Некоторые аспекты идеологии Нагарджуны по тексту



Скачать 355.88 Kb.
Дата25.04.2016
Размер355.88 Kb.
В.П. Андросов.

Некоторые аспекты идеологии Нагарджуны по тексту «Ратнавали».

Нагарджуна (II в.) – крупнейший мыслитель и религиозный деятель буддизма, канонизированный махаяной и ваджраяной. Ему поклоняются как основоположнику махаянского учения и «открывателю» священных для буддиста этого направления книг Праджняпарамиты. Многочисленные труды первого мадхьямика комментировались и изучались в древности и в средневековье буддистами Индии, Китая, Центральной Азии, Тибета, Кореи, Японии, Монголии. Они сохраняют кардинальное значение и для современной буддийской философии.

Творческое наследие Нагарджуны1 систематически изучается учёными вот уже более ста лет. На европейские языки переведены с санскрита, китайского и тибетского языков почти все его основные сочинения. К 80-м годам нашего столетия всесторонне исследованы философские и религиозные позиции Нагарджуны, его разногласия с идейными противниками, принципы интерпретации мадхьямаковской канонической литературы и т.п. Гораздо менее известны его этические, социально-политические и даже собственно идеологические взгляды.

Под идеологией мадхьямаки здесь мы понимаем вариант религиозно-философского учения Нагарджуны, предложенный им в качестве государственной идеологии древнеиндийским монархам и зафиксированный в его «Посланиях» к царям. Методологически, доктринально и по предназначению она отличается от его философской теории (шуньявады, или нихсвабхававады), с одной стороны, и от религиозно-практической доктрины – с другой.

Специфика буддийской идеологии состоит в обобщении и своего рода популяризации религиозных, этических, социально-политических, философских и других учений. В трудах Нагарджуны она предстаёт цельной системой взглядов ранней махаяны. В этой идеологии не только воедино связаны основные положения и продемонстрированы их преимущества посредством простых познавательных приёмов (сравнения, уподобления, ссылки на авторитет), элементарного логического дискурса и т.д., но и даётся проекция идей на различные аспекты общественной жизни, человеческих отношений, событий индивидуальной судьбы, а в рассматриваемом тексте – и на взаимоотношения царя с его окружением, чиновниками и подданными.

В буддизме различие между идеологией и теоретической философией – это и различие типов умственной деятельности, имеющих сложную внутреннюю структуру, и различие методологий. Теоретическая философия состоит, во-первых, из метапсихологии дхарм, систематизированной в трудах аналитиков Абхидхармы, во-вторых, из критической философии мадхьямики, подвергшей деструкции современные метафизические построения идейных противников, в-третьих, из эпистемологии, представляющей одновременно и искусство ведения философского спора по поводу категорий, систем доказательств и критериев познания различных школ, и теорию достоверного рационального знания, и формальную логику, и т.д. Буддийская эпистемология создавалась саутрантиками, йогачарами и сватантрика-мадхьямиками. Хотя в Индии эти отделы философского знания возникали в буддизме последовательно, они не отменяли друг друга, напротив, – и ныне сосуществуют параллельно. Так, в монастырях Юго-Восточной Азии тхеравадины изучают преимущественно труды палийской Абхидхармы.

В древности религиозные мыслители и философские школы, конечно, существовали не в изолированном мире идей, понятий, концепций, в мире учёных дискуссий и духовных исканий, как то нередко представляется трудами исследователей. Издревле буддийские адепты участвовали в общественной и политической жизни древнеиндийских государств. Об этой стороне деятельности Нагарджуны сообщают его китайские и тибетские биографы, согласно которым он тесно был связан с царями как Юга, так и Севера Индии. По мнению авторов хроник, его взаимоотношения с сильными мира сего заканчивались обращением светского владыки в буддизм. И если свидетельства таких поздних историков, как Таранатха (XVI–XVII вв.), сомнительны, то сохранившиеся письма Нагарджуны индийским монархам являются в этой связи ценнейшим источником.

Среди трудов Нагарджуны имеются два послания царям: «Сухриллекха» («Письмо друга») и «Ратнавали-раджапарикатха» («Наставление царю, названное "Строфы о драгоценностях"»). Первое дошло до нас в переводах на китайском и тибетском языках, второе – во фрагментах на санскрите, в китайском и тибетском переводах. Эти письма неоднократно переводились на европейские языки с санскрита, китайского и тибетского.

Если во втором послании адресат назван просто царём (раджан), то в колофоне первого – царём страны бде-спйод, что воспроизводится на санскрите как «udayi» , «utrayana» или «udayana». Дж. Туччи сообщает о комментарии на «Ратнавали» Аджитамитры, который считал, что этот манускрипт был послан тому же самому царю. Исследуя «Путешествие» И-цзина (VII в.), во время пребывания которого в Индии широкой популярностью пользовалась «Сухриллекха», Дж. Такакусу идентифицирует адресат с Сатаваханами или Антиваханами. Таранатха полагал, что Нагарджуна обратил в буддизм царя южной страны bde-byed, или Удайана2. Однако являлась ли последняя Андхрой, Южной Кошалой или какой-нибудь другой страной, определить сложно.

В этой связи небезынтересно привести вторую строфу из четвёртой главы «Ратнавали»: «Если кто-то дурно говорит о воздержании как о неприятном, что же, о царь, властелин великой державы, могу сказать тебе я, будучи просто монахом». По-видимому, царственный адресат Нагарджуны носил титул императора (mahäb hauma). Но как известно, на юге индийского субконтинента лишь цари династии Сатаваханов могли называться в то время столь почётно. Авторы новейших исследований связывают религиозно-политическую деятельность Нагарджуны с правлением Сатаваханов второй половины II в.

Оба послания существенно отличаются от других произведений Нагарджуны, а именно: 1) сочинения полемических трактатов, иначе называемых «руководствами» в спорах по опровержению доктрин других философских школ («Муламадхьямика-карика», «Виграха-вьявартани» и др.); 2) изложения основных положений мадхьямики («Юкти-шаштика» и др.); 3) комментирования сутр Праджняпарамиты («Махапраджняпарамита-шастра» и др.); 4) слагания гимнов («Чатух-става» и др.).

Если следовать составителям тибетского Данжура, то «lekha» и «parikathâ», хотя и относятся к одному разделу канона, всё же являются отличными формами санскритской литературы. Оба произведения написаны в общедоступной для понимания форме. Они предназначались образованному древнему индийцу, не являвшемуся ни философом, ни знатоком буддийской догматики. В них автор стремился показать преимущества своего учения.

В «Ратнавали» (далее – РА) говорится: «Это законоучение предназначается не только царям, но и другим существам в соответствии с их желанием совершить благо. О царь, это наставление ты должен слушать ежедневно с целью достижения правильного просветления (samyak sambodhi) как лично тобой, так и другими» (РА, V, 98-99).

Религиозный аспект посланий явно превалирует над общественно-политическим и философским. «Сухриллекха» имеет к тому же весьма нравоучительный характер. Но оба они представляют собой популярное изложение сути ранней махаяны с этической и идеологической точек зрения, что, видимо составляет внешнюю или социальную сторону вероучения.

О широте проблематики религиозной идеологии Нагарджуны можно судить в первую очередь по трактату «Ратнавали», в пятистах строфах которого (пять глав по сто в каждой) освещены взгляды мадхьямиков на мир, личность и нирвану, на причинно-следственную связь и сиюминутность бытия, чувства, ум и страдание, на Будду, будд и бодхисаттв, на веру, знание и буддийское учение, на религию, общество и государственное устройство, на земные ценности, царскую власть и политику, на добро, зло и совершенство, на карму, сансару, спасение от перерождений и т.д.

Вся эта сфера популяризованных идей, сниженных до уровня своего рода «массовой культуры», разумеется, тесно привязана к нагарджуновой философско-религиозной системе, которая по иронии судьбы современному интеллигенту во многом понятнее, нежели некоторые общеизвестные в древности феномены индийской культуры. Следуя отмеченной тенденции, в данной работе предпринимается попытка «войти» в мадхьямиковскую идеологию «сверху», т.е. через философские и отчасти религиозные построения. Поэтому затрагиваемые проблемы имеют как бы двойную, а то и тройную экспликацию: в идеологическом, философском и религиозном контекстах. Поднятые вопросы имеют также и разное значение: мировоззренческое – в идеологии, иллюстративно-методологическое – в философии, конретно-прикладное – в религиозно-медитативной практике.

Нагарджуна излагал в названном тексте, как правило, махаянские представления. Однако некоторые из развиваемых им идей относились к общеиндийскому культурному генофонду и занимали выдающееся место как в буддийской, так и в индуистской традициях. Одним из таких важнейших компонентов сложной идеологической структуры «Ратнавали» является учение о мирском существовании (loka) как о мираже (maya, marìci и др. термины) подлинной реальности (yathabhuta).

Для адептов махаяны учение о майа было не только традиционно, но и авторитетно, поскольку есть в их священных писаниях, к примеру, во 2-ой и 26-ой главах «Аштасахасрика-праджняпарамитасутры», в 5-ой главе «Саддхармапундарика-сутры», повсеместно в «Гандавьюха-сутре», а в качестве мифологемы: Майа – «мать Будды», зачавшая его во сне от небесного бодхисаттвы в образе слона Марича – в «Лалитавистаре», 46 «Махавасту», II, 5 и др. текстах. Отметим также, что в произведениях Нагарджуны ключевые термины «майа», «маричи» и др. семантически близкие им, встречаются ещё в «Муламадхьямика-кариках», VII, 33-34, XXIII, 8; «Виграха-вьявартани», 13, 23, 27, 65-68; «Чатухстава», II. 14, 19; «Акутобхая», XI, 8 и др. приписываемых ему трудах.

В «Ратнавали», судя по контексту, учение о майа полифункционально. В одном случае Нагарджуна его использует явно с целью пояснить молчание всеведующего Будды относительно проблемы происхождения и гибели мира (loka – II, 8). По мнению автора, это тайна буддизма и в то же время его сердцевина (II, 9). Действительно, такого рода вопросы извечны среди буддистов. Они восходят к эпохе зарождения этой религии, о чём свидетельствуют «Брахмаджала-сутра» из «Дигха-никаи», многие места из «Маджджиманикаи» (например, I, 157; 484), что и отражено в позднем тексте «Махавьютпати», 206.

В «Ратнавали» упоминается ряд вопросов, на которые Всеведущий отвечать не стал: конечен или бесконечен, двойствен или недвойствен высший покой (sa – II, 6), названный Буддой «сделанным невыразимо» (II, x5). Ответы на такие вопросы назывались буддистами «лжеумничанием» и считались препятствиями на пути бодхисаттв. Если в палийских текстах речь идёт лишь о 10 дришти, то в «Муламадхьямика-кариках» (XXII, 12; XXV, 21; XXVII, 20) – их уже 143.

Хотя буддизм отрицательно относился к такого рода проблематике, Нагарджуна поднимает её неспроста. Согласно ему, вновь возникший интерес к этим вопросам вызван вайбхашиковской (или, иначе, хинаянской) концепцией трёх времён, трактующей нирвану как конец существования индивида сансары (РА, II, 7-8; I, 36-37). По мнению же мыслителя махаяны», «нирваной называется прекращение раздумий о бытии и небытии» I (РА, I, 42), а из «наличия покоя нирваны вовсе не следует отсутствие мира» (РА, I, 73). Отсюда полемическая задача майа-вады4 – противостоять traikalya-vada школ хинаяны: «Мир имеет природу, не описываемую доктриной трёх времён» (РА, II, 14).

Основное положение учения о майе Нагарджуна сформулировал так: «Сущность учения будд (коих неисчислимо много – РА, II, 7) состоит в понимании того, что у мира сходство с майей» (РА, II, 9). В тексте это суждение становится тезисом двух логических выводов, которыми автор стремился обосновать свою доктрину. Формально maya – объект выводов, а loka – их субъект. Силлогистическая форма обоих выводов (РА, II, 10-13) близка найяиковскому пятичленному силлогизму, хотя вторая посылка лишь подразумевается, что далеко не случайно.

В общих посылках выводов приводится знаменательный для махаянистов пример, а именно: maya-gaja. Что это? «Волшебный слон», «воображаемый слон», «слон, созданный сверхъестественной силой бодхисаттвы», «слон-наважденье», или «слон, явившийся во сне Майе – матери Шакьямуни»? По-видимому, все эти значения правомерны и зависят от уровня сознания слушателя текста.

Как показал в своём интересном исследовании Л. Гомес, чудотворство, различные сверхъестественные силы, миражи и т.п. составляют обязательный фон пути бодхисаттвы в древних махаянских сутрах. Их персонажи, «продвинутые» на этом пути, были «способны» не только создавать всевозможные миражи и иллюзорные манифестации, но и «творить» особые тела, обладавшие реальностью (bhûto-nirmana). Такого рода воззрения характерны в первую очередь для «Гандавьюхи», «Дашабхумики» и сутр цикл Праджняпарамиты. Позднее они были систематизированы в «Бодхисаттвабхуми» Майтреянатхи и Асанги (IV в.).

Ярким подтверждением признания Нагарджуной этих мифо-религиозных представлений служит строфа 23 с автокомментарием из «Виграха-вьявартани» (далее – ВВ), где он отстаивает релевантность сведения к пустотности (sunyata) всего существенного для мира обыденного и теоретического сознаний, в том числе и собственного утверждения об этом, и не считает непротиворечивым то, что пустое высказывание отрицает стол же пустое. Вот каким примером он подкрепляет свою точку зрения: «Допустим, чудесно сотворённый индивид (nirmitaka) останавливал бы другого чудесно сотворённого индивида, занимающегося каким-то делом. Или так: майа-человек, созданный творцом майи, останавливал бы другого майа-человека, созданного собственной силой майи и занятого каким-то делом, В этом случае тот чудесно сотворённый индивид, кого останавливают, – пуст. И тот, который останавливает, тоже пуст. Именно так моим, хотя и пустым высказыванием, отрицание самосущего (svabhava) всех существований (sarvabhava) обосновано...».

Строфа 27 этого же памятника и автокомментарий к ней приводят пример по аналогичному поводу, который свидетельствует, что мифические представления буддизма были общим фоном, если не сказать больше, логико-философских построений мыслителя: «Допустим, некий мужчина принял бы за действительное лжепонятие "женщина", относящееся к женщине, чьё тело чудотворно и чьё самосущее пусто; именно к ней из-за этого лжепонятия у него возникло бы вожделение. Чудотворный индивид может быть сотворён Буддой-Татхагатой или учениками (sravaka) Будды-Татхагаты, а затем он и то лжепонятие о нём могут исчезнуть благодаря могуществу Татхагаты или могуществу учеников Татхагаты...».

Здесь необходимо отметить следующее. Во-первых, само наличие такого рода примеров в сугубо философском споре Нагарджуны с вайбхашиками, где по правилам диспута в подтверждение тезиса могли приводиться только общепризнанные обеими сторонами вещи, говорит о глубоко религиозном характере философии мадхьямики. Во-вторых, использование элементов религиозного учения о майе как в идеологическом произведении, так и в философско-полемическом свидетельствует о том, что религиозные тексты служили источником Нагарджуне. В-третьих, приведённые контексты термина «майа» позволяют приоткрыть его содержание.

Пример с майей (концовка ВВ, 23) не случайно дополняет пример с нирмитакой, который в ВВ, 27 пояснён. Первый валиден только для буддистов, потому что сюжеты с «чудотворными индивидами», созданными Буддой и его учениками, относятся к священному писанию (agama), к их традиции. Упоминанием среди учеников Татхагаты только шраваков Нагарджуна указал, что он имеет в виду именно хинаянскую традицию, к которой принадлежали вайбхашики – его оппоненты.

Нирмитака (от корня nir-ma) – это порождённый сверхъестественной силой буддийских святых индивид, принимаемый за естественного всеми земными существами, не обладавшими йогическими способностями. Согласно буддийской традиции, «нирманические воплощения» в том или ином космологическом мире переживали практически все позитивные персонажи буддийской мифологии и совершали они это «ради помощи верующим». «Чудотворный индивид» – это не собственное воплощение святого, а лишь порождение последнего, созданное, разумеется, с благими целями.

В отличие от них «майа-человек» (maya-purusa), как и его «творец» (maya-kara), относятся к общеиндийскому фону религиозных представлений и не несут позитивной нагрузки. «Майа-кара» – это маг, волшебник, кудесник, но и иллюзионист, гипнотизёр и т.д., т.е. тот, кто может не только «творить» в мифах (с каким бы доверием к ним ни относиться), но и вызвать иллюзию, мираж, гипноз, галлюцинацию в действительности. «Майа-пуруша» – это фигура в такого рода иллюзорной картине или видении. В «Ратнавали» – «майа-слон».

В этой связи здесь важно отметить, что, комментируя XXII главу «Мадхьямика-карики» (далее – МК), в которой анализируется понятие «tathâgata» и оценивается как нереальное или пустое, Чандракирти (VII в.) в поддержку доводов своего учителя приводит цитату из «Аштасахасрика-праджняпарамитасутры». В ней Будда-Татхагата и его учение (dharma) сравниваются с майей и сном (svapna). Сам Нагарджуна в заключительной строфе главы пишет: «Если Татхагата имеет самосущее, то и этот мир имеет самосущее. Если Татхагата без самосущего, то и этот мир без самосущего» (МК, XXII, 16).

Тем самым основатель мадхьямики отказался различать естественные и сверхъестественные миры, на что Чандракирти заметил: «Мы никоим образом не утверждаем небытия Татхагаты [...] и всё-таки, желая описать Татхагату средствами мирообусловленной истины и прибегая к переносному смыслу (samäropa), мы говорим, что он пуст или непуст, или пуст-непуст, или не пуст и не непуст. Тот, кто стремится узнать Татхагату, прибегая к утверждениям и отрицаниям, тот никогда не познает его».

Теперь зададимся несколько другим вопросом». Какое значение из обширного семантического поля значений майа концептуально «устраивало» систему Нагарджуны? Обратимся к анализу употребления майи в упомянутых выше других текстах этого автора.

В «Мадхьямика-кариках» (МК, VII, 33-34), подводя итог долгому обсуждению сарвастивадинской доктрины трёх признаков обусловленных дхарм или частиц потока сознания, первый мадхьямик своё логическое опровержение невозможности возникновения (utpâda), пребывания (sthana) и исчезновения (bhanga) дхарм усиливает ссылкой на то, что такого рода свойства нереальны или призрачны, т.к. подобны майа, свапна (сновидению) и ( гандхарва-нагара (мифическому городу мифических существ), т.е. всему тому, что не имеет действительного происхождения и существует лишь в речах и представлениях людей. В этом смысле, очевидно, все члены подобия синонимичны.

В других местах этого текста (МК, XVII, 33 и XXIII, 8) говорится, чго омрачения (klesa), действующие телесные существа, творцы, плоды карм и дхармы пяти органов чувств суть порождения города гандхарвов, сходные с образами сновидений и галлюцинаций (marici). В «Акутобхайе» (XI, 8) речь идёт о пределах сансары, чьи состояния (bhava) уподобляются мамаричи, городу гандхарвов и отражению в зеркале (pratibimba). В «Чатухстава» (II, 13–14) мир людей (jagat) сравнивается с эхом (pratisrutkâ), a сансара, которая ни вечна, ни конечна, ни воспринимаема, ни определима, подобна сновидению и майа.

Ясно, что все перечисленные термины синонимичны майа в передаче значения нереальности, призрачности, миражности характеризуемых ими феноменов на уровне эмпирического бытия. И здесь Нагарджуна традиционен, т.к. в названных выше местах махаянских сутр эти термины – в первую очередь майа, маричи, свапна – также синонимичны именно в этих значениях.

Конкретизировать последние помогает отрывок из «Ратнавали» (РА, I, 52–56), где маричи приобретает недвусмысленное значение миража: «Предмет, едва различимый издали, отчётливо виден вблизи. Если бы мираж был водой, то почему же её не видно вблизи? Одно дело, когда этот мир как реальная сущность (yathabhuta) рассматривается издали, другое – когда он виден вблизи. Подобно миражу мир не имеет определённости (animitta). Как мираж, принимаемый за воду, не является ни водой, ни чем-то действительным, так и группы (skandha), принимаемые за духовную самость (atmaп), не являются ни самостью, ни чем-то действительным. Ecли о мираже воды некто думает, что то она, и, подойдя туда, убеждается, что той воды нет, то он глупец. Если некто думает о мире, подобном миражу, что он "есть" или что его "нет", то это – безумие (moha). Поскольку он безумен, постольку ему не освободиться».

Следовательно, майа, будучи синонимичной маричи, означает в данной системе прежде всего «мираж», создающий иллюзию действительности, и самообман, создающий иллюзию души как нетленного начала.

Уподобление махаянистами различных эмпирических и теоретических сущностей миражу, видимо, было настолько распространено во времена Нагарджуны, что вызвало отпор со стороны его оппонентов. Их критические доводы он изложил в ВВ, 13-16, а ниже (ВВ, 65-67) опроверг. Суть возражений противников мадхьямики сводилась к тому, что если любое восприятие иллюзорно, то иллюзорны и воспринимающий субъект и воспринимаемый объект. Но тогда в такой же ситуации иллюзии оказываются и те, кто отрицают восприятие с его объектом и субъектом, т.е. мадхьямики.

Ниже приводится строфа «Виграха-вьявартани» (ВВ, 13) с комментарием автора, где позиция мадхьямиков излагается устами их оппонентов: «Как тщетно в мираже (mrgatrsnâ) видят воду глупцы, столь же тщетно было бы увидеть несуществующее, которое к тому же и отрицается. [Автокомментарий: Если бы у тебя (мадхьямика) был разум, то ты бы понял (выражение: "Вода глупцов в мираже иллюзорна (mithyâ)". Чтобы устранить такого рода видение, человек, который здесь слывёт учёным, должен сказать: "Постойте, вода – это мираж". Так же и вы говорите: "У всех существований отсутствует самосущее" для того, чтобы устранить самосущее, воспринимаемое существами, в том числе и те существования, которые и без того лишены самосущего...».

Далее в строфах ВВ, 14-16 сарвастивадин возражает мадхьямику: «Но ведь если так на самом деле, то отсюда – следующая шестёрка: восприятие, воспринимаемое и воспринимающий последнее, а также отрицание, отрицаемое и отрицающий.

["Комментарий ВВ, 14] Если именно так, то у живых существ есть восприятие, есть воспринимаемое и суть воспринимающие последнее, а также есть отрицание того объекта, восприятие которого неправильно, есть и отрицаемое, коль такое восприятие может быть неправильно, суть и отрицатели этого восприятия, похожие на вас и вам подобных (т.е. на мадхьямиков. – В.А.). Вот шестёрка и доказана. В силу того, что эта шестёрка установлена достоверно, суждение: "Самосущие пусты" – не верно.

[Комментарий ВВ, 15] Чтобы избежать этой ошибки, допустим, нет восприятия, нет воспринимаемого, нет воспринимающих. Если бы так было на самом деле, то нет отрицания восприятия (суждения): "Все существования без самосущего", как нет и отрицаемого, а также отрицателей.

[Комментарий ВВ, 16] Если нет отрицания, нет отрицаемого, нет отрицателей, то все существования не отрицаются и, следовательно, есть самосущее всех существований».

Считаю уместным привести «реабилитацию» Нагарджуной применяемого мадхьямиками в доводах примера с миражем, обращённого оппонентом в свою пользу. Поскольку этот пример – по сходству, то его употребление важно и в более широком контексте, как уподобление всего мирского миражу.

Автор «Виграха-вьявартани» свой ответ сформулировал таким образом: «Ты предпринял большое исследование по поводу миража в качестве примера. Послушай же теперь основание считать этот пример релевантным» (ВВ, 65).

[Комментарий ВВ, 66] Если это восприятие воды в мираже рассматривать с точки зрения самосущего, то оно не было бы зависимо возникшим. Поскольку же восприятие возникает в зависимости и от миража, и от искажённого видения, и от направления внимания на несуществующее, постольку оно – зависимо возникшее. А так как оно зависимо возникшее, то с точки зрения самосущего оно – пусто, как то и было сказано ранее (т.е. до возражения оппонента. – В.А.).

[Комментарий ВВ, 67] Если бы это восприятие воды в мираже было в соответствии с самосущим, то кто бы его отрицал? Ибо самосущее не может быть устранено, как «жадность» огня, текучесть воды, открытость пространства. Но его (самосущего) отсутствие очевидно, поэтому восприятие и характеризуется пустым самосущим. Именно этот же метод анализа должен быть применён и в отношении остальных пяти спорных предметов (dharma), начиная с воспринимаемого и т.д. Значит, сказанное Вами: «Все существования не пусты ввиду наличия шестёрки» – недостоверно.

Следует уточнить, что в ходе рассуждений Нагарджуна прибег к сарвастивадинскому определению самосущего как природы, независимой от чего бы то ни было. Острие его критики направлено на их непоследовательность, т.к. они искали самосущее в вещах, которые по определению относительны. Эта методика показалась основателю мадхьямики столь валидной, что он и в ответе на следующий аргумент оппонента (ВВ, 68) отослал учеников-cлушателей снова к анализу примера с миражем как образцовому опровержению в полемических баталиях.

Как видно, в философии Нагарджуны понятие «миража» всячески отстаивалось. Но разрабатывалось оно прежде всего в идеологии, в чём можно убедиться, обратившись к «Ратнавали», содержащей два специальных вывода майа-вады. Вывод первый (РА, II, 9-11): 1) мир подобен миражу; 2) [мир не имеет ни начала, ни конца]; 3) например, можно увидеть рождение и смерть слона в мираже. Но с точки зрения истины (tattvena) слон миража вовсе не таков, чтобы иметь рождение и смерть; 4) так же точно возникновение и гибель мира подобны миражу; 5) с точки зрения освобождающей высшей цели (paramärthena) нельзя воспринять ни начала, ни конца.

Вывод второй (РА, II, 9, 12-13): 1) мир подобен миражу; 2) [мир не существует и не движется]; 3) например, слон миража не приходит откуда-то и не идёт куда-то. Только из-за иллюзии ума (citta-mohana-mâtratvad) он кажется существующим и движущимся; 4) так же мир, подобный миражу, не приходит откуда-то и не идёт куда-то; 5) только из-за иллюзии ума он кажется существующим и движущимся.

Данное силлогизмы найяиковские лишь по форме и количеству посылок» Вы не найдёте в них ни согласованного сопутствия, ни согласованного отсутствия (anvaya-vyatireki), ни соблюдения и закона «проникновения» (vyapti) классической индийской логики. Своё негативное отношение к теории достоверного знания (pramanavada) ньяи Нагарджуна пространно выразил в «Виграха-вьявартани» (ВВ 5-6, 30-51).-Выводы майа-вады скорее и являются издёвкой над концепцией вывода». В них «доказывается» не тезис, а вторая – предполагаемая – посылка (hetu).

И это естественно для систематики мадхьямаки. Нагарджуна не мог открыто утверждать, что мир не имеет начала и конца или не существует и не движется, поскольку это противоречило бы священному для буддистов писанию относительно «безответных вопросов» (avyàkrta-vastuni). Тем не менее он это сделал, призвав на помощь метод двух истин, который позволял ему говорить обратное фактам обыденного опыта (vyavahara – РА, II, 14), названным им в «Ратнавали» (РА, II, 12-13) «только иллюзией ума».

Учение о двух истинах – абсолютной (раraтаrthа) и относительной (samvrti) или, иначе, мирообусловленной (vyavahâra), – пожалуй, главный инструмент Нагарджуны по изменению ситуационного значения контекста, с помощью чего он легко затевал «философские игры» с мыслителями других школ и «выходил из игры» практически неуязвимым, сославшись на нерефлексируемость собственных «устоев».

Выше уже приводилась цитата из «Прасаннапады» Чандракирти по этому поводу. Но основатель мадхьямики и сам высказался об этом достаточно красноречиво: «Ведь не мы отказываемся прибегать к мирообусловленной истине и не мы отрицаем её. Мы заявляем: "Все существования пусты". Однако буддийское законоучение (dharma-desanâ) невозможно постичь, не прибегая к мирообусловленной истине» (ВВ, 28). В «Акутобхайе» (XXIV, 8-10) сказано, что мирообусловленная истина есть переживание происхождения всех феноменов и непонимание мирской иллюзии, а абсолютная истина есть видение непроисхождения всех феноменов как результат неискажённого постижения подлинной реальности святыми.

Таким образом, как бы ни был иллюзорен мир, Нагарджуна, с одной стороны, признаёт его единым вместилищем профанической, теоретической, религиозной и прочих способов мышления, а с другой – настаивает на том, что различия, существующие внутри него, относительны и теряют свой смысл в особых пустотно-медитативных состояниях ума, когда «абсолютное – просто факт пустотности» («Шуньята-саптати», 69), а в сознании нет никаких других фактов.

Состояние сознания, обратное этому, – avidyä, т.е. не-видение пустотности, взаимозависимого происхождения и подлинной реальности. Авидья и майа в мадхьямике связаны непосредственно: авидья есть именно то состояние ума, содержанием которого являются майа-объекты. Нагарджуну можно понять и так, что он «выковывает» цепочки из различных понятий, называемых ныне эпистемологическими, психологическими, онтологическими. Это – samvrti – avidyâ –mâyâ и семантически близкие им – для мирского уровня знаний и – paramärtha –vidyâ –sunyatâ и семантически близкие им понятия – для порогового уровня знаний. Хотя, по Нагарджуне, противостояние этих цепочек значимо только на уровне самврити или эмпирического сознания авидьи, тем не менее устранение их «кажущейся» противоположности возможно лишь посредством религиозно-медитативной практики буддийского пути.

Следовательно, иллюзорность мира очевидна лишь для тех, кто достиг цели этого пути – прозрения (bodhi), и отнюдь не для всех прочих. Спрашивается, вправе ли был философ Нагарджуна выдвигать положения, недостоверные для непосвящённых? Исходя из традиций индийской полемической философии можно ответить, что как философ он на то прав не имел, а сделал это как идеолог и популяризатор махаяны.

Объём понятия «maya» в системе основателя мадхьямики гораздо шире объёма понятия «loka», т.к. первый включает в себя и «jagat», и «samsara», и «bhäva», a также объёмы синонимичных с «майа» понятий. Ещё один аспект «майа» выясняется при упоминании его среди 59 проступков (dosa), которых следует избегать последователям махаяны (РА, V, 2-33, хотя Михаель Хан насчитывает 59 дошах). В «Ратнавали» (РА, V, 4) сказано: «maya iti vancanâ» или «мираж – это обман». В отношении монаха-бодхисаттвы, которому адресованы предписания и который в соответствии с буквой и духом своего посвящения уже не должен обманываться мирским, это высказывание может быть понято как предостережение «стремящимся к просветлению» не предаваться миражам других миров и «не прилипать» к многочисленным иллюзиям-видениям транс-состояний сознания.

Итак, какую же роль учение о майе, изложенное в «Ратнавали», играло в религиозной идеологии Нагарджуны? Мираж – лжевоспринятая единая (РА, И, 43) подлинная реальность (yathäbhûtyam – I, 50; II, 3, yathäbhuta –I, 53, 57, 58), марево высшего единства, на котором зиждется истина (РА, II, 35), проповедуемая «благим ко всему живому» (РА, I, 2, 27) единственно правильным учением (РА, I, 27) мадхьямиков. Мираж – это то, что скрывает подлинную реальность мира под многообразными призрачными проялениями (prapanca) (РА, I, 50).

Отсюда Нагарджуна заключает, что только тот избегнет обмана миражем, кто, опираясь на недвойственность, идёт к освобождению и совершенным знаниям подлинной действительности (РА, I, 57). По его мнению, такой истинный путь указывают не санкхьяики, не вайшешики, не джайны, не пудгалавадины, не сарвастивадины (РА, I, 61), а лишь «его собственное бессмертное учение, провозглашённое буддами» (РА, I, 62). Сущность последнего заключается в том, что «с точки зрения высшей цели нет различия между миром и нирваной (РА, I, 64)... а высший покой не является устранением мира. Именно поэтому Будда молчал относительно конца мира (РА, 1,73)».

Выше было показано, сколь велико значение майа-вады в мадхьямике и сколь широко эта концепция использовалась в сочинениях Нагарджуны. Хотя в рассмотренных текстах нет указаний на связь этой доктрины с шунья-вадой, их предназначение, надо думать, весьма близко. Японский буддолог М. Хаттори сообщает, что в ХI-й главе основного мадхьямиковского произведения на китайском языке «Та-чи-ту-лун», или «Махапраджняпарамита-упадёша», неизвестного ни индийской, ни тибетской традициям, но приписанного Кумарадживой (VI-V вв.) Нагарджуне, уподобление мира mâyâ, marici, udakacandra (луне в воде), akâsa (пространству), pratísrutha, gandharva-nagara, svapna chäyâ (тени), pratibimba и nirmäna служило объяснению пустотности феноменального существования5.

Совершенно ясно, что функцией «объяснения пустотности» далеко не исчерпывается понятие миража в мадхьямиковской идеологии. Но сколь велика в ней роль «пустоты»? В «Ратнавали» термин «sunyata» трижды встречается во второй части 4-й главы (строфы 66-100) при изложении сути махаяны как религиозной системы, претенциозно величающей себя «единым кровом» для буддистов всех сект и направлений. Именно в этих шлоках вводятся понятия о бодхисаттвах, шести парамитах, буддах-татхагатах и их великой сущности, о пустотности, широком пути прозрения и т.д. – т.е. предметы, ставшие спецификаторами «большой колесницы».

Относительно шуньяты здесь сказано: «В махаяне пустотность означает невозникновение (мысли), в других школах – (её) исчезновение. Поскольку и исчезновение, и невозникновение представляются одинаковыми с точки зрения цели, постольку и пустотность, и великая сущность Будды (buddha-mâhatmya) постижимы только разумом (yukti). Почему же мудрецы никак не могут соединить высказывания махаяны и других школ?» (РА, IV, 86-87).

Фраза достаточно туманная. Нагарджуна, видимо, хотел пояснить позицию махаяны, состоящую в том, что как бы философы ни определяли шуньяту на вербальном уровне, оснований для разногласий нет, т.к. конечная цель одна и при её достижении полюса теряют смысл, иначе – «сходятся». Кроме того, мадхьямики, будучи, диалектиками, обучавшими «недвойственности» или преодолению противоречивой природы рассудочного мышления, легко согласовывали диаметрально противоположные суждения, такие, как определения пустотности через «невозникновение» или «исчезновение». И делали они это посредством перевода дискурса из интеллектуально познаваемой сферы, где истинность зиждется на законах логики, в сферу интуитивного знания, где истинно то, что приемлемо для мадхьямаковского варианта буддийского пути освобождения, якобы удостоверенного йогическим опытом, истолкованным в писании.

По мнению Нагарджуны, суть идеи «шуньяты» вскрывается умственным усилием (yukti). Автор не объяснил, какого рода ментальные операции необходимы для уяснения его центральной доктрины. Он сделал это в 24-й главе «Муламадхьямика-карика», опровергая обвинения хинаяниста. Последний осудил шуньявадинов за то, что из их негативистских выкладок логически следует отрицание результатов духовного пути, провозглашённого Буддой, общины монахов и четырёх благородных истин (МК, XXIV, 3-4). Если же нет этих истин, то, значит, нет и самого Будды, и «трёх жемчужин» – Будды, дхармы, сангхи, – и различия между истиной и ложью (МК, XXIV, 5-6).

Своему оппоненту Нагарджуна ответил так: «По этому поводу мы говорим, что ты не понимаешь ни цели пустотности, ни пустотность саму по себе, ни её значения. Поэтому ты и мучаешься этим. Объяснение Буддой дхармы покоится на двух истинах: обусловленной мирским и абсолютной. Те, кто не знают различий между этими двумя истинами, не знают сокровенной сути учения Будды. Без опоры на обусловленную – не постигнуть абсолютную, без обретения абсолютной – не достигнуть нирваны» (МК, XXIV, 7-10).

В последующих строфах этой главы (МК, XXIV, 11-40) автор «Муламадхьямака-карики» даёт ответы на возражения сарвастивадина, используя учение о двух истинах. Вот один из них: «Мы считаем, что взаимозависимое возникновение – это пустотность. Приняв её лишь за обозначение (не обладающее самостоятельным существованием. – В.А.), поймёшь, что она и есть срединный путь madhyama-pratipat» (MK, XXIV, 18).

К такому выводу Нагарджуна приводит читателя постепенно, демонстрируя различные нюансы полемики и глубину своих расхождений с сарвастивадином. Согласно взглядам хинаяниста, имена, понятия, категории и прочее, чем конвенционально пользуются люди в повседневности (vya-vahâra), обладают внутренним содержанием, или свабхавой, что позволяет им существовать относительно самостоятельно. В противном случае пришлось бы отрицать самосущее даже у четырёх благородных истин, считает сарвастивадин (МК, XXIV, 1), т.е. святая святых буддизма.

С точки зрения шунья-вады на уровне обыденной истины, т.е. профанического и теоретического сознаний, где всё взаимозависимо, имеются лишь наименования (prajnapti) без какой бы то ни было внутренней сути. Термин «шуньята» здесь тоже не обладает никаким реальным содержанием, Именно такое отношение к фактам эмпирического опыта является срединным путём, провозглашённым Буддой (МК, XXIV, 18). Четыре благородные истины не суть истины обыденного бытия, где ими пользоваться – всё равно что хватать змею за хвост (МК, XXIV, 11). Они истинны лишь для мудреца, проникшего в глубины учения Будды.

Таким образом, при изложении шунья-вады Нагарджуна не прибегал к майа-ваде, как и наоборот. По своему месту в его системе идея пустотности структурно связана с пратитья-самутпадой и мадхьяма-пратипат, занимая промежуточное положение при переходе от критики теорий причинности к сотериологии махаяны. Не случайно первый мадхьямик в буддийском наследии особо выделил три названных идеи. Так, «Виграха-вьявартани» он закончил следующими словами: «Я преклоняюсь пред несравненным Буддой, учившим, что пустотность, взаимозависимое возникновение и срединный путь – единозначны (eka-artha)».

В «Ратнавали» о сопоставлении шунья-вады и майа-вады можно судить по приводимой автором классификации видов агамы, или священного писания буддистов. Как известно, в сутрах Будда просвещал своих учеников и мирян дифференцированно в зависимости от возможностей сознания слушателей. Нагарджуна об этом писал: «Некоторым он проповедовал учение о том, как им освободиться от тяжести проступков (pâpa), некоторым – о цели достижения добродетели, некоторым – об опоре на двойственность (или умении различать. – В.А.). Отдельным же лицам /он проповедовал учение/, не опирающееся на двойственность, таинственное и внушающее страх. И лишь единицам – [учение], сердцевиной которого является пустота и сострадание, а результатом применения (sâdhana) – прозрение (hodhi)» (РА, IV, 95-96).

По Нагарджуне, именно майа-вада учит устраняться от противоречивой двойственности различительного знания, не бояться таинственного и страшного. Значит, учение о мирском существовании как о мираже подлинной реальности, занимая четвёртое место в классификации буддийских проповедей, непосредственно предваряет занятия религиозным психотренингом по обретению умом состояния пустотности или «невозникновения мыслей» и беспредельной сострадательности. В свою очередь, шунья-вада как обучение конечному, «освобождающему» знанию является последним, чем может и должен заниматься махаянист в земной юдоли.

Если говорить о шунья-ваде как философской теории мадхьямиков, состоящей в деструкции категорий и метафизических концепции идейных противников путём демонстрации логической противоречивости их положений и сведения последних к абсурду, то нельзя не увидеть сходства её задач с задачами майа-вады. Оба учения предназначались для устранения сложившихся представлений, для разрушения ментальной картины мира до такой степени, чтобы мыслей об окружающей нас действительности даже не возникало в условиях духовного пути или при намерении совершенствоваться по-буддийски.

Всё-таки, несмотря на общность целей и задач, идеологическая доктрина майи и философская шуньяты тем не менее резко отличаются по содержанию, методу и области применения. Если майа-вада доказывает, что взгляды на происхождение, гибель, существование мира, атмана, составных частей личности и т.д. суть иллюзии, призраки, мнительность, самообман и т.п., то шунья-вада доказывает, что концепции причины и следствия, времени, движения и покоя, частиц потока сознания, самосущего, атмана и т.д. являются самопротиворечивыми, теоретически недостоверными с точки зрения логики рассудка.

Если познавательные приёмы майа-вады – уподобление, отождествление и сравнение, то шунья-вада Нагарджуны как философская теория покоится на методах catuh-koti, vitanda и prasanga6. Первый состоит в логическом анализе предмета, рассматриваемого с четырёх позиций, условно называемых альтернативами «это есть», «этого нет», «это есть и нет», «это ни есть, ни нет»7. Второй метод заключался в том, чтобы мадхьямик, опровергая, высмеивая, критикуя любую точку зрения, не создавал собственной метафизической концепции. Метод прасанга – это метод сведения к абсурду аргументов идейного противника.

Если майа-вада, воссозданная Нагарджуной, предназначалась способствовать обращению в буддизм махаяны царя, а вместе с ним и его подданных, то шунья-вада использовалась в философской полемике с теоретиками других школ мысли. Всё это даёт основание говорить, что два учения мадхьямики – продукты разных типов умственной деятельности. То же самое, видимо, можно сказать и о сопоставлении майа-вады с шунья-вадой как сотериологической доктриной.

Следует упомянуть и о генетических истоках обоих учений. Идея пустотности и связанные с ней представления целиком принадлежат буддийской традиции, развившейся уже в махаяне. В то время как майа –одна из древнейших идеологем индийской культуры мысли. Возникнув ещё в ведическую эпоху (Ригведа, I, 159, 4; III, 38, 7; VI, 47, 8; IX, 83, 3; X, 54, 2 и др.), эта идея, а вместе с ней и поле значений термина «майа» обогащались содержательно и соотносились с другими ключевыми принципами мировоззрения индийцев в последующие исторические периоды (см.: Шветашватара-уп., I, 10; IV, 1, 9. 10, Прашна-уп., I, 16, Бхагавадгита, IV, 6; VII, 14, 15, 17, 25; XVIII, 61, Брахма-сутра, III, 2, 3 и др.). Важность идеи, широта поля значений «майа», а также авторитет текстов, в которых фигурировал данный термин, очевидно, явились причинами концептуализации его идейного содержания ведантистом Гаудападой (V в.) (см.: Мандукья-карика, I, 16, II, 12-19; III, 19, 24; 27 и др.). Безусловно, свою крайнюю доктринальную форму рассматриваемая идеологема приобрела в адвайта-веданте Шанкары (IXв.) (см.: Брахмасутра-шанкара-бхашья, II, 19, а также II, 1, 14 и др.). Здесь она приобрела характер отличительной черты философской системы.

Конечно, в условиях взаимообогащающего соперничества индийских систем мысли на майа-ваду веданты не могла не оказать влияния её махаянская трактовка. О месте этой идеологемы в литературе ранней Праджняпарамиты говорилось выше. Для Нагарджуны двойной авторитет майа-вады, видимо, имел особое значение, т.к. апелляция к традиции – решающий довод идеологических систем. Кроме того, это облегчало популяризацию махаяны в ареале брахманистской культуры.

Итак, учение о мирском существовании как о мираже гласит, что феноменальный мир обитания существ есть не что иное, как игра иллюзий, заблуждений, обманов и т.д., создающих призрачную дымку над настоящим, истинным, единым бытием. Причём эта дымка – плод чувственно-мыслительной деятельности сознания индивидов. Этот аспект учения Нагарджуны отражён в «Мадхьямика-кариках» как звено-посредник между майа-вадой и шунья-вадой: «Просветлённый говорил, что обманчивые элементы (или частицы потока сознания – mosa-dharma) являются иллюзорными. Все ментальные образования (samskara) обманчивы, значит, они иллюзорны. Если элементы обманчивы, то что же их делает обманчивыми? На этом примере Просветлённый объяснял значение пустотности (МК, XIII, 1-2)... Мудрые говорили, что пустотность (или природа подлинной реальности) есть устранение всех взглядов drsti). Однако считается, что те, кто прилипли к идее пустотности, неисправимы» (МК, XIII, 8).

В рамках теоретико-полемической философии Нагарджуна оставался принципиальным противником концептуализованных описаний нирванического состояния, которое вне условностей и различий рассудочно-постижимой действительности. В философии мадхьямик мог либо отвергнуть чужие определения, либо сослаться на трактовку проблемы в священном писании. В последнем она – знание для посвящённых, толкуемое или метафорически, или как средство (upâya) обретения состояния сознания. Оба эти варианта явствуют из вышеприведённой цитаты. Есть ещё и знание, считающееся несообщаемым, на вопросы о котором Будда отвечал молчанием .

В идеологии же другие «законы жанра», здесь мадхьямик не вправе отказываться от рассуждений и споров о том, каким должно быть Единое. В «Ратнавали» (РА, I, 63) Нагарджуна спрашивает: «Каков же в действительности мир, если отвлечься от теории трёх временных стадий?» И тут же отвечает: «С точки зрения подлинной реальности мир и нирвана в равной мере не появляются, не пребывают и не исчезают. Рассуждая логически, разве есть между ними различие? С точки зрения подлинной реальности если нет пребывания, то нет ни возникновения, ни исчезновения. Тогда с точки зрения логики разве (можно считать нечто) возникающим, пребывающим и исчезающим? Если всё постоянно изменяется, то возможно ли неизменное (букв.: немгновенное) состояние? Если не изменяется, то разве возможно логически обратное состояние? Если бы нечто было моментально-изменчивым, оно бы исчезало полностью или частично. Но оба случая ненаблюдаемы и противоречивы в силу того, что такое нечто необоснованно. Если бы всё было мгновенным, разве наступала бы старость? Если бы всё было немгновенным, разве в силу неизменности наступала бы старость? Поскольку мгновение имеет конец, постольку оно должно иметь начало и середину. Из тройственной природы мгновения следует, что мир не пребывает мгновение. Ибо любое начало, середина, конец, в свою очередь – разложимо подобно мгновению. Следовательно, нельзя быть самостоятельно началом, серединой или концом, а только в зависимости от другого. Единое не является состоящим из множества частей, и в то же время нет ничего несоставного. Однако без единого нет множественного, как и без небытия – нет бытия» (РА, I, 64-71).

Как было показано выше, в системе мадхьямики указание на зависимость чего бы то ни было означает отсутствие внутренней природы или свабхавы. Согласно Нагарджуне, мгновение сарвастивадинов лишено самосущего, оно – nihsvabhäva,оно пусто. Поясняя свою трактовку реальности, автор не случайно сбился на критику положений оппонентов. Напротив, это симптоматично, т.к. пояснять, излагать позитивно ему крайне сложно, потому что он отказался практически от всего понятийного аппарата индийской философии. Его разъяснения – это прежде всего демонстрация трудностей логического дискурса в столь исключительно важной проблеме.

Собственно говоря, выразить её вербально довольно трудно прежде всего для Нагарджуны, возведшего в философский принцип развенчание такого рода попыток и самих теоретических средств познания, не ведущих к достижению религиозной цели. По-видимому, это и показывает специфику идеологии, коль она заставляла даже мадхьямика создавать учение, отвечающее на вопросы как о природе чувственного мира, так и о природе умопостигаемого бытия.

Первым шагом Нагарджуны по созданию такой системы идеологии было отождествление мира с миражем, т.е. превращение чувственно данной конкретности в иллюзорную. Вторым шагом – отождествление мира и нирваны или изменчивого и неизменного. Такое решение проблемы резко отличало махаяну от хинаяны. Согласно онтологии последней, мир состоит из определённых потоков причинно обусловленных элементарных психофизических состояний (samskrta-dharma), меняющихся моментально, а нирвана – из причинно не обусловленных (asamskrto-dharma), останавливающих те потоки. Поток хинаянистов – это множество единичных мгновей (ksana).

В приведённом пассаже из «Ратнавали» задача автора – показать, что понятие об этих вспыхивающе-гаснущих единицах сознания на поверку оказалось ошибочным: каждый момент продолжает делиться на составные части, что ведёт познание к регрессу в бесконечность. Значит, никакого предела делимости мгновений нет, из чего Нагарджуна сделал вывод, что любое мгновение не определимо само по себе и не является ни единым, ни множественным.

Для мадхьямика наличие пары противоположностей – уже зависимость, возможность для «опустошения» обеих сторон двоицы. И через такое развенчание логической достоверности категорий своих оппонентов он приводит читателя к пониманию его положений. Негативистские методы шунья-вадина – это тоже способ демонстрации взглядов на подлинную реальность. На уровне конвенциональной истины она выражается через обнаружение противоречивости и абсурдности понятий, высказываний, мнений. На уровне абсолютной истины мадхьямик предлагает сделать своего рода мыслительный скачок, состоящий в умении «снимать» противоречия и «насыщать» сознание относительностью любых категорий рассудка. Эти операции Нагарджуны выглядят похожими на диалектические процедуры в гегелевской систематике.

Автор приходит к следующему выводу: «Небытие возможно лишь как противопоставление или уничтожение бытия. Но разве противопоставление или уничтожение возможны, когда не существует то, что должно быть [подвергнуто этим операциям]. Таким образом, с точки зрения логики из наличия покоя-нирваны вовсе не следует отсутствие мира. Вот почему Будда-Победитель молчал относительно того, конечен ли мир» (РА, Í, 72-73).

Такая идеологическая позиция на первый взгляд создаёт дополнительные трудности в сфере религии. Спрашивается, отчего же тогда освобождаться, если мир и есть нирвана? В чём состоит религиозный путь? Как жить, если не верно, что есть существование, и не верно, что его нет? Как мыслить, если всякое различительное знание истинно лишь условно, как, к примеру, условны понятия причинно-следственных отношений (РА, I, 46-50), кои суть буддийская онтология в хинаяне?

По мнению Нагарджуны, беспокойство мысли – главный источник питания для невежественного сознания, а также – основное препятствие в познании абсолютных истин. Эти идеи выражены автором позитивно: «Когда есть подлинное знание (jnâna) и спокойствие (sânta) по поводу бытия и небытия, тогда преодолеваются и зло (pâpa), и добро (punva). Вот почему это называется мудрым освобождением (moksa) от дурных и благих перерождений» (РА, I, 45).

Таким образом, те, казалось бы, трудности религиозного порядка, которые возникли у Нагарджуны при построении его системы идеологии, обращены им в побудительные мотивы религиозной практики. Судя по всему, основатель мадхьямики нарочно усугублял конфликты рассудочного порядка и обострял диалектические противоречия в познании, чтобы создавать конфессиональные предпосылки для религиозного тренинга верующих. Все рассуждения основателя первой махаянской философской школы о мире, единой подлинной реальности и т.п. так или иначе сводятся к задаче спасения страдающего сознания индивида от уз сансары. Это движущая сила Нагарджуновой идеологизации8.

Глубоко заблуждается тот, кто интерпретирует мадхьямиковские термины «loka», «yathabhuta», «nirvâna» и др. как понятия субстанционального содержания. Его «мир» без конца, начала и середины имеет лишь малое отношение к физическому миру, к миру обитания людей или космосу. В индийской культурной традиции, на почве которой появилась махаяна, такого рода предметы рассматривались в связи с космологической тематикой, насыщенной мифическими представлениями. В нагарджунистcких сочинениях речь главным образом идёт о совершенно другом мире, а именно о мире отдельного человеческого сознания в связи с его умственной деятельностью. Поэтому уточнением упомянутых понятий мог бы служить термин-квантор «состояние»: «состояние мирского сознания» (лока), «состояние подлинной реальности» (ятхабхута), «состояние затухания мышления» (нирвана) и т.д.

Подтверждением сказанному может служить уже приводимое выше определение: «Ведь не верно, что нирвана есть небытие (abhâva). Но каково же её бытие (bhavatâ)? Прекращение раздумий (parâmarsa) о бытии и небытии называется нирваной» (РА, I, 42). В данном контексте термины «бхава» и «абхава» явно не онтологического порядка. По-моему, их должно трактовать как присутствие сознания и его отсутствие, В таком случае «нирвана» означает наличие неразмышляющего, не дискурсивного сознания или, как пишут буддисты, неомрачённого, избавленного от клёш и аваран сознания, т.е. сознания без эмоционального и интеллектуального содержания. Возможно ли такое сознание – это уже другой вопрос.

Изучение идеологии Нагарджуны под углом зрения майа-вады помогло не только осветить некоторые сложные аспекты его учения, но и обнаружить системный параллелизм идеологического учения о мираже феноменальной действительности и философско-теоретического учения о пустотности. Как было показано, они оба имели двойное предназначение: с одной стороны, являлись критикой эмпирического взгляда на мир и категории причинности индийских философских школ, а с другой – стали пропедевтикой буддийской доктрины освобождения в раннемахаянском варианте.

Методологически оказалось плодотворным при исследовании мадхьямики выделять идеологическую, философскую и религиозные структуры в единой системе знания. Для читателя, не воспитанного в восточных традициях, закономерно спросить: какова же природа нашего земного мира, являющегося, согласно Нагарджуне, миражем? Значит ли, что он идеален? Значит ли это, что мир – это волшебство всемогущего Будды?

Прежде всего отметим, что креационистские концепции творения и творца мирозданья, которым следуют представители некоторых раннеиндуистских школ мысли, Нагарджуна отрицал последовательно и неизменно9. Вслед за ним такого рода опровержения стали традиционными в сочинениях махаянских авторов. В отличие от некоторых современных миссионеров буддизма на Запад, следующих ойкуменическим идеям, древние буддисты в основу своих религиозно-философских построений положили учение о взаимозависимом происхождении, которое не оставляло места для концепций о божественном происхождении мира или его обитателей, как и о нетленной первопричине или «перводвигателе» Вселенной.



Для Нагарджуны миражем является лишь мир представлений, идей, догм как профанического, так и теоретического сознания. А наш земной мир, т.е. сфера непосредственной жизни и эмпирического опыта в его нерефлексированном модусе, и есть та единственная и подлинная реальность. Религиозная задача состоит в научении верующих жить этой простой непосредственной жизнью. Будучи единым, по определению мадхьямика, этот мир не может быть назван ни идеальным, ни материальным, поскольку он лишь тогда подлинен, когда находится вне полярной двойственности рассудка.

Примечания.


  1. Здесь не будут рассматриваться такие сложнейшие проблемы буддологии, как: число Нагарджун в буддийской истории, когда они жили и какие из приписываемых ему текстов или их частей написаны автором «Муламадхьямика-карики» – трактата, традиционно принимаемого за точку отсчёта шкалы мадхьямиков. К сожалению, нагаржуноведение недалеко продвинулось в решении этих проблем после выхода в свет клиг В. Васильева «Буддизм, его догматы, история и литература». Ч, I, СПб. , 1857, с. 118-120, 212-214 и др., в которой автор пришёл к следующему выводу: «Поэтому мы должны заключить, что имя Нагарджуны в отдельности от частного, носимого одним лицом, есть ещё нарицательное для всех лиц, участвовавших в редакции книг Махаяны» (Васильев, Буддизм, С. 132).

  2. H.B. Самозванцева любезно сообщила автору, что, согласно китайским паломникам, Удайана располагалась в Северной Индии рядом с Гандхарой: Фа Сянь транслитерирует «Udayana» как «Ucjan», а Сюань Цзан – как «Ucjanna».

  3. Dayal Har. The Bodhisattva Doctríne in Buddhist Sanskrit Literature. L., 1932, c. 133-134: «Этот порядок вопросов отличается от палийского, в число 10 выросло до 14 из-за обсуждения вечности и бесконечности универса в четырёх положениях. Нагарджуна и Чандракирти попытались доказать, что такие теории нужно считать антиномиями, т.к. они кончаются логическими абсурдами, и как позитивные, так и негативные решения могут быть оправданны. Применив учение шуньяты и пратитья-самутпады, они показали, что глупо и невыгодно обсуждать эти проблемы. Поскольку Татхагата в действительности пуст по природе (svabhâva-sûnya), он не может быть назван существующим или стать несуществующим после смерти. Поскольку универс имеет лишь условное и феноменальное существование, постольку он не может быть назван вечным или невечным, конечным или бесконечным. Любое из таких мнений, принятых бодхисаттвой, препятствует его развитию. Они свойственны лишь глупым еретикам-небуддистам («Ланкаватара", 114; "Дивья-авадана", 164), а мудрые буддисты утверждают великий покой».

  4. Vada (санскр.) – «учение, теория, доктрина» и т.д.

  5. Интересно отметить, что в девятой главе «Бодхичарья-аватары» Шантидэвы (VII в.) мадхьямиковская позиция сначала (строфы 2–31) излагается посредством майа-вады и учения о двух истинах, затем (32-56) – шунья-вады, а в дальнейшем автор прибегает то к майа (100, 143-144), то к шунья (139, 152), которые, однако, нигде не отождествляются. Случайно ли это? См.: Bodhicaryavatara. Biblioteca lndica. Calcutta, 1960, № 280.

  6. Здесь не упоминаются логические законы противоречия и исключённого третьего обязательные для любой рассудочной формы знания.

  7. Р.Робинсон толкует чатух-коти как тетралемму: леммы образуют восходящий ряд, в котором каждая, за исключением первой, занимает контрпозицию по отношению к предшествующей. Он видит в этом диалектическую прогрессию: каждая лемма отрицает и отменяет свою предшественницу и аргумент в целом движется к отрицанию в четвёртой лемме. См.: Robinson R.H. Early Madhyamika in India and China, c. 56.

  8. В религиозной теоретической философии этот момент далеко не главный. В древней и средневековой Индии теоретическая философия была преимущественно полемической. Её творцы руководствовались прежде всего задачами соперничества с другими школами мысли. Философские споры – отличительная черта зрелой стадии индийского буддизма (V–XII вв.), когда философский диспут занял прочное место крупного события научного, общественного и религиозного значения. Буддийские университеты-монастыри того времени готовили в первую очередь диспутантов, т.е. лиц, знающих до тонкостей идеологические системы противников, умеющих логически мыслить, опровергать чужие мнения и отстаивать собственные. Рационалистическая тенденция полемики способствовала возникновению и развитию буддийской логики. Именно в этот период буддийская философия обогатилась теоретическими методами познания, позволившими её представителям дискутировать не только относительно комплекса религиозных догм, но и по проблемам онтологии, эпистемологии, сотериологии.

  9. Тибетская традиция приписывает Нагарджуне трактат «Опровержение идеи творения мира Ишварой и идеи единотворчества Вишну». См.: Щербатской Ф.И. Буддийский философ о единобожии. – ЗВОРАО. Т. XVI, вып. I, СПб., 1904, с. 58-74; Чатто-падхъяя Д. Индийский атеизм. М.,« 1973, с. 114-122; Андросов В.П. Вклад Нагарджуны в концепцию ниришвара. – Древняя Индия. Язык. Культура. Текст. М., 1985, с. 156-171. Китайская традиция приписывает Нагарджуне трактат «Двадаша-мукха-шастра», X глава которого посвящена буддийскому опровержению идеи бога-творца или ниришвара-ваде. Другие материалы по данной теме в буддизме см.: Андросов В.П. Опровержение идеи бога-Творца древнебуддийскими мыслителями (переводы из «Абхидхармакоши», «Бодхичарьяаватары», «Таттвасанграхи»). – Религии мира. 1985. М., 1986, с 235-256.


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница