека в его тайне и глубине, закрывает самим актом устремленности к сути этого человека. Измерение тайны – мы не можем тайны познать в смысле овладеть ею как внешним предметом, но можем познавать в событии общения, будучи движимы любовью до полной послушливости Его инициативе. Богословие всегда о тайне, всегда оно так устрояется, как это должно быть в соответствии с тайной, сообразности с тайной. Мы всегда должны быть осторожны, не передоверять понятиям как таковым.

С этим качеством откровения и богословия связаны две основных формы богословия: апофатическое и катафатическое богословие. Мы никогда не можем свести к данности готовой. Если ты знаешь, что есть Бог, это значит ты не знаешь, что есть Бог. Никакое положительное утверждение недостаточно, но только указует на Бога. Можно ли переводить на Божество даже беря характеристики тварные? Нельзя, Бог абсолютно не соизмерим с этой тварной реальностью.

17.09.10

Четыре качества богословия: 1. харизматичность – усмотрение реальности богословия как дар Божий. Понятие дара – ключевое понятие библейско-христианского богословия. 2. Мистичность богословия – укорененность в опыте и представлении тайны. Реальность присутствия Божия в мире. Само Богословие руководимо тайной, ориентировано тайно. Всегда есть риск, который неизбежен в своей реализации, в реальном размышлении оставлять за скобками таинственность и окрашенность Слова. Разрыв, отчуждение неизбежно, но более того для того, кто его не осознает. 3. Катарсис (катарсичность), 4. Исихия (исихичность).

Катарсичность (очищение). Эстетическое сознание, опыт, переживание некоего очищения, освобождения, приобретаемого через определенный кризис, который предваряет это очищение. Благодаря этой страдательности человек переживает трагедийному действию освобождение, в этой духовной просторности он оказывает способным к богообщению. Очищение всегда в античной традиции предшествовало общению с тайной, предваряла мистериальный акт. Наряду с этим потом это уже и религиозно-философская характеристика. Состояние эпоптии – высшее созерцание. В богооткровенном контексте мы знаем это в священной истории ветхого Завета (Синайское откровение – все сообщество должно было действительно аскезу очищением, воздержанием, но и не только). Очищение нужно понимать многоаспектно – не только физическое воздержание, но и духовная собранность. Григорий Нисский говорил об этом в своих словах о Богословии: любомудрствовать о Боге можно не всякому… не всегда и не перед всяким, но должно знать когда, перед кем и сколько… любомудрствовать можно только тем, кто очищает себя, но никак не скверным. Аскеза в значительной мере сводится к очищению. Нужно не разрывать взаимосоответствие и взаимосвязь между этими характеристиками. Очищение не отменят харизматичность, сама аскеза не является принудительной по отношению к опыту богообщения, а является только условием и причиной, поводом. Условие, повод формируют образ, при котором богословие становится возможным. Это все не имеет просто методического характера. Бог – личность, прорыв с этой, нашей стороны не возможен, но Бог открывается Сам. Никакое предуготовление не нужно низводить и возводить в статус детерминаты.

Исихия – молчание, безмолвие. Можно почерпнуть, что богословствование как выражение опыта богообщения самодостаточно, оно может быть ограничено молчанием, не ищет словесности, как чего-то необходимого. Силуан Афонский: «Можно с уверенностью сказать, что святые не стали бы говорить, были бы в молчании, если бы любовь к ближним не была в их сердцах, чтобы люди спаслись». По внутренней природе богословие как некое пребывание в присутствии Божием не нуждается с необходимостью в словесном выражении; об этом раньше Силуана говорит апостол Павел: Желал бы разрешиться и быть со Христом. Но оставаться во плоти нужнее для вас. Нужда (ананкос) – в ектенье означала для греков необходимость. Мы взываем к любви Божией, к свободе. Здесь нужда у Павла синоним любви, движимый любовью он остается, пишет. Не по внутренней природе, а в силу реальности икономии, домостроительства спасения. Самая природа спасения соборна. Никто не спасается один, уединенность, изолированность – состояние противоположное событию спасения. Павел: благоволил Бог, что те, кому дано было обетование, не получили обещанное, но что Бог дал нам лучшее, чтобы они не без нас достигли совершенство. Совершенство включает всех. Конечно, исихия – не просто молчание, но и безмолвное житие, которое означает собранность всех душевных сил человека, единство с собой, которое является результатом единства с Богом. Оформляется этот опыт парадоксально: чтобы быть единым, надо быть единым с Богом, а чтобы быть единым с Богом, надо быть единым. Замкнутый круг, который раскрывается с характеристиками богословия как дар и тайна. Мы не можем здесь выстроить логическую цепочку. Результат от Бога, никогда не будет следствием усилий как таковых. Исихийность является универсальным качеством, условием богословским. Очень часто употреблялось выражение «упраздниться», чтобы уразуметь Бога (Григорий Богослов). Упразднитесь и уразумейте. Остаться свободным для Бога, опустошиться от всего внешнего.

Обобщая все этой с одной стороны нужно подчеркнуть, что условием восприятия откровения является исполнение заповедей, послушание Богу. У Иоанна говорится о полноте Откровения, сама Полнота выражена в категориях общения (вы друзья, если исполняете, что Я сказал вам). Дружество, братство – это ближайшее, теснейшее объединение. Его условием и следствием является исполнение заповедей. Исполнительность должна быть понята не законически, не юридизированно, но только в категориях дружества и братства. Также нужно иметь ввиду и мистическую сторону дела – свидетельствует о высоте богословия. Преп. Петр Дамаскин говорит о нескольких видах познания, а высшее познание возводит подвизающихся к ведению о Боге. В самом устремлении, молитве ум восхищается Божественной любовью в ответ на усилия подвизающегося, и ничего уже не знают об этом мире, ум забывает и самого себя, тогда получает он свет о Боге и бывает богословом, способившись пришествия Святого Духа. Высоко возлетев, мы не можем остановиться на вопросе о возможности богословия для нас, которые в большинстве своем далеких от этого опыта. Здесь нужно честно сознаться о невозможности для нас подвига живого богословия. Выходом положительным из этой ситуации является учение о том, что есть разные уровни богословия. Эта разность досягаема в скромном модусе для кого-то. Об этом говорит Григорий Палама в Святогорском Томасе: «Пророки, которые знали о событиях до их осуществления, открыто возвещаемые, но есть таинственные, которые делаются явственными для достойных… Одни посвящены в таинства собственным опытом: те, кто отвергли человеческую славу, деньги, плотские похоти, они вошли в послушание к преуспевшим в возрасте Христовом, беспопечительно в молчании внимая себе и Богу, забывая самого себя, пребывая в Боге при помощи таинственного единения с Ним. Другие же за почтение, веру и любовь к таким людям посвящены в таинства». Желание, вера и любовь к святым дает нам причастность участвовать в богословии. «Кто любит Бога, тому Бог дает знание». Ириней: в церкви знающий много, ничего не прибавляет, а знающий мало, ничего от нее не убавляет. Тот, кто руководим любовью, тот стоит на пороге Знания, Богообщения.

Различение сверхъестественного и естественного откровения.

Естественное откровение – звучит несколько непонятно. Скорее нужно было говорить об откровении в творении, в естестве. Бог открывается в самом творении, продолжающемся Промысле Своем некоторым образом открывается. Выражение естественное откровение нуждается в некотором уточнении. Когда говорят о естественном откровении, напоминается Рим.1: «ибо невидимое его через рассматривание творений видимо». Рим.2:14-15 – по природе делают, дело закона написано в сердцах. Деян. 17 – от одной крови Бог произвел род человеческий… тогда искали Его… мы Его и род.



18.09.10

Так они, познавши Бога – историческая осуществленность возможности знать Бога до откровения, помимо откровения. У Апостола в послании к Коринфянам 1:21 – Слово о кресте для нас спасаемых – сила Божия… И в первом тексте говорится о Силе, сам Господь назван Силой, премудростью Божией. Слово о кресте здесь становится Силой Божией. Радикально здесь он размежевывается не только с естественной язычески окрашенной языческой традицией, но и с традицией ветхозаветной, откровенной. Здесь предельно минимизуруются возможности познать Бога, воспринять Его. Апостол утверждает данность как исторический факт: Ибо, когда мир своей мудростью не познал Бога (не из недр язычества) в премудрости Божией, то угодно было Богу безумством проповеди спасти верующих. Реально исторически и в силу духовных возможностей язычников отказываются от Бога. Но и иудеи оказываются неспособными воспринять Бога в полноте. Во всяком случае вопрос о естественном богопознании исторически решается вообще отрицательно. Во всяком случае этот вопрос осложнен антиномическим положением текста Рим (невидимое Божие видимо – язычники познали Бога, но не возблагодарили, в этом не возблагодарили – явлено внутреннее положение человека). Изначально они были, но реально были упущены. Перевод этого места: невидимое (единственное число, нечто невидимое в нем, внутреннее, сущное). Это перевод неточный – здесь даже в славянском переводе Невидимая бо Его (множественное число) – выносит на периферию бытия Божия. Жильсон о Фоме: Фома обращает внимание на то, что здесь употреблено множественное число (инвизибиа). «Если бы речь шла о существе Божием, то Павел бы сказал в единственном числе, таким образом слова Павла говорят не о познании Божественной сущности, единственное познание – познание некоего множества точек зрения на Бога или способов мышления о нем, которые называются нами именами Божиими». Здесь Богопознание через следствия, разум дает имена, потом уже через следствия приписывает Богу. Естественное богопознание не может быть обращено к существу Бога, оно обращено к его энергиям. Это богопознание может быть направлено на рассмотрение видимой природы, но может иметь и интровертный характер (направленный внутрь), направленный на самого человека. Это мы находим в святоотеческой литературе – самопознание, через которое мы догадываемся о Боге. Тема самопознания возводится часто еще к Сократу, к Дельфийскому аракулу. Это призыв, максима – Познай себя. Это роднит язычество в просветвленных примерах с христианством (Внемли себе). Это тема внимания – аскетически ориентированный аспект богословия. В беседе на Слова Внемли себе Василий Великий: «Точное наблюдение самого себя даст тебе достаточное руководство к познанию Бога… ты будешь искать следы Божии в себе самом, как в малом мире». Из космологического измерения в антропологическое переходит здесь в христианском понимании. Но должны иметь ввиду, что в аскетическом аспекте тема внимания не совпадает в полноте со святоотеческой. У Паламы есть критика Познай Себя – он связывает это с контекстом идеи метампсихоза (переселения душ). Антропология греческая оказывается вписанной в космологию, а для христианской традиции человек даже превосходит Великий Космос. Мы говорим, что через человека, через внутреннее самопознание человек познает Бога, Божество. Но все-таки это познание ограничено, не вполне достоверно. Свят. Филарет Московский: «Кроме природной ограниченности нашего ума естественному богопознанию препятствует греховное помрачение его… Поврежденный грехом ум склонен к неверию, обременный чувственностью. Теперь человек берет образы с падшего человека, а не с сотворенного человека». С другой стороны, должны иметь ввиду двоякость, противоречивость состояния, в котором находится человек. Мы говорим от ограниченности разума, но слышим призыв к тому, чтобы разум наш, который воспитан церковью, просветленный, обогащенный, руководствуясь божественным, обращен был богопознанию. Филарет: «Необходимо, чтобы никакую даже в тайне сокровенную премудрость мы не почитали чуждой». Стремление устроить наш ум к созерцанию должно руководить богословием. Лосский много по этому поводу пишет: разум должен взойти выше рассудочных оппозиций. Не рассудочными положениям поверять догматическое положение Церкви. Филарет в то же время говорит: «если можно по апостолу верой разумевать (Евр.11 – верою разумеваем, что веки устроены Словом Божиим), то можно несколько разумевать и саму веру. Не можем испытывать глубину Божию, но мы можем испытывать и уразумевать Писание». Здесь способность быть просветленным тайной присутствия Божьего. Святым прояснено присутствие в таинстве. Эта ясность не просчитана, на калькулирована. Можно привести жизненные примеры: любовь к другому человеку, к искусству (не может обналичить эту любовь в рациональных выкладках полностью). Святитель приводит также Мк. – прещение на тех, кто не размышляет о Божественном. Петр Дамаскин – у него естественное богопознание шестое по счету (всего восемь). Естественное познание у него тоже не является чем-то первичным. Он указывает: «Когда подвизающийся придет в навык беспристрастия, тогда даруется ему шестое познание, называемое крепостью, и только тогда начинает бесстрастно видеть доброту чувственных тварей». Понятие крепости – один из даров Духа Святого. Обрести естество мы можем только с помощью Дара Божия.

24.09.10


Дионисий: Наш ум имеет способность превосходить себя. Понятие способности здесь не имеет натурального характера, оно не относится к ряду природной способности. Речь идет о том, что способность есть некая расположенность духовного начала для того, чтобы воспринимать. В конечном итоге, эта естественная реальность воспринимается в модусе дара. Этому нельзя научить, это ненаучимая возможность, потому что она есть дар возможности участия в Уме Христовом. Здесь речь не идет о возможности, которая может быть наверстана, подвластна нашей воли. Это всегда дар. Но человеческое естество расположено к тому, чтобы воспринимать этот дар. Некоторые богословы говорят, что люди открыты. Об этом уме Христовом и необходимости преображаться в соответствии с откровениями этого ума много говорит ап. Павел. Рим.12 – не преобразуйтесь с веком сим, а с обновлением ума вашего. Рим.14, 1Кор.14 – Ум Господень. 1Кор.5 – мы имеем Ум Христов – возможность быть носителем, быть причастным. У Павла это тесно связано с исповедованием Премудрости, тайной сокровенной, которая стала доступна в Откровении. Премудрость стала известной не только нам, но и небесным силам, началам, властям, ангельским чинам через Церковь. Откровение тайн духовного бытия, духовного мира, космоса стало доступным через Церковь. Церковь как новая реальность, благодаря которой даже небесным властям стало открыто то, что до созидания церкви было недоступно. Тут важное основание для того, чтобы мы понимали значимость Его Церковности. Церковность – не внешнепрагматический способ ограждения Догматической истины, но и условие ее знания, приобщения к ней. Помимо церкви не только сформулировать и сохранить, но и уразуметь эту истину невозможно. В связи с церковности догматического сознания мы должны подчеркнуть сотериологический характер богословия. Связь исконная, первичная между богословием и реальности спасения не должна быть игнорирована, когда мы предоставляем простор интеллектуальному деланию. Евр. 13: мы руководимы надеждой, имеем твердое утешение, потому что Господь осуществил человеческое соединение с Богом в нашем естестве. Надежда входит во внутреннейшее за завесу, куда предтечей за нас вошел Иисус, сделавшись первосвященником по чину Мелхиседекову. Надежда как единство с верой и любовью. Без вышеестественной помощи, реальности спасения, причастия Уму Христову невозможно подлинное богословие. Церковь богословствует, каждый может к этому приобщиться, - только лишь из-за Христа.

Понятие о догмате, о природе догматического сознания

Понятие «догматическое сознание» не употреблялось в святоотеческом богословии и в античной культуре. Здесь некая искусственность, неправдоподобность, не принадлежит к континиуму святоотеческой мысли.



Вышеестественность как качество богословия. В этом смысле интересное выражение Филарета Гумилевского (у него есть труд «Догматическое богословие»), он называет догматы мыслью Ума Божия. Это понятие вообще полагает некое повеление Царское, повеление со властью, распоряжение (повеление Кесаря о переписи). До 4века словоупотребление догмата редко, означает и языческие и христианские учения. Так и переводится у Павла. Еф.: Господь учением истребил рукописание грехов наших. Филарет Московский и др. предполагают другое понимание – под учением подразумевается Ветхозаветный закон (перевод не учением, а учение). Как бы то ни было, здесь реальность веры поставлена в теснейшую связь с Крестом Христовым. Учение Христово совпадает с Его подвигом, оно есть отдельная грань этого искупительного подвига, которое есть действие совокупное, реально преображающее мир и человека. У Гумилевского – мысль ума Божия – догматы имеют богооткровенное качество. Понятие мысли ума Божия интересно тем, что оно находит прямое соответствии в ограниченном словоупотреблении в ранней святоотеческой мысли. Игнатий Антиохийский призывает, обращаясь к пастве, чтобы паства пребывала в мысли епископа, как епископ пребывает в мысли Христа, а Христос в мысли Отца. Мысль здесь по-гречески Гноми (здесь мысль-намерение, мысль-воля). Мысль Божия – как энергии Бога. Богословие обращено к восприятию этих энергий Божий. Понятия энергии, мысли встречаются и друг друга обогащают. Если это так, что догмат – богооткровенная истина, то она исходит от Бога, не предопределена, не опирается на человеческую мысль, а на мысль Христову. здесь мотив вышеествественности, а значит переход как прыжок к тому, что не дано в последовательности открытия нашего существа как такового. Ненаучимость должна быть подчеркнута и закреплена в нашем сознании. Поэтому способом, которым воспринимается догмат, является вера, которая входит за завесу, в область богооткровенной истины, в горизонт ее обнаружения для нас. «Верою разумеваем» (Павел). Акт и событие веры первично. Григорий Богослов предостерегает опасности в полноте доверять словам, эти люди рискуют столкнуться с откровением, которое не исчерпывается понятием. Где не достает понятия, разума, там восполняет вера. Лосский: самый разум мы должны расширять посредством вникания верою, надеждой и любовью. Можно подчеркнуть примером: догматическое сознание – то, что начинает с начала, оно обращено к началу, которое сокрыто от возможности его естественно достичь. Василий Великий «О Святом Духе»: «Избавивши жизнь нашу от тления, дал нам силу обновления» - сотериологический характер догматического сознания, свидетельства – «которая хотя и имеет причину неизъяснимую и заключается в таинстве, однако приносит душам великое спасение». Мы не можем обналичить ее, сделать наглядной, но она приносит спасение. Он говорит: «Посему прибавить или убивать что-нибудь значит явным образом отпасть от вечной жизни». Вот здесь понятно, почему важна незыблемость и непреложность – закреплено в самом спасении. Мы знаем силу обновления, знаем ее на опыте, можем разумно прославлять. Нельзя относиться к догматическим формулам как к продуктам чисто человеческой деятельности. Аристотель «Физика»: «В науке о природе надо определить то, что относится к началам… Естественный путь к этому идет от более известного и явного для нас к более явному и известному с точки зрения вещей». И Аристотель подчеркивает, что это естественный путь. А вера идет обратным ходом – идет от начал, от того, что есть по естеству Начало к нашему естественному бытию. Это наше бытие вера стремится сообразовать с Началом. Вера начинается не по естественному, а исходя от Христа, который вошел за нас за завесу, только благодаря этому событию мы можем двигаться от природы вещей.

25.09.10


Возможность для веры воспринимать Бога, входить в сокровеннейшее за завесой. Если бы вера не была бы обоснованной событиями, приобретала бы характер естественно данной или оказывалась бы бессильной. Протестанты: отрицание истории, обеспредмечивание веры. Вера в данном случае утрачивает историческое осознание. В православном контексте вера утрачивает свою действенность, если она не соотнесена с тайной, но и реальностью событий Христа. Вера как раз идет от первоначала, невозможно естественным путем дойти до Откровения. Полнота истины включает в себя добро, этическое измерение, эстетическое измерение. В догматической сердцевине эти три измерения соположны, едины.

Символ веры являет собой целостное обнаружение веры. Его не должно понимать в полноте рациональным, с другой стороны церковные писатели подчеркивают связь догматического в церковном опыте и вероисповедании с литургическим, сакраментально-литургическим. Догматизм с одной стороны, с другой стороны прославление Бога. Они тесно соединены между друг другом. Флоренский: «Под давлением рационалистических богословов, мы считаем обычно, что символ веры – декларация нашего вероучения. Это мнение глубоко ошибочно. Он развился из крещальной формулы Во Имя Отца и Сына и Святого Духа. Он остается этим же. Он носит не декларативный характер, остались одни верные. Он имеет таинственный, действенный, единение в любви, единство мысли, через каковое можно только познать Бога». Уже как реальность это единомыслие, которое есть внутреннее условие тайны троичного единства Самого Бога. Символ веры другими словами – это молитва. Вениамин Федченков: «Символ веры – не одно признание, а исповедание сердечной любви к Богу. На любящую веру Бог открывает самооткровением или общением. Тогда Символ веры превращается в чистейшую молитву». Это утверждение интересно, молитва эта не связана с прошением, но смысл выражения единения с Богом. Это есть благодарность. Дионисий Ареопагит: «В Символе веры мы вспоминаем спасительность этих событий, пение это одни зовут исповеданием, другие называют это пение иерархическим благодарением, как объемлющее приходящие нам от Бога дары». Символом веры начинается актуализация этого спасения в духовном измерении и продолжается уже в Евхаристическом каноне. Вера укореняется и движима и питаема событием Евангельской истории, истории Спасения. Здесь подчеркнута сверхърациональность. Василий Великий также подчеркивает, защищая ту форму исповедания Троицы, которая выражалась в именовании Отца и Сына и Святого Духа, как равночестных, он подчеркивает, что формула есть славословие, указывает, что это некий стержень священнодействия крещения. «Если в сообразность благочестия на основании предания благочестия, мы должны веровать, как крестимся. А крещение освящено и действенно этой формулой, так и вера наша содержит свое исповедание. Пусть дозволят нам вызвадать славу подобной вере. Если отрицать образ славословия, как не изложенного в Писании, пусть покажут нам свою веру исключительно Писанием. Пусть научат нас не крестить, как мы крестим, не веровать, как крещены, не славословить, как веруем. Связь между славословием, верованием и крещением».

Органичного сочетания между философией и богословием быть не может. Зубов (советский ученый) показывает это: «Философская религия никогда не была устойчивой. Философский солярный монотеизм Юлиана не смог спасти язычество, также и деизм после средневековья. Поучителен пример патристики: отцы не пытались создавать систему религиозно-философской жизни. Синтетическим ядром духовной цельности они обладали, но считали, что эта цельность может быть домыслом умозрительных изысканий, лежащих за пределами самой философии (это была вера). Целостность превосходит всякую возможность ее рационально выразить и спроецировать. Синтетичность была дана не в системе, а во внутренней мысли, лежащей за пределами сознания. Выделялось только то, что было необходимо. Синтез не на поверхности системы, а в глубине». Острогорский (русский византинист): «Греческо-христианское мышление – антиномично. Греческая догматика покоится на положениях, друг друга исключающих. Палама становится на путь антиномического мышления – философская традиция греческой догматики». Сурово и с жесткой определенностью об этой воли и устремленностью говорит о.Сергий Булгаков: «Всякая философизация богословия уводит в ересь… Все философские системы представляют собой «ереси» сознательной односторонности, это дух системы. Система – сведение многого к одному, логическая непрерывность (дискурс) всегда увлекает нас к тому, чтобы выявить, навязать эту формулу». Стремление к единству, системности, к непрерывному схватыванию той или иной реальности – свойство также человеческой воли (проявляет себя в политической утопии). Руководимы мы должны быть не неким всезнайством, а к приближению состояния созерцания.

01.10.10


Для современного сознания может стать и даже неизбежно должен стать вопрос о языке богословия. Здесь важно подчеркнуть, что встреча богословия с философией в ее изводе с эллинской философией остается непреходящей. Они не отменимы, не преходящи. Несопоставимость, несоединомость в собственном качестве богословия и философии. Опыт церкви гораздо более богат. Ум хотя и забывает себя самого, но забывая, не перестает существовать. Происходит самозабвение, чтобы стать прозрачным для присутствия тайны Бога в истории Церкви. Стать способным быть носителем этой тайны. Здесь вопрос о том, как эта встреча осуществляется, вопрос конкретного исследования. Как происходит движение мысли? Примеры общеизвестны: с одной стороны богословие восприемлет философские термины, но они имеют такой контекст, что становятся неравными себе, утрачивают свою самотождественность, как-то меняют. Слово Единосущный – было трудно, многие сопротивлялись внедрения этого слова в крещальный символ. Действительно, это слово философски подчеркнуто. Но что главное? Однозначность. Арианство тем опасно, что оно, опираясь на слова Писания и Символ, могло вкладывать различные смыслы. Были близкие в арианстве близкие к православию, другие – были уже на грани с самим христианством. Здесь не в полную философскую нагрузку работает термин, потому что попадая в перспективу христианской мысли, богословия, мы должны отметить в перспективе дефилософизации этих понятий. Есть примеры апофатизма – Бог выше всякой сущности, он Сверхсущественен. Богословие не дает разным аспектам только философски исчерпываемой глубины, отсюда фрагментарность. Позднее эта фрагментарность, как синоним глубинной совокупности, которая не может быть обналичена в логическом опыте. Столяров: «Сама понятийная структура греческой философии конституировала в христианском откровении те смыслы, которые нельзя было извлечь без нее…». Это заявление соотносится с замечанием Лосского, который является строгим богословом, по поводу темы образа и подобия (протест: образ и подобие в еврейском языке другие понятия, чем у нас). Господь предполагал, что произойдет новая встреча с философией, выявятся новые подробности откровения. Это заявление сильное. Конституировала – означает Создать. Далее он говорит: «это значит, что рефлексивно-понятийный элемент не просто оформляет религиозное сознание (под формой в данном случае не стоит понимать внешнее обрамление, оболочку), но оказывает известное воздействие на его содержания. Она столь очевидна, что содержательное ядро христианства не может быть выявлена из философии. Более того, невыразимое ядро христианство создавало вокруг себя активную среду, и ни одно понятие греческой философии не сохранялось в неизменном виде, не было способным с абсолютной адекватностью выразить реалии религиозного сознания». Они оформляют, но не могут до конца выразить, как пыталась сделать схоластика. Продолжает: «Поэтому великий синтез в принципе не может быть полным и законченным. Христианское учение приобрело парадоксальную двойственность, стремление соединить сокровенный Иерусалим и сокровенные Афины». Христианская мысль по природе своей не может остановиться только на Иерусалиме или только на Афинах. Динамика движения составляет стихию, материю, не сущность святоотеческого мышления, как процесса. Василий Великий: «Мы не связываем себя необходимостью внешних (философии, учености), Дух святой избирает из этого языка то, что Ему угодно, по Его потребе». За этим «волюнтаризмом» стоит строгость более высокого порядка, связанная со спасением. И в других сферах тоже есть «волюнтаристичность», которая связана с тем, что речь идет о живой духовной жизни, а не о юридизме.

Представление о разуме вообще.

Тематический срез в плане того, что мы привыкли исходить здесь из антропологии, которую в свою очередь мыслят в категориях эссенциальных (сущностных). Ограничиться этим и не осознавать, что этот подход с точки зрения состава человеческой природы имеет подчиненный и условный характер. ближайший пример этому: когда говорим об истории Церкви. Интересно, что у преп. Максима, когда речь идет о грехопадении, изменении человеческого существа, он говорит: «Григорий Богослов в своем слове характеризует состояние человека, показывая то, что было тогда путем отъятия нынешнего (болезнь, например, надо отъять и т.п.). Ибо ныне человек осуществляет движение либо вокруг бессловесных фантазий, либо вокруг логосов искусств (ремесел, умений) по причине вызванных нужд, либо вокруг природных логосов… человек изначала был выше всего этого, это не притягивало человека». Он как бы не входя внутрь структуры человеческого бытия, он говорит о движении человека вокруг чего-то, в связи с этим актуализируются функции. Это другой подход, сотериологический. Понятие движения для Максима имеет важнейшее понятие: движение – это то, для чего человек создан. Он призван был двигаться (Ориген: движение – грехопадение). Ныне движение вокруг страстей, отсюда актуализируются его низшие характеристики его умного начала, какие можно мыслить как целое. Душа – это нечто единое, но здесь подчеркнуто, что не от структуры человеческого бытия зависит образ его устроения, а от образа его устроения зависит актуализация этой структуры. Искусства, все навыки и умения – человек в них теперь нуждается. «Таким подобало быть созданным от начала: он был свободен от необходимости, был выше всего этого, ничем не отвлеченным от числа того, что выше него, или в нем самом». Такой подход Максима переоценивает в значительной степени значение самонаблюдения. Очень рискованно сблизить самопознание святоотеческое и самопознание как самоактуализация (научный опыт также нового времени). Святые отцы: познать себя нельзя. Излишняя самонаблюдательность мешает человеку, он знать себя не может. Если мы верим, что видимся очами Божиими, то видимся не так, как сами смотрим на себя. «Ум в начальном состоянии не двигался ни вокруг творения, ни вокруг страстей, ни вокруг самого себя (все эти входы в себя, самопознание всегда видится перед Христом, состояние открытости воплощенному Богу, а не в модусе медитации, саморегулирования), а он был устремлен к одному лишь совершенству того, Что выше него, всеми силами своей любви». Этот Ум есть ум Христов, он формирует наше церковно-догматическое сознание.

02.10.10


Тема неизменности догмата и вопрос о догматическом развитии.

Неизменность догмата вытекает из предшествующего разговора, она является очевидным в учении об Откровении. Отцы и богословы говорят, что догмат – мысль ума Божия, энергия Божия, не только некая информация, но и повеление Божие. Если мы мыслим так, то речь идет о его неизменности. Господь говорит, что Слова Мои не прейдут. Эта непреходящность слов Божиих, которые одновременно есть слова-воления. Под неизменностью понимается некая самотождественность догматического смысла. С другой стороны мы видим, что в языке Церкви, в ее догматствовании появляются новые понятия, выражения, новые развернутые определения, оросы. Все это мы видим, как свидетельство некой динамики, некоторого нарастания, умножения догматического сознания. Это дало повод ввести такие слова «Догматическое развитие». Григорий Богослов: «Бог Троица постепенно раскрывается в своей троичности в сознании Церкви, верующих, даже в Ветхом Завете». В Ветхом завете – обнаружил себя в Отце и Сыне, а в Пятидесятницу как в Духе. Откровение в Новом Завете завершено, исполнено, исчерпано, прибавить к нему ничего нельзя. Прикосновение с рискованным образом мысли, интерпретацией. С другой стороны некоторые новейшие богословы обращают внимание на то, что учение о Духе остается прикровенным. С одной стороны оно может пойти в сторону продолжающихся откровений (упование, что новые глубины пневматологической реальности будут еще обнаружены). Либо, что мы находим у Лосского, имеет место такая интерпретация самой личности Духа, в которой получает место прикровенность не как указание на некую еще неполную степень ее присутствия в истории, а как качество Его ипостасного бытия. Дух Святой сокрывает свое лицо именно в силу того, что он по преимуществу носитель божественных энергий. Возможны разные интерпретации того, что было названо прикровенностью. Учение о Духе запаздывает. 2Собор определяет учение о Духе, выправляет его, но судьбы самого собора драматичны: тексты этого определения мы не имеем, и потому в силу этого на Западе не сразу будут восприняты пневматологические определения собора. Фрагментарность и незаконченность – формируется постепенность в раскрытии тайн веры. Как соотнести утверждение, что догмат неизменен в своей полноте, изначально присутствующей в Церкви. Сочетание полноты и становления – проблема. Бытие – то, что есть, то, что стало. Несопряжимость полноты и становления преодолевается в христианском откровении. Христианство, опираясь на Евангельскую историю, мы говорим, что именно потому что в истории вошел Сам Бог, этот факт теперь задает истории, всему становящемуся существованию задает смысл, глубинное измерение. Каждое мгновение истории теперь способно вместить Бога. Бог раскрыл эту глубину, этот объем истории. Теперь изнутри, из внутреннего устроения, устремления Бог ведет к истине. Частичность – это категория, характеризующая реальность человеческого существа. Теперь по воплощении Христовом история по глубине своей (в сердцах человека). Область наших размышлений должна быть аккуратно, а понятия гибки и нетопорны.

Различение догмата и догматической формулы, благодаря которому мы способны говорить, что догмат как богооткровенная истина в соответствии с ее характеристикой, догмат – реальность сакраментально-доксологическая. Он, естественно, неизменен, он есть сокровищница истины в Церкви. Указание у Христа на полноту истины, которую он получил от Отца, также и Дух напомнит вам все. Догматическое сознание, понимание церкви – восприимчивость полноте богооткровенной истины имела в церкви первоначальный характер. Выражение этой полноты истины догматически в вербально-логических категориях – это процесс, который связан с динамикой, движением. Эта динамика есть раскрытие присутствующей полноты свидетельства. Это выражение такое, что неслитно, нераздельно и т.п. Мы говорим антиномии, мы выражаем в них. Догмат как реальность событийная, она охватывает, включает в себя, чтобы выразить себя в разуме в том числе. Именно не подчинить полноту свидетельства формулам, а именно само это рацио включить в иерархию смысла. Но, включая, как бы расширить. С рациональной точки зрения это нарушение законов, но в свете иерархической смысловой вертикали, это расширение, когда мы через указание границ можем ухватить, описать, пометить контурно эту саму реальность. Догматическая формула не исчерпывает, не покушается определить. Орос – определение, предел, но предел не как ограничение, но предел как веха, как указатель для нашего сознания, а не для этой самой реальности. Протестанты говорят, что восточное христианство эллинизируется, они устанавливают разрыв между Евангелием и отеческим творчеством. Они говорят, что нельзя вывести из Нового Завета детальности и полноты Соборов. Об этом пишет Гарнак: «Их учение частично подтверждается Евангелием». Гарнак исходит из того, что догмат – философизация, рационализация. Они дошли до того, что даже Евангелие не до конца идентично, находится под влиянием гнозиса. Размежевание между догматом, как наносным, безосновательно вторгшегося в Благовестие, и с другой стороны керигмой (то есть этим возвещением, этим самым Благовестием), которая ничего не имеет общего с интеллектуализацией веры. Если керигма раннего протестантства была нравственно ориентирована, но в позднее время не остается и нравственного как такового, речь идет об экзистенции, которая беспредетна: мы никогда не дойдем до исторического образа Христа. Это и не нужно, но нужно отметить на это провозвестие, выходя за пределы самого себя. В этой открытости есть и беспредметность, размывается сама и вера. Керигма сама размывается в своем содержании, пытаясь ускользнуть от всякого опредмечивания. Для них всякое опредмечивание выталкивает человека от среды, где он может быть открыт Богу и ничем не быть связанным. Флоровский: «Догмат керигматичен, противопоставление догмата и керигмы невозможно». Догмат не связан интеллектуальным экстрактом, он сам есть совокупность этого свидетельства. Даже догматическая формула не может быть помыслима как самодостаточная, она веха, предел в смысле Хайдеггера (горы, которые возвышаются, ориентируют пространство). Догмат – не рациональное утверждение, но вектор, который требует нашей включенности в спасение. Реальность неслитно-нераздельности мы не можем изучать в качестве формы, отделяя ее от самой жизни.

Католики инициируют эту тему догматического развития, которое в этом смысле делает беззащитным догматическое сознание церкви от возможных искажений и инверсий. Здесь слишком много дано места возможностям нового. Все-таки хотя догматические формулы способны уточняться, но не меняться. Они способны к раскрытию. Григорий Нисский: «Мы не делаем в вере ни сокращения, ни изменения, но до буквы храним его как принято чисто и неизменно… Пока догматы еще не были приведены в известность, может быть тогда менее было опасно на нововведения». Чепановский: «Догмат как мысль Божия неизменен, как изложение неизменен, но условен, разного рода толкования, объяснения всегда не твердо, не постоянно». Преп. Викентий: Вера однажды предана святыми еще…

15.10.10

Вопрос о догматическом развитии.

Развитие – очень редко употребляется, предпочитают говорить о раскрытии. Церковь – полнота (Еф.1), Она обладает Умом Христовым, раз самый глава – Христос. Динамика становления была присуща только формам выражения. Церковь в определенный момент актуализировала вербально, эксплицировала (во вне) тот или иной аспект тайны полноты богочеловеческого единства Церкви. Область словесно-логических формулировок выражает совокупность истины Церкви, но не на началах, не будучи конституирована этими логическими законообразностями. Очевидность исторической динамики богословской мысли подавляла, гипнотизировала сознание богословов, ввиду сдвигов внутри Церкви – это поставило под вопрос значимость авторитетную Предания. Подошли к тому, что мы не можем из Предания подойти к сути Евангельского события. Протестанты исходили из несторианствующего богословия по применению к Церкви, к ее истории. Человеческое и божественное разделены, а соединяются только в поклонении – несторианство. Человечество автономизировалось у него, оно соотнесено, взято, воспринято в горизонт присутствия Бога, но это не ипостасное соотнесение, скорее нравственно-психологическое. Именно вера, как акт потусторонней всякой разумной сообразности, нет места созерцанию – вера получила рациональный характер. В католичестве возникло тоже недоумение – накапливается новая информация – развитие. Католики, возможно, говорят о продолжении Откровения – динамика основания.

Тема догматического развития в России заявила во второй половине 19века. Эта тема очень мощно о себе заявила также и внутри церковной науки. Соловьев ярко выразил эту тему («Догматическое развитие Церкви», 1886), также Критика отвлеченных начал, в которой говорит о теологии и богословии золотого века Запада. «Но если взять цветущий аспект богословия в истории, то теология будет лишена двух признаков: 1. Она исключает свободное отношение разума к содержанию, развитие разумом этого содержания (формы и содержания нельзя разделять, но различать необходимо). 2. Истина не осуществляет своего содержания в разуме (разум должен освоить, и в самом опыте жизни это должно быть осуществлено)». Здесь у него утопизм, если он это говорил об истории, но этот опыт осуществляется в жизни святых. Освоение разумом и есть формулирование догмата. Сначала нужно было Соловьеву максимально минимизировать, умалить бытие Церкви. Бытие церкви не во всем наглядно, оно наглядно в немощи. В Догм. Развитии: «Церковь ничего не прибавляла и не могла прибавить к внутренней истине, но делала их ясными». Викентий говорил о неизменяемости, о недопущении новизн. Соловьев говорил, что именно детализация (это говорил Ириней Лионский). Истина вначале положена в сокровищницу церкви, дело последующих поколений изъяснять, «Изменением человеческой приемлемости божественных сил соответствует относительное изменение и в действенности Божественных сил» (способность воспринимать человеческая изменчива, она предполагает совершенствование). «Именно насколько эта действенность обусловлена человеческой преемственностью». «Как внешняя природа лишь постепенно открывается уму человека, так должны говорить о развитии религиозного опыта или мышления» (сравнивает прогресс естественно-научный с религиозным прогрессом) – с этим мы не согласимся. «Истина состоит не в Божестве, а в Богочеловечестве». Когда говорим Богочеловечество, рискуем помыслить нечто большее, чем Христос. Никакого Богочеловечества, кроме Христа, мы не имеем. Единственно можно применить к Церкви, как к Телу Христову. истина явлена не просто как Божество, а как Богочеловечество – поставлены в ситуацию крайней ответственности всякие попытки человека освоить Откровение, ведь оно уже освоено во Христе, эта полнота только раскрывается в опыте каждого нового поколения христиан.

«Полнота получает приращение в меру действия каждого члена для созидания самого себя в любви» - Апостол. Главное здесь – совпадение полноты и становления. Именно кенозис Бога, его снисхождение, его воля стать человеком, быть послушным до смерти крестной – вот разгадка возможности сочетания полноты и становления. Кенозис не в отступлении от природы, а в воспринятии другой природы. Из полноты возможна была такая любовь, любовь перекрывает расстояние между человеческой и Божественной природой. Если связать с догматическим развитием, важно подчеркнуть, что сама полнота, сам догмат, к нему ничего не добавляется. Если мы допустим хоть качество неполноты в этой полноте, то мы исказим самую суть любви. Мы любовь Божественную сблизим и волей-неволей срастворим с пониманием античным (там любовь – необходимость, один из видов влечения, недостатков). Если Он исходит не из полноты, также и Церковь, то мы исказим, деформируем любовь Божественную. Новизна не прибавляет ничего нового к Богу, но мы говорим кенезис – идем в минус. Бытию Божию ничего нельзя принять.

Тема преспеяния Иисуса Богочеловека задана в самом Евангелии для ее осмысления. Лк.: Иисус преспеваше (возрастал) премудростью и возрастом и благодатью Бога и человека. На эту тему возрастания писал ярко и внятно Ориген, Золотой век отцов, Кирилл Александрийский. Человек в Нем развивался, включая в это развитие даже свободу выбора, даже возможность уклониться ко злу (без этого не будет полноты и развития – так считали некоторые из крайних выражений антиохийской христологии). Кирилл в Пасхальной гомилии: не думайте, что преуспевать обращено к человеку во Христе. Озадачил, что Бог преуспевает? Это было поводом укорить Кирилла в монофизитстве. Но он подчеркивал то, что Божество и человечество так соединены, теснейшим образом, ипостасно. «То, что происходит с человечеством, относится к Богу-Слову». До Кирилла Афанасий Александрийский 3-е слово против Ариан: «Иисус Христос – человек, как все, или Бог, носящий на себе плоть? Если человек, то пусть преуспевает (это Павел Самосатский, который разделяет во Христе человека и Бога). А если Он Бог, носящий на себе плоть, как и действительно, то какое преспеяние имел тот, кто был равен Богу (вменять преуспеяния Божеству невозможно, тогда ведь можно помыслить преуспевание к чему-то более, чем Отец)». Он много пишет на эту тему. «Поэтому преспевало не Слово, поскольку оно не имеет ни в чем нужды, но здесь именуется Слово преуспевающим по человечеству, ведь преспеяние свойственно людям». «Иисус преспевал сам в себе, потому что Премудрость созда себе дом, и соделала, чтобы дом преспевал ею». Мы здесь видим не одну из двух по человечески логически мыслимых возможностей, а здесь, усвоив человеческое, историческое преуспевало само в себе. Полнота в данном случае, божественная полнота Церкви не только не отменяет становление, но поскольку она стала исторически осязаема, она расположена, чтобы человеческое возрастало в полноте через Божью любовь. Тут входим в недра, в лоно церковного разума. В начале книг Бытия и Иоанна слово «Быть». В начале – как в самом Боге. Все через Него начало быть – начало чисто хронологическое. Далее – уже не бытие – а становление, происхождение. Здесь между становлением и полнотой бытия, из которой происходит это становление, нет никакого зазора, нет никакого посредства. Посредником выступает не средняя природа, а сам Бог. В церкви этим посредником является также сама Полнота.

16.10.10


Признаки догмата: 1. теологичность (вероучительность). Этот признак заставляет проакцентировать синтетическое свойство догмата, мы говорили о неразрывной связи с тайноводством и славословием. Не значит, что догмат, как вероучение перестает существовать, растекается в эмоциональьно-психологически сентиментальное. Здесь не так, но подчеркнули, что вера не может быть эксплицирована до конца в форму. Мы все-таки различаем канонические установления Церкви, нравственное учение Церкви, дисциплинарные моменты от догматического, но не разрываем связи между ними. Мы имеем опыты соотношения, даже раскрытия в нравственном измерении догматического содержания (статьи митр. Антония Храповицкого, рядом с ним архиеп. Илларион Троицкий – тема, которая восходит к более широкой теме Троичности, которая отображается в человеке – нравственное значение догмата Троицы). Это восходит к каппадокийцам. Нисский сопоставлял человечество и Божество – в человечестве обнаруживается та же структура бытия, которую мы через Откровение знаем о Боге и в Боге. Бог - Любовь, это единосущие трех лиц есть прообраз единства человечества, которое утрачено. Общее – человек, а отдельные личности – носители природы (Нисский) – мы в человечестве не видим единство, мы должны сказать не о человечестве, а о человеке. Но образ Божий простирается в полноте человечества – это не точечная характеристика для Нисского. Онтологическое единство должно осуществиться посредством любви, жертвы. Вопросы: отзывается искажение западной триадологии на их жизни, на культе? Некоторые говорили, что нет никакого искажения, другие, наоборот, говорили, что влияет на учение об обожении.

2. Богооткровенность – первичный признак, который, конечно, входит в определение догмата (Бога никто не видел нигде… Единородный Сын то явил). Златоуст: Сын явил невозможность видеть Бога. 1Ин: видели и осязали Жизнь. Множество текстов говорят о том, что жизнь открылась во Христе.



3. Церковность – важный признак. Это и способ существования догмата, образ и способ его формулирования. Церковь формулирует. Этот признак связан с дисциплиной, ни кто-то, ни какое-то собрание могут догматизировать, а только церковь. Вселенские соборы – не единственный способ выражения Церкви. Отчасти это и поместные соборы, отчасти «многое в предании Церкви не догматизировано, но сохраняется в образах и символах» (Флоровский). Это не значит, что догматическое содержание Предание ограничено формулировками, но оно шире, оно явлено в образах и символах, которые богословие раскрывает. Допустим, мариология – руководствуемся преданием, образно-символическим свидетельством. В православной традиции нет спешки, она не инспирирует, не имеет тенденции, чтобы достигать во всем формулировок. Можно сказать: почему? Многое в жизни, особенно в тайноводственной жизни Церкви не может досмотрено в глубине до возможности сформулировать. В большинстве случаев человек оказался бы неспособным сформулировать четко свою позицию, вступить в полемику, но это не значит, что он не имеет для себя внятного понимания как и что нужно делать – это совершенно ясно. Четкость и рефлектность не гарантирует, что человек укоренен в этом, что он донес для своих слушателей и оппонентов. Не все может быть проговорено, это не отменяет значимости и весомости, даже внятности. Церковное, религиозное сознание должно с этим считаться. Время, когда очень соблазнительным может быть умение все хорошо сформулировать – это может быть и достоинство, но в пользу значимости и глубины той или иной реальности. Стремлению проговорить всегда сопутствует схематизм, мы упускаем, что-то живое. Сохранить чувство пусть и искомой, а иногда обретенной полноты и с другой стороны трезвость к ограниченному дискурсу очень важно. «Суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет». Церковь – та область, та власть, в которой формулируются догматы. Здесь нужно понимать церковность и глубже, как укорененность в предании, как сопричастие благодати Духа. В этом смысле апостол Иоанн говорит очень интересно: Я пишу вам, не потому что вы не знаете истины, но потому что вы знаете истину… вы имеете помазание от Духа. Он несколько раз повторяет это. В широком строительном домостроении значение церкви и церковности оказывается чрезвычайно значимым. Еф.3 – Господь ему благоволил дать Павлу благовествование, чтобы благовествовать неиследимое богатство Христово… Домостроительство тайны сокрывавшееся от вечности, ныны соделалось доступным не только нам, но и начальствам на небесах и сделалось через церковь – церковность как образ откровения тайны в ее полноте. Полнота творения через Церковь приобщается тайне домостроительства. Это перекликается с темой полноты человечества, которое реализует образ Божий посредством именно своей полноты, а не в индивидуализированном своем точечном преломлении. Здесь высшие силы, небесные духи не без нас тоже достигают совершенство. Универсальность истины соотзывается с универсальности сущности, которая эту истину приемлет. Если бы это была истина для кого-то только, то не была бы вполне истиной. Предание истины живет в Церкви. Есть другие аспекты, которые позволяют нам не просто функционально прочитать, а более онтологизированно. Истина реализуется через собрание, не помимо. Духа наставляет на всякую истину в церкви.

4. Законообязательность – звучит более дисциплинарно. Но имеет и свою внутреннюю сторону. Это важный момент, если не слишком откровенно, не слишком доведено до рефлексии, но очень часто человек приходит в церковь со своим представлением даже в существенных вещах. В этом смысле законообязательность имеет свое оправданное место. Но она и неразрывно связана с внутренним измерением: предполагает, имеет ввиду то, что приобщенность к догматическому свидетельству церкви есть условие спасения, есть условие приобщенности самой Церкви. Законообязательность предполагает сотериологическое измерение. Необходимо подчеркивать это внутреннее условие, не разделяя которое, мы не можем войти в то единство церкви, в ту соборность церкви, которыми она живет.

Догмат – вероучительная богооткровенная истина, определяемое и преподаваемое церковью как непреракемое и обязательное для всех верующих правило веры.



Священное предание



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница