Наши ученики учат нас. Наши создания создают



страница1/10
Дата22.04.2016
Размер2.31 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Мои дорогие дети.

Наши ученики учат нас. Наши создания создают


нас… Как нас воспитывают дети! Как нас

воспитывают животные!.. Мы живем в потоке

всеохватывающей взаимности, неисследимо

в него вовлеченные…

( Мартин Бубер )


Эта книга – о том, чему учитель может научиться у детей. О том, что дети могут дать учителю. О том, как – с помощью детей - стать Настоящим Педагогом.

Мой опыт убедил меня в том, что Настоящий Педагог – это и тот, кто много дает детям, и тот, кому дети много дают. Настоящий Педагог умеет учиться у детей. Тем более, что в нашей школе, собственно говоря, больше учиться и не у кого.

По форме эта книга – документальная беллетристика. По содержанию – чисто-педагогическая вещь, написанная педагогом для педагогов.

То, что происходило и происходит между мной и моими учениками, всегда казалось мне увлекательным и драматичным. Надеюсь, мои читатели хотя бы в какой-то мере смогут разделить это мнение.

. . .

Мой «Шестой-В».
Самое главное для учителя, когда он берет новый класс, - побыстрее познакомиться с детьми. Поэтому, узнав, что мне дают 6-й класс (их учительница, Ольга Николаевна, уходит в декрет), я пошел к ним на урок.

Ольга Николаевна, молодая миловидная женщина, урок вела очень благодушно. Класс развлекался: Андрей кривлялся и выдавал «остроумные» реплики; Ваня, попросившись выйти, уточнил, что направляется «в туалэт», что, конечно, вызвало в классе приступ веселья. Было шумно, безалаберно; некоторые дети постоянно напрашивались на ответ, но я не мог запомнить их имен: учительница их не называла. Другие – большинство – весь урок отмалчивались. Но увидел я и умные красивые лица; в репликах с места, пусть и ехидно-нагловатых, проблескивало настоящее остроумие; захлебывающиеся ответы (побыстрей все сказать, чтоб не перебили!) были дельные, язык часто неплохой. И как-то сразу они мне понравились.

Я уверен, что это тоже элемент педагогического мастерства. Нельзя работать с детьми, если они тебе не нравятся. Но умение разглядеть за маской обычной детской самозащиты, разболтанности, невоспитанности то, что внушает симпатию, приходит не сразу. Этому нужно учиться, иногда – долгие годы.

На первых моих уроках продолжался, просто по инерции, «ольги-николаевнин» балдеж. Дети не умеют переключаться сразу: кабинет тот же, урок тот же, - автоматически срабатывают прежние стереотипы поведения. Но я не обращал на это никакого внимания, ни разу не сделал никому замечания. Я знакомился с детьми, всматривался в них: вот эта очень уверена в себе, любит отвечать, умна, но лицо холеное, надменное, держится особняком. Та импульсивна, эта робкая, а вот тот мальчик явно не из интеллигентов: как скажет, так хоть всех святых выноси. Я накапливал наблюдения. И все это время их довольно-таки неприличное поведение не получало с моей стороны никакого подкрепления: я просто не замечал всего этого. Не делал вид, что не замечаю: действительно не замечал. Разговаривал с ними так, как привык за долгие годы: уважительно, с симпатией, как со взрослыми людьми. Если нужно было, повторял два-три раза (в классе было шумно).

Я знал: это пройдет. И поэтому спокойно ждал.

После третьего или четвертого моего урока с ними – дети уже ушли – в кабинет заглянула соседка, пожилая учительница, поздоровалась и сказала, улыбаясь: « Я удивляюсь, как вы с ними так спокойно, выдержанно! Я тут за стеной – все слышу. Один блеет, другой мяукает, третий кукарекает, - а вы даже голоса не повысите… Нет, я так не могу: я сначала наору, наведу порядок, а уж потом можно работать!» Я только улыбнулся и ничего не ответил.

Да, это у нас распространенный «метод». Но ведь это значит с самого начала разрушить мостик человечности, по которому только и можно дойти до их душ и сердец. И как же потом воспитывать?

Впрочем, наши учителя не воспитывают, они «работают»: проводят уроки. Поэтому класс нужно сначала забить, чтобы все живое молчало, и тогда уж спокойно «работать»!

Нет, мне моя человеческая связь с детьми дороже. Да и порядка у меня уже через месяц было больше чем достаточно, притом, что я пальцем о палец не ударил ради его наведения.

. . .


Оля у нас самая маленькая в классе. Лицо у нее странное: как у взрослой женщины. В детских лицах есть непосредственная эмоциональность, радость жизни, оттого они такие милые, симпатичные. Оля же сосредоточена, напряжена: ни следа детского в этом лице – и порой становится не по себе: крошечная девочка, эти маленькие ручки, косичка, воротничок – и это лицо!

«Ребенок – рентгеновский снимок семьи», - сказал А.С.Макаренко. Еще не зная ничего о семье Оли, я уже был уверен: там что-то не в порядке.

У Оли блестящие способности, прекрасная память: она вызубривает учебники слово в слово, жутко грамотная, - но мыслит стандартно, робко. Если пишет творческую работу, даже самую простую, раз десять подойдет ко мне и с маниакальной настойчивостью спрашивает: «А вот так можно сказать? А так можно написать?» Она вся в пятерках (жуткое сравнение: облеплена «пятерками», как покойник мухами), но каждой новой «пятерки» жаждет так, будто никогда их не получала.

На все вопросы учителя Оля хочет отвечать сама: ей мучительно тяжело вынести, когда спрашивают не ее. Если все-таки отвечает другой, она его зло язвит – зависть: не я в центре внимания, а другой!

Дети редко поднимают руку как положено: нужно же, чтобы учитель заметил! – но Оля всех переплюнула: она попросту встает за партой с высоко поднятой рукой. Я шутил: «Ты к потолку приклеишься!» Была такая опасность!

Оля – «врединка» (это я ее так зову, конечно, про себя): следит за речью учителя и одноклассников, за всеми записями на доске, и стоит кому-то допустить хоть крошечную ошибочку, она злорадно поправляет. И ей это доставляет большое удовольствие! Этот ребенок – настоящий монстр: не пропускает ни одной нашей ошибки или описки.

Давно убедился: самые трудные дети в школе – т.н. «примерные» ученики.

. . .


Оля не единственный в нашем классе ребенок с больной душой.

Даша – тоже очень умная, даже талантливая девочка, пишет оригинальные стихи. Но на лице ее, худеньком, бледненьком, всегда несчастное испуганное выражение. Она тоже очень одинока, в том числе в своем классе. Есть такой термин – коэффициент изолированности: и Оля, и Даша в начале года входили в этот коэффициент.

Дашина мама – продюссер на телевидении; отец руководит рок-ансамблем. Впрочем, не отец – отчим. С отцом Даши мать разошлась.

С мамой же я познакомился вот при каких обстоятельствах.

В начале года мне хотелось поговорить с дашиной «классной дамой», но «поймать» ее я не смог и передал ей записку, в которой выразил свое беспокойство по поводу дашиных проблем. Классный руководитель – молодая учительница – зачем-то прочла эту записку маме, к тому же по телефону. И мама пришла в школу: объясняться со мной.

Это высокая сильная молодая женщина. Она прекрасно одета и была бы красива, если бы не надменно-жесткое холодное выражение лица. Мою записку она поняла так: я критикую ее родительские достижения и распространяю о ней клевету. Разговаривала она хамски, явно стремясь унизить зарвавшегося учителишку; меня не слушала; объяснила, что если ей будет нужно, она заплатит психологу, чтобы он проконсультировал ее дочь; хвасталась тем, как она много денег тратит на лечение дочери и уход за ней (Даша очень больная девочка). Я решил прекратить этот бесполезный разговор, но оказалось, что моя собеседница еще не удовлетворена: она стала кричать, оскорбляя меня, когда же я вышел из кабинета, хватала меня за руки, потом погналась за мной по лестнице, осыпая оскорблениями. Но я неожиданно для нее прошел прямо в кабинет директора: она мгновенно успокоилась. С директором разговаривала совсем не так, как со мной; я сидел напротив, смотрел на нее и думал о Даше: «Бедная девочка!»

К сожалению, я сам однажды чуть не поссорился с Дашей. Это было в самом начале года, когда я ее еще толком не знал. Мы писали самостоятельную работу. Во время такой работы нельзя ни с кем разговаривать, если же кто-то нарушает это правило, я имею право забрать работу и поставить оценку за то, что сделано на тот момент. И вот Даша одна из первых нарушила этот запрет, и я счел нужным применить закон во всей строгости: забрал у нее работу.

Какое у нее было лицо! Смесь боли и ненависти! Даша девочка, может быть, и не особенно красивая, но лицо у нее доброе и умное – а тут! Когда же я отдал ей тетрадь, она вернула ее мне с запиской: «Я вас НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!» Я перевернул эту жалкую бумажку и написал на обороте: «А я, наоборот, к Тебе очень хорошо отношусь». И вложил обратно в тетрадь.

На следующий день Даша, войдя в класс, со мной не поздоровалась, но прочитав мой «ответ», она растерялась. Сидела потерянная, несчастная, и, конечно, вызывала у меня огромную жалость. Но – шел урок. А на перемене Даша, дождавшись, пока все выйдут, подошла ко мне извиняться. Но эмоциональный след после этого случая сохранялся еще долго: счастливый быстро забывает обиду, несчастный переживает ее болезненно и долго, хотя обида может быть по сути пустяковой: так пьянице достаточно рюмки водки, чтобы опьянеть.

Даша тянулась ко мне, я это ясно видел. Очень старалась на уроках. Стала таскать мне книги из своей домашней библиотеки. И в то же время она меня боялась. Даже не из-за того случая, а вообще: несчастные одинокие дети тянутся к взрослым, в глубине души надеясь, что кто-нибудь даст им то, чего они лишены, - но одновременно они боятся сближения, потому что их душа как обнаженная рана, любое прикосновение к ней вызывает боль.

И мне нужно было все время быть начеку, чтобы ее опять чем-нибудь не обидеть, не оттолкнуть, чтобы быть с ней по возможности ласковым и одновременно не внушить ложную надежду: ведь на самом деле заменить ей родителей я не могу. Я учитель: сегодня работаю с этим классом, завтра нет. А если она сильно привяжется ко мне, мой уход для нее станет тяжелейшей душевной травмой.

В общем, мои отношения с Дашей – это как ходьба по проволоке в 10 метрах от земли без страховки.

Но больше всего меня занимало все же не это. Я хотел, чтобы Даша нашла себя в своем классе, чтобы ее приняли и полюбили. Как же это сделать?

. . .


В числе «изолированных» поначалу был и Жора. Наш класс девичий: девочек у нас гораздо больше, чем мальчиков. А Жора постоянно жестоко обижал девочек, и они его терпеть не могли.

Жора симпатичный и неглупый мальчишка, но родители его живут в другой стране, а он здесь, в России, с бабушкой и дедушкой. Они хорошие люди, и все-таки боль у него в душе очень сильна.

Вот как было в начале года. Идет один из первых уроков литературы. Тамара в нем участия не принимает: играет фишками. Так бывает: новый учитель, а у некоторых детей низкий порог психической выносливости: все непривычное, новое им трудно, - чтобы свыкнуться, нужно как-то себя успокоить любимым привычным занятием: успокоится – и тогда включится в работу. Так что игра фишками на уроке в данном случае не нарушение дисциплины, а само-психотерапия. Поэтому я Тамаре ничего и не говорил и оказался прав: как выяснилось, она обожает стихи, артистична, эмоциональна и на уроках литературы стала одной из главных «звезд». Но это потом.

А пока Тамара на меня не смотрит, не слушает и играет фишками. Жора сначала пытается на нее наябедничать: это мальчик – на девочку! Видя, что я на него не обращаю внимания, он сбрасывает часть фишек на пол. Ссора. Но так как я опять не обнаруживаю желания вмешаться, Тамара подбирает фишки сама, однако Жора наступает на одну из них ногой, потом хватает ее и рвет.

На перемене – скандал. Тамара плачет. Жору девочки не выпускают из класса. Мне приходится вмешаться, но с Жорой разговаривать бесполезно: он во всем прав, фишки валялись на полу сами по себе, значит, каждый мог их взять, а порвал он ее… чтобы мусор на полу не валялся!

Вот другая сценка с его участием.

Жора вошел в класс минут через 5 после звонка. У нас это не запрещено, но самостоятельные работы (обычно минут на 5-7) пишутся всегда именно в начале урока, так было и в тот день. Убедившись, что он уже ничего не успевает, Жора в раздражении хватает свою парту и двигает – даже,скорее, бросает – с такой силой, что она больно бьет по спинам сидящих впереди девочек. Те возмущены: «Ты что, сумасшедший?!» Я смотрю на это с грустью, но ничего не говорю Жоре: я уже знаю, что это бесполезно. Ему больно и поэтому он делает больно другим. Но ведь детям этого пока не объяснишь.

Жора часто остается после уроков поговорить со мной. У него потребность в старшем друге, близком взрослом, и, видимо, именно мужчине. Его все интересует: мои родители, мои увлечения, даже мои часы и моя сумка. После уроков это интеллигентный и вежливый ребенок. А на уроке, при всех, он опять ехидничает, кривляется, всех задирает.

Что мне делать с Жорой? Как помочь ему?

. . .


Тамара – армянка. Она жизнерадостная и счастливая, но болезненно самолюбивая девочка: стремится быть первой, хочет показать себя. И еще: Тамара часто плачет. Ее легко обидеть, и обиду она переживает бурно, тяжело, хотя и быстро отходит.

Признаться, поначалу такая ранимость меня удивляла: счастливые дети не очень чувствительны к обидам, довольно устойчивы эмоционально. А Тамара – счастливый ребенок: ее любят родители, у нее есть младшая сестра.

И вот однажды, когда ее в очередной раз чем-то задел Жора и она горько плакала, уткнувшись лицом в сложенные руки, захлебываясь, вздрагивая, а я подошел и положил ей руку на плечо, меня вдруг осенило: да ведь Тамара армянка! Сколько веков этот народ гнали, травили, резали. Это ее архетип, ее генетическая память! Когда ее обижают, ей где-то в самой глубине души – в подсознании – кажется, что так теперь всегда и будет продолжаться: ее будут унижать, травить, ненавидеть.

Бедная девочка, не надо плакать! – я, Твой учитель, еврей: я Тебя так хорошо понимаю!

А через пять минут Тамара вытерла слезы, села прямо и улыбнулась, слушая стихотворение. Она очень тонкий человек, любит стихи и хорошо читает: она одна из всего класса может не просто прочесть, а прожить стихотворение, читая его; и каждая мысль, каждое чувство отражается на ее прекрасном подвижном переменчивом, как небо в ветреную погоду, лице.

И я подумал: ведь должен же кто-то быть рядом с ребенком, когда ему плохо. Кто-то сильный и добрый. Может быть, Тамара почувствовала не только тепло моей руки и мою готовность помочь, но и то, что я ее понял?

Ведь дети – существа феноменально, мистически чувствительные, хотя они и редко сознают то, что чувствуют.

Увы, ранимый человек часто, сам того не понимая, «вызывает огонь на себя»: провоцирует других на то, чтобы они его обижали, именно потому, что больше всего этого боится: предполагая в других стремление обидеть, он вызывает его к жизни, как джина из бутылки. И убеждается, что люди действительно злы и жестоки, а его судьба – быть вечно гонимым. Формируется порочный круг несчастья. И человек ожесточается.

Да, моя вроде бы благополучная Тамара – тоже проблемный ребенок.

. . .


В нашем классе три великих молчальницы: Аня Барвихина, Алена Чукина и Люся.

Аня – дочь врачей: и мама, и папа у нее медики. Хотя Ане всего 12 лет, она отличается высоким ростом, статностью, белым лицом, солидностью, спокойствием. Она мало говорит, а если скажет, то идеально точно и лаконично: ни убавить, ни прибавить. Никогда не лезет вперед, но всегда внимательна, собрана, точна, и это без малейшего напряжения, без всякой демонстрации усердия. Когда ни посмотришь на нее, она всегда сидит прямо, смотрит спокойно и внимательно и, по глазам видно, все понимает.

Хорошим врачом будет наша Аня! Почему-то я уверен, что она станет именно врачом: она и сейчас уже похожа на завотделением больницы, только белого халата не хватает.

Но есть и у нее проблема: она никем в классе по-настоящему не интересуется и ни с кем не общается, кроме своей подруги и соседки, Алены Чукиной. Но и с ней общение у Ани своеобразное.

Алена девочка и красивая, и умная, и счастливая, но есть у нее одна странность, которая, кажется, и стала причиной их дружбы с Аней: она молчит, как рыба. Даже неизвестно, какой у нее голос. Вот так они и общаются с Аней: вместе молчат. И очень довольны друг другом.

Иногда на перемене Алена прискачет к моему столу, я ее возьму за руку и говорю: «Алена! Скажи хоть что-нибудь! Промолви хоть словечко!» Но Алена смущается и убегает. Письменные работы она выполняет великолепно, но… продолжает молчать! Глаза у нее умные-умные, взгляд слегка ироничный: видно, как все женщины, мастерица подмечать смешное.

Они с Аней чрезвычайно законопослушны. Вот идет перемена. Я стою у первой парты, разговариваю с Олей. Звенит звонок, на который никто не реагирует, потому что это первый звонок. Но Аня и Алена послушно встают за своей партой. Потом оглядываются, видят, что урок еще не начинается, и снова садятся. Молча!

И Люся тоже молчит, но совсем по-другому. Она боится говорить! Она робка, застенчива, одинока: живет с мамой, и мама ее человек не очень счастливый. На лице у Люси обычно выражение испуга. Она заикается, у нее очень тихий голос. Для своего возраста она большая, полная и мягкая, будто плюшевая, но и сидя за партой, и стоя, она горбится, съеживается – и достигает своего: ее никто не замечает.

Как-то она не пришла в школу. Я спросил уже ближе к концу урока: «А что с Люсей? Кто знает?» Они удивились: «А разве ее нет? Мы и не заметили.» Равнодушно так удивились.

Молчание Ани и Алены вполне доброкачественное. Пусть молчат: у них это хорошо получается!

А вот молчание Люси злокачественное. Ее нужно обязательно «разговорить» – но как?

. . .


Ася и Аля (ее полное имя Алевтина) – полные противоположности друг другу.

Ася – по материнской линии финка. Фигура у нее корявенькая, но коренастая, прочная. Голова большая, глазки маленькие, скулы выдаются, подбородок тяжелый, выступающий вперед, и нежно-розовая, на морозе с ярким румянцем, кожа. Притом флегматический темперамент и очень слабые способности. Когда мы говорим о каких-нибудь высоких материях, глаза у Аси будто покрываются пленкой, соловеют. Скоро она «отключается» и склоняется над тетрадью: рисует. Она любит рисовать.

Аля на вид типичнейшая русская деревенская девочка: полненькая, крепенькая, нос картошкой. Но заглянешь ей в глаза: ох, умная! А пишет как! Однажды в сочинении она даже процитировала Конфуция! Впрочем, это с маминой подачи: мама ее учительница, работает в Университетском лицее.

Как-то играли мы в игру «На одну букву» (отдыхали от обычной работы). Аля с достоинством вышла перед классом и, глядя в окно, задала свой вопрос: «Назовите столицу Камбоджи». А была буква «П». Все догадались, что столица-то Камбоджи, будь она неладна, оказывается, на букву «П», но никто – включая меня – не мог вспомнить, как она называется. Тогда Аля несколько надменно промолвила: «Пномпень!» И, не торопясь, села на место.

Как учить в одном классе Асю и Алю?

. . .


Три самые красивые девочки в нашем классе (по крайней мере, на мой вкус) – это Юля Тимофеева, Карина и Лена.

Как-то писали мы работу по развитию речи по теме «Внешность и характер». Каждый должен был принести с собой портрет, живописный или фото, чтобы по нему писать. В начале урока кто-то из детей на всякий случай решил посоветоваться со мной: хороший ли у него портрет. Остальные «заразились»: пришлось мне смотреть все, что они принесли, и обо всем высказываться.

И вот Карина притащила вырезку из иллюстрированного журнала: фото какой-то эстрадной звезды (как потом выяснилось, Бритни Спирс). Стандартный рекламный снимок: заученная улыбка, косметика, лицо манекена. Я сказал, что написать хорошее сочинение по этой фотографии невозможно: это не живой человек, а кукла, - здесь нет характера, индивидуальности. Сказано это было довольно решительно.

И вот тут мне пришлось удивиться: Карина заплакала! А ведь она никогда не плачет. Но писать все же стала по этому портрету. Оказалось, что Бритни – ее кумир, ее идеал, она ее обожает и считает образцом всех совершенств. Но я-то этого не знал и очень обидел ее. Но она не отступила, не взяла другой портрет из тех, что принес я или другие дети. И написала прекрасное сочинение! Как я был этому рад!

Конечно, почти все, что она пишет о Бритни – неправда, иллюзия. Но в каком-то другом смысле – это правда: правда не о Бритни, а о человеке, о том, каким он может и должен быть.

У ребенка обязательно должен быть идеал, хотя детям очень свойственно отождествлять его с каким-то реальным человеком. Ничего, подрастут – поймут. А разрушать идеал ребенка нельзя ни в коем случае!

Следующий урок я начал с того, что извинился перед Кариной, прочел ее сочинение – прочел с восхищением – а потом сказал: «Карина не просто написала хорошую работу: на это способны вы все. Она проявила самостоятельность и независимость и доказала, что была права, а я неправ. За это я ее очень уважаю

Карина при этом слегка покраснела, но глаз не опустила (она смелая), и глаза у нее заблестели: есть дети, которым не очень-то нужна любовь учителя (Карина из их числа), но уважения Старшего, Взрослого жаждет каждый ребенок.

А в конце года был у нас такой случай. Что-то они опять писали, и я стал по-учительски кого-то вразумлять: вот, мол, надо не так, а так. Вдруг они почти всем классом как завопят на меня: «Молчите! Он имеет право на свое мнение!!»

Я замолчал. Сел и думаю: «Ну, молодцы!» Это мы с Кариной их так воспитали.

. . .

Юля Тимофеева – современная красавица. Она уже формируется как девушка, высокого роста, прекрасно сложена. В ее лице есть одна неповторимая черта: татарские, узкие и угольно-черные, глаза, умные и холодные. Юля из богатой семьи, и родители ее балуют. У нее прекрасные способности, железная память, отличная дикция, хорошая речь, она очень уверена в себе. Но надменна, самодовольна, бессердечна и эгоистична. Прекрасно рассуждает, но не воспринимает оттенки чувств. Держится особняком, на всех смотрит свысока. Когда я обидел Карину и она плакала, Юля процедила что-то высокомерно-презрительное по ее адресу. Улыбаться эта девочка умеет только надменно-капризно или ехидно. Отвечать на уроках любит: показывает себя. Чувствует себя при этом, как на подиуме, и ей это очень нравится.



К тому же она слишком стремительно развивается физически: еще год-полтора и Юля станет весьма соблазнительной юной девушкой. Она уже сейчас зачитывается Эдуардом Асадовым и мечтает о любви. Но что для нее «любовь»? Сладкая конфетка.

Как сделать так, чтобы оттаяло ее ледяное сердце? Как уберечь ее от ранних романов, которые часто плохо кончаются?

. . .

Лена на вид не ребенок, а ангел. Золотистые косы, веснушки по всему лицу. Тонкие изящные черты, очень белая нежная кожа.



Но внешность ее обманчива. Лена – ужасная язва.

Вот Ася на перемене рисует на доске гепарда. Гепард не очень получается. Рядом стоит, наклонив голову набок, как дрозд, и скептически улыбаясь, Лена и язвит: «Где ты видела такого гепарда?.. А, я поняла! Это ты рисуешь своего кота Барсика после того, как ты его постирала в стиральной машине и повесила сушиться на веревочке!»

Язва! Язычок острый, как бритва. Но и по-настоящему остроумна. Независима, с большим чувством собственного достоинства. Исключительно оригинально, а порой и странно, парадоксально мыслит. Но, как все такие люди, резка, об нее можно уколоться, а то и серьезно пораниться.

Как-то она поднимала руку, а я спрашивал-спрашивал, а ее не спросил. Заговорил уже о другом, но тут меня остановила бдительно-едкая Оля: «Между прочим, Лена тоже кое-что хотела сказать!» Я – Лене: «Извини, пожалуйста, я Тебя слушаю». Но она только буркнула сквозь зубы: «Поздно! Раньше надо было слушать!» И отвернулась.

А ведь она на редкость добрая и хорошая девочка. Как важно, чтобы ее индивидуальность не стала ее проклятием, чтобы она нашла свое место в жизни. Ведь если есть такие люди, значит, для чего-то же они нужны!

. . .


Еще одна наша проблема – в классе много неуверенных в себе детей. Я давно заметил: это черта наша, русская. У нас и взрослых таких очень много.

Вот, например, Аня Кошкина. Милая, тихая, умная. Но ей так хочется проявить себя в классе: не выделиться, нет, а стать нужной, что-то для всех сделать, завоевать какое-то признание. Но человек она простой и робкий, а вокруг столько ярких звезд! Как найти для нее такое дело, такую роль, которая бы ее удовлетворяла?

Лиза очень беленькая: у нее льняные волосы, очень светлая, почти прозрачная кожа; носик курносый-курносый, глядящий прямо в небо, и светло-голубые глаза с непередаваемым выражением чистоты, наивной кротости, свежести и доброты. Лиза меня очень любит и поэтому очень старается, хотя она и вообще старательная, но мотивы у нее совсем не те, что у Даши и Оли: она старается не для того, чтобы самоутвердиться в роли Лучшей Ученицы и обратить на себя внимание, как Оля; и не для того, чтобы понравиться и заслужить мое расположение, как Даша: Лиза старается, чтобы доставить мне удовольствие! Она очень скромная, совершенно бескорыстная, но и застенчивая, и неуверенная в себе.

Лиза мало заметна в классе, но какая радость видеть эти устремленные на тебя неземные глаза, это чудное лицо. И все-таки – как ей помочь стать уверенным в себе, сильным человеком?

У мальчишек тот же комплекс прикрывает бравада, показное нахальство. Такой у нас Антон: на вид красавец, этакий стройный блондин, но он удивительно груб и неотесан. Но самый неуверенный в себе человек в классе – Андрей Примеров: тот самый, кто больше всех нахальничал у Ольги Николаевны. У меня же он очень скоро замолчал и тогда проступило на его лице это выражение растерянности, робости. Как помочь ему стать настоящим мужчиной?

. . .


А еще у нас много детей забавных, смешных.

Вот, например, Надя Дубовикова и Юля Грушина. Они вместе сидят. Вот уж парочка! Настоящие Пат и Паташон.

Надю я про себя зову «Дубовичок». Дубовичок маленький, тощенький, но с огромными, изумленными, как у котенка, глазищами. И почерк у нее такой, что на одну работу уходит полтетради. Дубовичок очень шустрый: как бросится куда-нибудь, так обязательно или на угол стола наткнется, или на чью-нибудь ногу – например, на юлину. А на что еще у этой Юли можно наткнуться, если она вдвое выше Нади?

Юля импульсивна, порывиста, безалаберна, ноги у нее длинные, руки длинные, и она ими любит размахивать во все стороны. Юля дерется с мальчишками и ругается как сапожник. Первое время с ее парты велась настоящая бомбардировка класса: то оттуда летела ручка, то резинка, то бутылочка клея, а то и книга. Кончилось это бомбометание трагически: увесистая бутылочка с клеем попала в лицо Юле Тимофеевой. Юля плакала, а я высказался по поводу «бомбометаний» так сурово, что они почти прекратились.

При всем при том Юля – добродушнейшее существо. А учится так себе, но ее это нисколько не огорчает. Юля человек жизнерадостный, более того, бурно жизнерадостный: отсюда драки, вечные синяки и шишки. Но никто не обижается на Юлю, и она ни на кого не в обиде.

Но самый смешной человек у нас – Настя Ершова. Она маленькая, тощенькая, рыженькая, взгляд у нее остренький, плечи остренькие, носик остренький и даже ушки остренькие – вся такая очень колючая девочка.

На то есть свои причины. Настя сидит за первой партой – и не случайно: она почти слепая. Я ее называю «слепой цыпленок» (до курицы еще не доросла). Когда нужно что-то писать по доске, Настя ничего не видит, даже надев свои «окуляры», поэтому она «вылезает» к доске (у нас это не запрещено) и, уткнувшись в нее, разбирает написанное. При этом закрывает доску, и класс ничего не видит.

Когда она проделывала этот маневр в начале года, это неизменно приводило к скандалам: на нее шикали, делали ехидные замечания («Пошла вон!», «Ты не стеклянная!»), она огрызалась. И это была ее позиция в классе: вечно в позе самозащиты. Вот почему она так похожа на ежа.

Настя недоброжелательна к своим одноклассникам: ей легче сносить их уколы и насмешки, убедив себя, что они не слишком-то хорошие люди – так стоит ли обращать на них внимание?

Как сделать так, чтобы Настя отмякла, перестала вечно щетиниться в жалкой и агрессивной позе самозащиты: ведь это ее формирует?

Вообще атмосфера в классе у нас поначалу была недоброй и недружественной: многие дети старались обратить на себя внимание – так приучены: кто первый «вылезет», поднимает руку, скажет, - тот и молодец. Друг к другу относились как к конкурентам. Ничего друг о друге не знали и не интересовались узнать. Коллектива никакого: группировки, тусовки – каждая сама по себе. Лидеров, общественного мнения не было и в помине.

Может быть, кто-то скажет: «Какой тяжелый класс!» Я начал работать с детьми 23 года тому назад, и должен сказать: класс самый обычный. И даже один из самых благополучных моих классов.

. . .

Прошел месяц, и наш класс стал меняться.



Любой школьный класс, любой коллектив – это особое целое, особое существо, в чем-то подобное отдельному человеку: со своим характером, индивидуальностью. И суть этого удивительного организма – коллектива – не выводима из качеств, характеров, способностей тех, кто его составляет. Он возникает и формируется по каким-то своим имманентным законам и, возникнув, начинает влиять на тех, кто входит в него.

И вот наш класс стал меняться. Исчезли галдеж, расхлябанность, кривлянье, выкрики с места, назойливость, попытки навязать себя за счет других. Я видел глаза, смотревшие на меня с доверием и интересом. Казавшиеся нагловатыми теперь выглядели скромными и почтительными; робкие чуть раскрепостились, уже не так робеют.

Почему так? Во-первых, я внушил им уважение к самим себе: своим тоном, манерой общения с ними.

Но не только в этом дело. Есть и другие причины их преображения.

Вот идет урок. Кто-то поднимает руку, просит разрешения выйти. Я останавливаюсь: «А, собственно, зачем ты меня спрашиваешь? Я не имею права не разрешать». Они удивились, заспорили. Но я стою на своем: «Я не могу знать, когда кому нужно или не нужно выйти: вы уж, пожалуйста, это решайте сами. Только не выходите по двое, по трое, и тогда, когда кто-то уже вышел». Андрей поразился: «Что, и спрашивать не нужно?» «Ну, конечно, не нужно».

Так мы положили начало очень важному демократическому институту в нашем классе. Теперь у нас любая мелочь регулируется особым правилом, иногда довольно замысловатым: мы их устанавливаем вместе и вместе следим за их соблюдением – и даже выделены для этого особые люди: Шериф и Помощник Шерифа, Андрей Примеров и Ира Мамина. Хотя нарушения редки, чаще забываю соблюдать правила я, чем дети. Помните, как я забыл спросить Лену, хотя она поднимала руку? Это нарушение одного из наших правил: если кто-то хочет что-то сказать, его нельзя не спросить и нужно выслушать до конца, хотя и предписывается ораторам говорить коротко и ясно.

Андрей все никак не мог свыкнуться с тем, что можно входить и выходить без разрешения учителя, продолжал поднимать руку и спрашивать: «Можно выйти?» – чем вызывал в классе веселье. «А можно мы вас лучше будем спрашивать?» – хитро-заискивающе осведомлялся наш будущий Шериф. Ему легче, когда не он несет ответственность, решает, а учитель. Но если позволить ему это, он так навсегда и останется зависимым и слабым.

Конечно, первое время они выходили косяком: осваивали новый способ действия. Выходили и те, кому и не нужно было. Тогда был введен корректив: за последствия (не знал, не сделал, не написал) отвечаешь сам!

Получилось: самостоятельность и ответственность вместо несамостоятельности и безответственности.

Приятно было наблюдать месяца через 3-4, как они входили и выходили из класса: так независимо, с таким достоинством! Ничего подобного в начале года невозможно было себе представить.

Все наши правила имеют определенный смысл, и он всем понятен. Почему, например, нельзя не дать высказаться ученику на уроке? Мало ли кто что хочет сказать: может, глупость какую-то? Да, была довольно острая дискуссия, когда принималось это правило. Но мы решили, что дело не в этом: человека нужно выслушать просто из уважения к нему.

Мысль эту высказала Ксюша. О Ксюше я ничего не рассказал, а напрасно: она человек замечательный. Ксюша тоненькая, умненькая, в очках, похожая на курсистку 80-х гг. XIX века. Она ужасная энтузиастка и, если ей хочется что-то сказать, трясет рукой возле самого моего носа (сидит за первой партой среднего ряда) и даже постанывает от нетерпения. Высказывается она длинными сложными периодами, звонким голоском; о мужчинах говорит, что они «вышли замуж», а о женщинах, что «женились», и никак не может запомнить, как правильно. Ксюша любит музыку, книги, умна чрезвычайно, но я не уверен, знает ли она, что булки не на деревьях растут. Одно слово – русская интелигентка!

Вот Ксюша-то и сказала: «Вы понимаете, когда я хочу что-то сказать, ну просто… ну просто! Ну просто я лопну, взорвусь, как перегретый паровой котел, - если не скажу! Вот!» И все с ней согласились.

И я согласен с Ксюшей. Человеку нужно, чтобы его выслушали и постарались понять. И это важнее всего. А умно или глупо говорится, менее важно. Учитель скажет умнее – но станет ли от этого умнее ученик? А если он знает: его обязательно выслушают, серьезно, уважительно – как будет он стараться говорить и умно, и содержательно!

И, кстати, откровенных глупостей я наслушался от взрослых гораздо больше, чем от детей.

Почему так важны правила?

Однажды в учительской я наблюдал такую сценку. За столом, друг против друга, сидели пожилая учительница, величественная и строгая, и ученица, девушка лет 15-ти, милая, с умным лицом, но какая-то поникшая, приниженная. Учительница нажимным тоном читала ей нотацию: что-то девочка не сдала, и вот теперь, в конце четверти, пришла отвечать. Так продолжалось минут 15, но мне казалось – бесконечно. Рабы всю жизнь унижаются, и потому им приятно унижать других. Наконец, учительница убедилась, что достаточно унизила свою ученицу, и милостиво отпустила ее, приказав явиться отвечать завтра в 9-00 и не ответив на ее робкое «До свиданья».

Все дело в том, что там, где не соблюдаются обязательные для всех правила, законы, неизбежно царствует произвол. И тут уж каждый, кто «повыше чином», сам себе и законодатель, и судья, и палач. А самый маленький «чин» в школе у ребенка.

И получается: законов никаких нет, правил нет – хочешь, чтобы у тебя было все в порядке? – сумей угодить тому, от кого это зависит. Идеальная кузница рабов.

А я хочу, чтобы мои дети выросли свободными людьми.

. . .

Знаете, почему дети дают списывать и подсказывают друг другу? Им хочется помочь товарищу. Дети ближе, чем мы, к изначальной человеческой природе – образу и подобию Божию – им трудно принять скотские нормы нашей жизни: все только для себя, для своей выгоды. Им хочется что-то сделать для других. Но это запрещено, и приходится лгать, изворачиваться.



А мои дети не списывают и не подсказывают.

Все мои ученики периодически бывают консультантами. Консультант – это человек, знающий или умеющий что-то делать очень хорошо, лучше других. Консультант помогает другим (не понявшим материал, болевшим); иногда спрашивает и ставит оценки.

Дети обожают быть консультантами. Хотя эта «должность» не связана ни с какими привилегиями, а нередко и мешает собственной учебной работе. Тем не менее вернейший способ обидеть любого из моих – это лишить его роли Консультанта. Роль эта поднимает ребенка в собственных глазах, внушает уважение к себе: я не только учусь, я и сам учу других!

Все мои ученики ведут «Листы учета знаний», где записаны все изучаемые темы и результаты по каждой из них: не только оценки, но и качественная характеристика каждой работы, каждого учебного достижения или неудачи.

По нашим правилам, никакая учебная неудача не фатальна. Любую работу можно переделывать до трех раз. Отметки, не устраивающие самого ребенка, это не окончательные отметки: они не ставятся ни в дневник, ни в журнал.

И у них возникает азарт: смогу ли? Сумею ли? Перед глазами у каждого реальная картина своих успехов и неудач. И каждый старается перещеголять себя, а не другого. И уже не нужно списывать, не нужны подсказки. Потому что оценка перестает быть Богом ученика: идет повседневная работа над собой, в которой предусмотрены ошибки, огрехи, пробелы – как во всякой работе. Ну, ошибся: попроси помощи консультанта, поработай сам или с другом – и получишь то, что хочешь. Опять неудача? Разберись, в чем дело: есть еще одна попытка.

Никогда не забуду, как Лиза однажды писала самостоятельную работу. Я говорил уже, что она не слишком-то верит в себя, и обычно рада, если получает «четверку». Но я безапеляционно заявил, что уверен: она обязательно напишет на «пятерку». И она написала!

На следующий день она первая вбежала в класс, схватила свой листок и даже подпрыгнула от радости. Сияя, победно помахала листком и сказала: «Вот, вы говорили, что я напишу на «пять», а я не верила!»

Кончится четверть, Лиза выбросит этот листок, забудет содержание этой работы, а, может, и сам учебный материал, по которому она написана. Но радость победы над собой, счастье ощутить себя сильной, умелой, не забудется и не проходит даром.

И такая радость несравнима с удовольствием от обманом полученной оценки. Тот, кто постоянно испытывает эту высокую человеческую радость никогда не променяет ее на удовольствие низшего порядка, как не променяем мы драгоценный камень на простой булыжник.

. . .

Кто же делает для детей качественный анализ их работ? Они сами.



Понятно, обычный ученик обычной российской школы на это не способен. Наши школяры имеют такое же представление о том, за что им выставлена та или иная отметка, как о природе Тунгусского метеорита: и то, и другое с неба свалилось, а почему именно это и именно им на головы, Бог весть.

А мы оцениваем и устные ответы, и письменные работы вместе. Поначалу это занимает много времени: они ведь еще только учатся. Ответит кто-то, я прошу класс: «Пожалуйста, оцените ответ». По схеме: достоинства, недостатки. То, что говорится, пока не оценка, а качественная характеристика ответа. Высказывается каждый, кому есть что сказать; кое-что добавляю и я.

И так постоянно, изо дня в день, из месяца в месяц. Письменные творческие работы читаются в классе (если автор не возражает) и анализируются таким же образом. Конечно, все работы прочесть невозможно: я выбираю или очень хорошие, или с характерными недочетами.

К концу второй четверти они так набили руку, что мне почти нечего было прибавить к их характеристикам. После коллективного анализа мы ставили отметки – тоже вместе. И в конце концов, каждый из них научился сам анализировать свои работы и сам себя – вполне объективно – оценивать.

Кстати, есть один нюанс. Мы ставим +1 балл «за прогресс». Что это значит?

Скажем, Жора раньше жил на Украине и учился на «украинской мове», а у Тамары родной язык армянский. И тот, и другая лепили ошибку на ошибке. И что же – заваливать их «двойками»? По «Нормам оценок» получается так: шесть ошибок – «двойка». Но если обычно у ребенка на странице самостоятельно созданного им текста бывает 10-12 ошибок, а сегодня только 8, то он получает +1 за прогресс.

Но в голове он держит: это оценка за прогресс. Есть еще оценка абсолютная. Но если отметки по относительной и абсолютной шкалам разные, ставится – по правилу! – та, которая выше.

Приступая к изучению новой темы, мы вместе решаем, что именно, когда и как будем делать. Сначала я характеризую тему, обязательно объясняю, зачем ее нужно изучать, каким должен быть результат: чему они должны научиться в итоге. По нашим правилам, если я не могу убедить детей, что это им действительно нужно, они могут отклонить ту или иную учебную работу и даже целую тему, и я не имею права их заставлять. Могу только попытаться убедить еще раз. Были случаи – действительно отклоняли.

Обычно дети в школе все делают только для себя. Мои же многое делают для других, а это требует и труда, и времени.

Например, мы часто работаем на уроках развития речи по комиксам, обычно их до урока нужно нарисовать на доске. Это делают художники во главе с Асей. Прибегают они в класс раньше всех, недоевши, недобегавши, недоигравши, трудятся в поте лица – не для себя, для всех. Плохо нарисуешь – ответы будут хуже. И они стараются, беспокоятся, переживают за отвечающих, как за самих себя. Ведь в подготовке урока есть и их труд, и им так хочется, чтобы все хорошо получилось!

. . .

Вот и Олю я запряг в наш педагогический воз: она у нас теперь Главный Консультант. Должность эта изобретена персонально для нее. О назначении Оли я торжественно объявил в классе. Главный Консультант помогает другим консультантам по самым сложным вопросам. Главный Консультант отвечает тогда, когда никто ответить не может (если речь идет просто о знании учебного материала). И еще: Главный Консультант обязан следить за речью учителя, за его записями и исправлять все ошибки.



И постепенно Оля замолчала. Она поняла свою роль, а детям очень свойственно абсолютное вживание, отождествление себя со своей социальной ролью, если она не навязана извне, а внутренне принимается самим ребенком. Оля приняла эту роль, т.к. она уникальна и почетна. Теперь Оля «выступает» только тогда, когда это действительно нужно. Меня она по-прежнему поправляет, но уже не ехидно, а спокойно: теперь это ее работа, ее вклад в общее дело.

Сейчас Оля уже не входит в число «изолированных». В классе ее если и не полюбили, то зауважали, даже стали ею чуть-чуть гордиться.

. . .

Нашла себя в классе и Даша.



Я говорил уже, что она поэтесса. Мы регулярно проводим уроки внеклассного чтения, на которые дети приносят свои любимые произведения и знакомят с ними класс. Единственное условие: краткость (стихи или короткий рассказ) и способность нас заинтересовать. И вот Даша, одна из всего класса, читает свои произведения.

Постепенно дети оценили ее талант, и ее доброту, готовность всем помочь.

Она уже не так одинока, у нее появилась подруга – Карина. Я рад этой дружбе: лучше так, чем совсем ничего. Хотя подруги они своеобразные. Карина – полная противоположность Даше: она образец душевного здоровья, хороша собой, у нее есть младший брат, а Даша в семье одна. Карина очень доброжелательна, но не ищет сближения с учителем и не нуждается в нем; у нее сильная воля, а Даша безвольна; Карина смелая, Даша робкая. Но, между прочим, Карина – опять-таки, в отличие от Даши – вовсе не интеллигентна. Словом, Карина и Даша – это психологические Пат и Паташон.

Почему такая дружба – на основе полной противоположности – обычна у детей? Они ищут в другом то, чего не находят в себе. Но быть все время с сильным – значит неизбежно стать еще слабей. Силу берут у слабых, заботясь о них. Но дети этого пока не знают. И объяснить им нельзя. Это их путь, который им предстоит пройти самим. Набить свои шишки, пережить свою боль и свои разочарования.

Все-таки что-то новое появилось в жизни Даши, и я рад этому. Но – странные, очень странные они подруги.

Вот иллюстрация к их отношениям. Перемена. Даша и Карина дежурные. Я командую (кстати, никогда не прошу детей, если они обязаны сделать: командую, почти как в армии): «Дежурные! Помойте тряпку!» Карина идет к доске, Даша хвостиком за ней, у нее за спиной, как привязанная. Но подойдя к раковине, Карина громко (и довольно грубо) заявляет: «Я не буду мыть! Сюда Миха (т.е. Миша: есть у нас такой очень хороший мальчик) наплевал!» Это ей кто-то сказал, и она поверила. Кинула тряпку в раковину и, возмущенная, ушла. Даша опять за ней, теперь в обратном направлении. Я на все это не реагирую, но через минуту опять командую, еще более приказным тоном: «Дежурные! Вымойте доску!» Карина вспыльчива, но отходчива, она уже все забыла, идет к раковине – Даша за ней. Карина видит, что вода стекла, там чисто, никто не плевал, берет тряпку и моет доску. А Даша, будто проснувшись, озирается по сторонам: не понимает, зачем сюда пришла. Потом находит вторую тряпку, но поздно: энергичная Карина уже все вымыла.

Карина привыкла заботиться о младшем, более слабом: о маленьком брате. В их отношениях с Дашей она старшая. И ей это приятно, потому что приятно человеку ощущать свою силу. Но со временем ей надоест такая зависимая подруга.

Иногда Даша меня беспокоит. Это бывает, когда она вдруг становится похожа на свою маму: появляется резкость в движениях, тон становится высокомерно-холодным, взгляд презрительно-надменным. Неужели она выберет этот путь? Так для нее легче. Нет, я должен сделать все возможное, чтобы этого не случилось.

. . .

«Пошел на поправку» и Жора.



Во-первых, он убедился в моей надежности и доброжелательности и в моей строгости. Да, ему нужен строгий, требовательный старший друг, потому что он – как все несчастные люди – страдает безволием: его учебные достижения были бы невозможны без внешних подталкиваний – и так будет продолжаться еще долго.

Во-вторых, Жора получил должность Защитника девочек от посторонних пришельцев. Были у нас такие случаи, когда в класс заходили непрошенные гости и обижали наших девочек. И вот Жоре и его другу Жене мы поручили их защищать. Были, конечно, и эксцессы: драки с пришельцами. Жора физически несильный мальчик, но он то что называется «бешеный» и потому с ним боятся связываться. Теперь Жора реже обижает наших девочек. Он уже не изгой.

. . .

А Люся заговорила! Робко, запинаясь, но заговорила! Значит, больше не боится, что засмеет класс, что не дослушает, не поймет учитель.



Люся заговорила! Это большая педагогическая победа.

Однажды мы всем классом были в театре. Тамара взяла с собой младшую сестру, и весь вечер с ней была – нет, не старшая сестра – а Люся! Они сидели на балконе напротив. Я не смотрел на сцену, а смотрел на Люсю. Я видел, что маленькой девочке хорошо с ней, что Люсе тоже хорошо, потому что она нужна этому слабому доверчивому существу.

Как хорошо, что люди никогда не бывают во всем сильными или во всем слабыми! Я увидел люсину силу: ее золотое сердце. Пусть она робка, косноязычна, одинока, пусть она слабая ученица, но я знаю, что моим самым верным, преданным другом будет именно она.

Ничего не произошло: мы по-прежнему сидели и смотрели спектакль. И в то же время все изменилось: я увидел в сегодняшней Люсе завтрашнюю Люсю, ту, которая не видна никому и даже ей самой – но которая обязательно должна проявиться, потому что для этого она и родилась на свет.

. . .

Получила свою роль в классе и Аня Кошкина: она теперь Организатор Игр. Играем мы часто – прямо на уроках. Аня эти игры готовит, ищет новые; ей это нравится. Сейчас она чувствует себя в школе лучше, чем раньше: она нужна людям.



Но, пожалуй, главным индикатором перемен в нашем классе стала Настя Ершова. Помните ее манеру вылезать к доске и эти вечные скандалы? Любопытно было наблюдать за настиными эволюциями в конце года: теперь она выходит к доске совершенно спокойно, встанет, уткнется в доску – и что? И ничего! Класс ни гу-гу. Терпеливо ждут, пока Настя сядет на место. И сама Настя уже не такая колючая и острая, как-то помягчела.

А Юля Тимофеева научилась по-человечески улыбаться! Вот была радость, когда я впервые увидел на ее лице обыкновенную добрую улыбку.

. . .

Как-то я шел по школьному коридору к своему кабинету. Дверь одного из классов была открыта. Я прошел мимо – вдруг оттуда громкий радостный вопль: «Вадим Ильич!!» Я туда, смотрю – сидят мои, полкласса – а учителя нет. Вошел, сел, спрашиваю: «А это вы что тут?» «А это у нас французский язык такой,» – говорят. И все улыбаются.



Ушел я от них, и так хорошо было на душе. А ведь мы с ними и без того почти каждый день видимся.

Хорошо, когда у тебя есть свои дети.

Странные разговоры приходится иногда слышать в учительской: 9-А, конечно, умный класс, но слишком подвижный, лучше не берите, будете от них уставать; 8-Б послушный, туповатый, правда. Учителя выбирают себе классы, как костюм в магазине: чтоб удобно, да мягко, да не по дорогой цене.

Но ведь друзей не выбирают. Не выбирает мать себе ребенка, не откажется от своего, каким бы он ни был; не променяет его ни на какого вундеркинда. Так почему же учитель выбирает себе детей?

А если бы меня спросили, с какими детьми я хотел бы работать, я ответил бы: «С моими детьми. И ни с какими другими!»

Наверное, это самое удивительное, непонятное и прекрасное в нашей работе, когда вчера еще незнакомые дети становятся моими детьми. Но вряд ли это можно объяснить словами.




История одной фотографии.



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница