Н. А. Купина, О. А. Михайлова Лингвокультурологические проблемы толерантности1



Скачать 230,92 Kb.
Дата22.02.2016
Размер230,92 Kb.
ТипИсследование
Н. А. Купина, О. А. Михайлова
Лингвокультурологические проблемы толерантности1
Актуальность проблемы толерантности для коммуникации и, в частности, для речевого общения определяется современ­ным состоянием общества. Развитие общества, цивилизации, глобализация мира, социальные и социокультурные преобра­зования ставят целый ряд новых вопросов перед лингвисти­кой. Для России особенно существенным в этом плане явля­ется последнее десятилетие XX века, изменившее социальную структуру общества, принципы взаимодействия его членов, роль средств массовой информации и в какой-то мере сам мента­литет российского народа.

Еще в первой четверти XX века была разработана фило­софская концепция, в основе которой лежит понятие мирной жизни [Розеншток-Хюсси 1994]. Был осознан замкнутый круг насилия: необходимость ограничить проявления естественной агрессивности человека приводит к созданию властных струк­тур. «В то же время эти структуры становятся новым источ­ником той же деструктивности, ради обуздания которой они были созданы» [Гусейнов 1992: 76]. Заканчивающееся сто­летие породило философию ненасилия и ненасильственные движения, призванные разорвать этот круг.

Исследование категории толерантности со стороны лингвокультурологии предполагает выделение нескольких состав­ляющих: во-первых, изучение сущности, природы и особенно­стей речевой коммуникации; во-вторых, исследование совре­менного состояния культурно-речевой ситуации в обществе (в России); в-третьих, определение коммуникативных прав и обязанностей носителей языка и, в-четвертых, выработка ре­комендаций «лингвистической терапии».

В последнее время речевая коммуникация как самостоя­тельный объект лингвистики приобретает особую актуаль­ность. При этом осознание подчиненного характера собственно речевой коммуникации по отношению к коммуникации как целому заставляет исследователей переходить к интеракционным моделям коммуникации, изучать не только речь, но и речевые события (простые и сложные) как структурные формы коммуникации, придавать особое значение взаимодействию вербальных и невербальных инструментов общения. Еще в конце 20-х годов нашего столетия М. М. Бахтин обозначил связь языковых проявлений с областью социально-психоло­гического бытия людей. «Словесный компонент поведения, — писал он, — определяется во всех основных существенных моментах своего содержания объективно-социальными факто­рами. Социальная среда дала человеку слова и соединила их с определенными значениями и оценками, социальная же среда не перестает определять и контролировать словесные реакции человека на протяжении всей жизни» [Бахтин 1927: 85].

В любом акте речевого общения коммуниканты преследу­ют определенные неречевые цели, которые в конечном счете регулируют деятельность собеседника [Оптимизация 1990; Речевое воздействие 1990]. Естественно, что разные типы дис­курса различаются по интенсивности воздействия. Так, Р. Лакофф выделяет такие противопоставленные по этому крите­рию типы — «обычный разговор» и «персуазивный дискурс». Безусловно, всякая дихотомия применительно к языку услов­на, но тем не менее функция убеждения ярко маркирует не­которые типы дискурса, например лекция, политическая ри­торика. В отличие от персуазивного дискурса обычный раз­говор затевается не ради того, чтобы убедить (хотя это не означает, что мы не убеждаем или не стараемся убедить парт­нера). Лакофф иронически замечает по этому поводу: «Ма­ловероятно, что после обычного разговора мы можем поду­мать: «О, это была отличная беседа! Я убедил Гарри, что ле­тучие мыши едят кошек!»» [Lakoff 1982. Цит. по: Иссерс 1999: 21]. Речевое общение, взятое в аспекте его целенаправ­ленности, мотивационной обусловленности, понимается как речевое воздействие.

Феномен речевого воздействия связан, в первую очередь, с целевой установкой говорящего — субъекта речевого воздей­ствия. Быть субъектом речевого воздействия — значит регу­лировать деятельность своего собеседника. Важным оказы­вается вопрос о типах и способах речевого воздействия. В современных исследованиях можно выделить две точки зре­ния на сущность речевого воздействия. Так, в работах [Бара­нов, Паршин 1986; Блакар 1987; Почепцов 1987; Федорова 1991; Карасик 1992; Тарасова 1992] исходной посылкой яв­ляется понимание речевого воздействия как однонаправлен­ного, неравноправного действия: партнер по речевой комму­никации выполняет пассивную функцию, воспринимая воз­действие сохтороны говорящего. Существует иной взгляд, сбли­жающий речевое воздействие и речевое взаимодействие. В ос­нове такого понимания лежит концепция «идентификации» Кеннета Бурка. Процесс общения на естественном языке есть «совокупность процедур над моделями мира... участников ситуации общения» [Баранов 1990: 11], при этом изменение структур знарйш отмечается у обоих коммуникантов.

Причины несовпадения исходных постулатов кроются в онтологии самой коммуникации (в том числе и речевой), ко­торая может осуществляться и как активное воздействие, на­правленное на то, чтобы заставить «другого» действовать в интересах говорящего, и как кооперативное общение, в кото­ром каждый из участников учитывает интересы противопо­ложной стороны. Взаимодействие партнеров может развивать­ся, таким образом, по одному из двух возможных вариантов. Первый — конгруэнция — представляет собой нарастающее подтверждение взаимных ролевых ожиданий партнеров, быс­трое формирование у них общей картины ситуации и возник­новение эмпатической связи друг с другом [Шибутани 1969]. Второй — конфронтация — есть, напротив, обоюдный (или односторонний) «обман» ролевых позиций, несовпадение в понимании и оценке ситуации и, как следствие, возникнове­ние антипатии друг к другу.

Тип речевого взаимодействия можно определить по его исходу [Хаймс 1975]: достигнута ли коммуникативная цель, т. е. было общение эффективным или неэффективным (в связи с этим возникает важная проблема эффективности общения как сохранения равновесия [Стернин 1995]). При этом тип речевого взаимодействия оказывается фактором мотивацион-ного психического состояния субъектов общения и источником соответствующего поведения. Неслучайно в современ­ных исследованиях важное место занимает проблема каче­ства общения, в частности речевая агрессия и, в оппозиции, толерантное общение.

В последнее время лингвисты обратились к изучению фе­номена вербальной агрессии в разных коммуникативных сфе­рах, поскольку современное российское общество — это сплош­ное поле фрустрирующих ситуаций, и оно далеко от нена­сильственного разрешения проблем. Одной из черт, характе­ризующих функционирование современного русского языка, является усиление отношений враждебности, агрессивности между участниками общения, что проявляется в таких рече­вых действиях, как наклеивание ярлыков, обыгрывание име­ни объекта речевой агрессии, нагнетание отталкивающих срав­нений и ассоциаций, смакование непривлекательных и непри­ятных для объекта речевой агрессии деталей, подробностей, обстоятельств и др. Л. П. Крысин пишет: «В наши дни чрез­вычайно высок уровень агрессивности в речевом поведении людей. Необыкновенно активизировался жанр речевой ин­вективы, использующий многообразные средства негативной оценки поведения и личности адресата — от экспрессивных слов и оборотов, находящихся в пределах литературного сло­воупотребления, до грубо просторечной и обсценной лексики. Все эти особенности современной устной и, отчасти, книжно-письменной речи — следствие негативных процессов, проис­ходящих во внеязыковой действительности; они тесно связа­ны с общими деструктивными явлениями в области культуры и нравственности» [Крысин 1996: 385 — 386].

Исследования вербальной агрессии как формы речевого поведения ведутся в разных направлениях. Во-первых, выяв­ляются виды речевой агрессии: активная прямая, активная непрямая, пассивная прямая и пассивная непрямая речевая агрессия, а также ступени речевой агрессии [Купина, Енина 1997]. В связи с этим разрабатывается классификация ком­муникативных типов языковых личностей [Седов 1999; 1999а]. Установка на конфликт, конфронтацию характеризу­ет выбор поведения с активным воздействием на партнера по коммуникации, с доминированием роли говорящего, с исполь­зованием негативных средств речевого общения, с нарушени­ем коммуникативных норм.

Во-вторых, изучаются коммуникативно-речевая дисгармония и коммуникативные стратегии в ситуации конфликта [Иссерс 1999; Михайльская 1996; Седов 1996; Шалина 1998]. Речевое поведение в такого рода коммуникации обнаружива­ет стратегии подчинения, являющиеся языковыми «инстру­ментами власти» (Р. Блакар). Агрессивный речевой акт «слу­жит для манифестации или установления социальной асим­метрии... При различии в социальном статусе агрессора и жертвы первый прибегает к агрессивным речевым актам для самоутверждения и для того, чтобы добиться от жертвы под­чинения. .. Это значит, что агрессивный речевой акт есть прежде всего инструмент создания и поддержания социальной иерар­хии» [Михайльская 1996: 165].

В-третьих, исследуются современные дискурсы, в особен­ности прагматические дискурсы, наиболее подверженные аг­рессивности. Так, повышенный интерес вызывает политичес­кий дискурс [Политический дискурс... 1997, 1998, 1999, 2000; Шейгал 2000], в котором знаки вербальной агрессии, в част­ности маркеры «чуждости», приобретают особую значимость. Исследователи выделяют типы современного политического дискурса, анализируют речевое поведение конкретных поли­тических лиц.

Кроме того, большое внимание уделяется публицистичес­кому дискурсу, в частности проблеме речевой агрессии в сред­ствах массовой информации [Какорина 1996; Михайльская 1996; Речевая агрессия 1997; Сковородников 1997]. Л. М. Майданова, учитывая составляющие коммуникативно­го акта, выделяет несколько случаев речевой агрессии в сред­ствах массовой информации: 1. автор своим материалом прямо призывает адресата к агрессивным действиям против пред­мета речи; 2. автор своим представлением предмета речи вы­зывает или поддерживает в адресате агрессивное состояние; 3. автор агрессивно вводит предмет речи в сферу адресата и побуждает его совершить неагрессивное, но прямо или кос­венно выгодное адресату действие [Речевая агрессия 1997: 10]. К способам реализации языковой агрессии в СМИ отно­сят: немотивированное использование новых иноязычных слов; лингво-суггестивное воздействие рекламных текстов; экспансию лексики малых социумов; языковую демагогию; метафоризацию, создание специфической метафорической картины мира [Булыгина, Стексова 2000].

В-четвертых, выявляются и описываются языковые средства, являющиеся маркерами агрессивного речевого поведе­ния. К ним относится, например, явление дисфемизации — нарочитое употребление грубых, вульгарных, стилистически сниженных слов и выражений, с целью дискредитации лич­ности, формирования восприятия объеюга как подозритель­ного и нежелательного, вызывающего неприязнь, отвращение или ненависть. В качестве дисфемизмов могут использовать­ся жаргонизмы и просторечие. Обращение к просторечным и жаргонно-просторечным единицам в речи носителей средне-литературного типа речевой культуры рассматривается уче­ными как отторжение стандарта [Химик 2000], нарушение норм — языковых, стилевых, коммуникативных.

И наконец, вербальная агрессивность осмысляется в ас­пекте экологии языка как выражение антинормы [Скворцов 1996]. Современное состояние общества характеризуется про­цессом размывания норм, в том числе и норм речевого обще­ния. И поскольку агрессия рассматривается как «инстинкт борьбы, направленный против собратьев по виду, у животных и у человека» [Лоренц 1992: 5], и является одной из возмож­ных (вероятно, наиболее простой для индивида) реакций на самые разнообразные ситуации, следовательно, и речевая аг­рессия как реакция на вербальные и невербальные раздра­жители, возникающая при напряженности в общении, возни­кает достаточно легко. Напряженность в общении может со­здаваться коммуникантами как преднамеренно, так и не пред­намеренно, а «вследствие незнания этикетных, конвенциональ­ных норм и принципов общения, культурных стереотипов. При контакте разных речевых культур напряженность выс­тупает как... следование групповым и индивидуальным нор­мам, не совпадающим между собой или с нормами общекуль­турными» [Шалина 2000: 275]. Без специальных усилий на­пряженность разрешается чаще всего в агрессивный речевой акт, тогда как нейтрализация ситуации риска предполагает взаимное приспособление либо адаптацию, когда хотя бы один из коммуникантов пытается обойти препятствие. Отсюда сле­дует, что ненасильственные действия требуют подготовки, и в центре внимания оказывается образование: «Процесс обра­зования... имеет своей целью мир между классами, между груп­пами людей разного исторического времени» [Розеншток-Хюсси 1994: 37]. Таким образом, чтобы ненасилие стало со­ставной частью менталитета, а толерантность как состояние возобладала над агрессивностью, необходима серьезная пси­хологическая и речеведческая работа и длительный период активного обучения и воспитания.

Лингвокультурология видит источник толерантности в гуманизации общения, в соблюдении личностью своих речекоммуникативных прав и обязанностей. Ненасильственная деятельность «является обязательством (выделено нами — ред.) достигать целей, не выходя за нравственно дозволенные рамки, не прибегая к такому испытанному оружию зла, как насилие» [Гусейнов 1992: 78].

Одной из наиболее значимых функций культуры призна­ется нормативная функция. Культурно-речевая регламента­ция обеспечивает единство этноса, и в нормах речи выражает­ся «социальный оптимум» (Ю. М. Скребнев). В современ­ных исследованиях, в частности в работе Т. В. Матвеевой [2000], речедеятельностная норма общения «предстает собра­нием речекоммуникативных обязанностей и прав личности» [Там же: 49]. Обладая определенными правами, личность, в соответствии с коммуникативными конвенциями, должна со­блюдать предписанные ей обязанности. «Фундаментальной же ценностью речевой культуры личности и общества в це­лом является, вероятно, соблюдение баланса прав и обязанно­стей обеих сторон речевого общения» [Там же: 49]. Нормы речевого взаимодействия опираются на национальную куль­турно-речевую традицию и реализуются через культурные стереотипы. «Каждый культурный стереотип представляет со* бой сложное соединение социального и индивидуального, ос­вященное национальной традицией как социально благопри­ятное, гармонизирующее речевое действие или речевое сред­ство» [Там же: 46]. Стереотипы выступают как стабилизато­ры общества. Поскольку функциональное поле стереотипов" — граница сознательного/бессознательного в психологии чело­века, это делает их очень устойчивыми и препятствует их быстрой смене. В то же время стереотипы выступают первым фактором оценки социальными группами друг друга. Про­цесс стереотипизации осуществляется в соответствии с нашей шкалой ценностей. И если разница в ценностных шкалах слишком велика, возникают стереотипы, негативно влияющие на процесс коммуникации и ее результат.

Мы охарактеризовали блок лингвокультурологических проблем толерантности. Остановимся подробнее на двух вопросах, связанных с непосредственным взаимодействием язы­ка, общения и культуры. Первый вопрос касается толерант­ности особого идеологического типа; второй — затрагивает аксиологический аспект проблемы.

Несомненно, что политические, юридические, религиозные и другие толерантные отношения имеют языковой способ выражения. Организация этих отношений в значительной мере зависит от того, знают ли субъекты, строящие диалог (поли­лог), с помощью каких средств языка приводится в действие механизм диалоговедения [Борисова 2001]. Таким образом, категория диалога становится центральной в анализе толе­рантных отношений.

Идеологическая толерантность. Субъекты диалогическо­го взаимодействия типологизируются в зависимости от вне­шних по отношению к диалогу факторов. В толерантном социалистическом режиме главным субъектом, определяю­щим тип отношений и механизмы диалоговедения, является государство, разрабатывающее особую языковую политику [Дешериев 1970; 1977; Швейцер 1977 и др.]. В основе тота­литарной языковой политики лежит комплекс идеологичес­ких принципов, задающих направления предписательности, пронизывающей государственное воздействие на язык (и носителей языка) жесткой императивностью. Эта последняя способствует формированию языка тоталитарного типа [Ку­пина 1995], обладающего своим словарем (основные едини­цы — идеологемы и мифологемы), вырабатывающего систе­му особо организованных идеологических примитивов, ко­торые легко вводятся в языковое сознание и выступают впос­ледствии в качестве операторов коммуникативного взаимо­действия во всех сферах языкового существования. Идео­логические примитивы оформляют ведущие категории то­талитарного мышления, отражают его особенности: модели­руют специфические типы пространства и времени; реали­зуют аксиологические механизмы (оппозиции мы/они; со­ветское/буржуазное; трудящиеся/вредители и др.). Ак­сиологическая безальтернативность вырабатывает единую обобщенную точку зрения, единый взгляд на мир. Тотали­тарная языковая политика в СССР определила формирова­ние особого лингвокультурного сообщества (советский на­род) с запрограммированным мировоззрением и типичного представителя этого сообщества — советского человека, реализующего установку на идеологически правильное язы­ковое поведение. Основой тоталитарного общества как об­щества внешне толерантного типа становится норма. Все типы норм — в том числе моральные (ср. 'Моральный кодекс строителя коммунизма'), языковые, стилистические, комму­никативные, текстовые — трансформируются полностью или частично в нормы идеологические. Субъекты идеологичес­ки толерантного взаимодействия строго определены: госу­дарство (партия) / народ, государственная (партийная) организация / представитель народа; группа сознатель­ных представителей народа (коллектив) / тот (те), кто искренне желает стать достойным членом коллектива; на­ставник / благодарный ученик и др. Поведение каждого субъекта определяется императивом позволения.

Отсутствие коммуникативно-идеологического риска создает иллюзию единомыслия, взаимопонимания, дает человеку на­дежду на поддержку, избавляет его от амбициозности, реду­цирует индивидуальность. Тоталитарное государство как субъект влияния стремится к социальной и языковой гармонии без резких различий. Именно поэтому идеологическая толерантность предполагает лишь наличие «отдельных не­достатков», «несущественных» отступлений от нормы. Вари­ативность поведения, в том числе языкового, крайне ограни­чена. Эффект обеспечивает стереотипность толерантнос­ти, делающую общение простым, предсказуемым, незатруд­ненным. Все функциональные разновидности тоталитарного языка выравниваются и обезличиваются с помощью стерео­типов. Например, синтаксис советской эпохи характеризует­ся высокой активностью предложений без прямого обозначе­ния действующего лица-субъекта: Кому-то это выгодно; Есть мнение; Выдвигаются в качестве основных принципы диа­лектики и др. В научном стиле речи развивается принцип Мы-изложения (Мы думаем, что..., В результате исследо­вания мы пришли к выводу), способствующий уничижению личных заслуг автора. Тоталитарная языковая политика ис­ходит из того, что стереотипы содействуют созданию комму­никативной гармонии. Используя это правило, она делает его обязательным как для языка, так и для мышления (мысли­тельных операций).

Поведение в границах государственного императива по­зволения создает особые типы речевых реакций [Купина 1999: 6 — 7]. В их числе а) реакции, соответствующие системе идеологем и мифологем; б) апологетические реакции.



а) Говорящий/пишущий, независимо от ситуации, темы, формы общения, сверяет свою речь с идеологическим предпи­санием. Государство (партия, вождь) через посредство ди­ректив — постановлений, решений — становится обязатель­ным коммуникативным субъектом. Любая коммуникация вы­страивается относительно генеральной линии и линии момен­та. Отход от директивной «линии» порождает ситуацию рис­ка и конфликт. В любом случае реализация общих предписа­ний и предписаний «момента» приводит к толерантному иде­ологическому результату, предполагающему согласие с ли­нией государства. Диалог с государством (и его представи­телями) становится обязательным условием идеологически правильного поведения.

б) Апологетическая реакция предполагает не только раз­витие директивной линии на разработку новых идеологем и мифов в духе опорной системы. Апологет входит в диалог с государством (и его представителями) как послушный ис­полнитель и одновременно стремится заслужить награды, похвалы, стать в этом диалоге равноправным партнером, под­няться вверх по иерархической ступени. Коммуникативный результат в этом случае — почин, идея «снизу», меткое слов­цо, а также текст, вводимый в широкий народный оборот. В СССР большое распространение получила апологетическая литература (песня власти, производственный роман, героичес­кая эпопея, политический фельетон), апологетическая наука (история ВКП(б), основы научного коммунизма, биология по Лысенко и Мичурину, марксистское языкознание по Сталину и др.). Ощутимый коммуникативный результат поощряется государством, однако, как правило, не переводит апологета за границу первичной социальной группы. Вот некоторые типо­вые роли: настоящий советский писатель, победитель социа­листического соревнования, подлинно советский ученый. Внут­ри группы существует система поощрений, при которой долж­на сохраняться идеологическая толерантность. Нарушение конкретного предписания — повод для выведения из соци­ального сообщества. Например, исключение из Союза писате­лей автоматически означало запрет публиковаться и писать; исключение из комсомола автоматически означало запрет про­должать образование и др. Распространенный в советское время жанр писем к вождю демонстрирует страх авторов остаться за пределами привычной социальной общности, по­терять (пусть незначительные) привилегии. Соперничество и даже конфликты в группе апологетов были на руку госу­дарству, т. к. позволяли осуществлять манипулирование дан­ной группой в целом и отдельными ее представителями как людьми, претендующими на индивидуальность и привилегии взамен на идеологический апологетизм. В этой связи интерес представляют партийные (государственные) постановления по поводу конкретных текстов. Например, специальное по­становление ЦК ВКП(б) от 6 декабря 1930 г. было посвяще­но критике двух фельетонов Д. Бедного «Слезай с печки» и «Без пощады» («Счастье литературы» 1997: 85). Постанов­ление адресовано доверенным группам — редакциям «Прав­ды» и «Известий» как апологетам государственной полити­ки. Объект критики — халатность редакции: ЦК считает, что «Правда» поступила опрометчиво, напечатав фелье­тон т. Д. Бедного «Без пощады», известное место, касаю­щееся ложных слухов о восстании в СССР, убийстве т. Ста­лина и т. д., ибо она не могла не знать о запрете печатать сообщения о подобных слухах. ЦК как верховный коллек­тивный субъект устанавливает с редакциями данных газет диалог, который может быть оценен как шаг в сторону идео­логической толерантности: ЦК надеется, что редакции «Прав­ды» и «Известий» учтут в будущем эти дефекты в писа­ниях т. Д. Бедного (к дефектам, в частности, отнесено «объяв­ление лени национальной чертой русских»). Директивность в соединении с советом и выражением надежды на взаимопо­нимание — средство давления на редакционную политику. Несмотря на то, что директива предназначалась узкому адре­сату, будущее Д. Бедного-публициста было в ней предопреде­лено: редакции центральных газет уже не могли печатать его фельетоны.

Манипулирование, с помощью которого устанавливалась и регулировалась идеологическая толерантность, проявлялось в разных формах. Один из приемов манипуляции — перевод соперничества интеллектов в соперничество обладателей при­вилегий. Вот, например, как воспроизводятся тайные мысли выдающегося писателя И. Бабеля в современной повести о нем: Бездарному Демьяну дали бы, окажись он в таком по­ложении (имеется в виду разговор, при котором И. Бабель оставил квартиру жене — ред.), хоть Василия Блаженного под жилье, провели бы электрический звонок и дали. Да что Демьян, к нему Сам в гости ходит! Бездарному Безыменс-кому с его зубами навыкате выделили бы без звука отдель­ную квартиру в самом центре, внутри кольца. А ему, знаме­нитому Гросману (под этим именем изображен И. Бабель), кинули, как селедочную голову, грязный угол в коммуналке [Маркиш 2000. № 2: 86]. Как видим, вожделенный диалог с вождем присутствует в мыслях писателя, а в оппозиции та­лант — квартира желаемой является последняя. Так выст­раивается и отношение к ценностям, составляющее важней­ший аспект толерантности. Идеологическая толерантность содержит апологета в узде, не дает ему свободы, включает в конфликт амбиций, внушает комплексы.

Тоталитарная культура, стремящаяся к глобальной идео­логической гармонии, порождает естественное сопротивление. В общем виде можно говорить о том, что языковое сопротив­ление — это естественная реакция носителей языка на коди­фикацию норм. Оно существует как средство противодей­ствия кодификации. Таким средством, например, является жаргон как язык социогруппы, противопоставляющий себя литературному кодифицированному языку. В тоталитарной культуре языковое сопротивление возникает на фоне вечно­го напряжения, поддерживаемого государственным импера­тивом обязательности, проявляясь в формах языкового про­тивостояния или борьбы. В ситуации фактической диглоссии (тоталитарный язык — антитоталитарный язык) возникает общенародное сопротивление, сопротивление группы (субъя­зыковое) и сопротивление индивидуальное. Общенародное сопротивление тоталитарным предписаниям наблюдаем в фольклоре крестьянском (частушка, поговорки) и городском (анекдот, городской романс, дворовая песня). В качестве при­мера субъязыкового сопротивления можно привести авторс­кую песню, которая приобретает особое социальное звучание. Не случайно наименование движение авторской песни. В со­ветской тоталитарной культуре существуют разнообразные индивидуальные стили авторского сопротивления (в литера­туре — от А. Ахматовой и М. Зощенко до С. Щипачева и М. Жванецкого; от С. Замятина и А. Платонова до А. Солженицына и В. Шукшина).

Будучи основным субъектом влияния, государство предпочитает не допускать субъектов сопротивления к открытому диалогическому взаимодействию, используя для этого группы средств: гонение, преследование, вытеснение за пределы соци­альной группы (исключение), изоляция (аресты), уничтоже­ние (расстрел), выдворение за пределы государства. Если го­сударство санкционирует диалог (полилог) с носителем «вред­ной» идеологии, права последнего резко ограничиваются, а сам диалог строится по правилам тоталитарной культуры [Данилов 2001] с разворотом позиционных речевых действий, соответствующих заранее распределенным ролям правых и виноватого(-ых), большинства и одиночки. Диалогические конфликты в тоталитарной культуре разрешаются конвенци­онально, исключают эффект неожиданности. Механизмы диалоговедения схематизированы. Ролевые функции участни­ков общения строго закреплены. Тоталитарная культура вы­рабатывает определенный репертуар жанров; она располага­ет группой жанров влияния, с помощью которых налаживает­ся и регулируется идеологическая толерантность. Подчинен­ный строгим предписаниям, диалог монологизируется. Основ­ная коммуникативная роль принадлежит государству, задаю­щему принципы языкового существования в целом и комму­никативный результат отдельного диалогического взаимодей­ствия в частности.

Идеологическая толерантность — это внутрикультурная составляющая культуры тоталитарного типа.

Тоталитарная культура терпимо относится к подобным ей культурам (пусть даже со своей спецификой). Другие типы культур тоталитарной культурой не одобряются. Она прини­мает по отношению к последним оппозиционное положение, рассматривает их как чуждые, враждебные, таящие опасность и агрессию. Идеологическая гармония между тоталитарной и нетоталитарной культурами невозможна. Диалог культур в данном случае может развиваться только как конфронтационный, безальтернативный.



Толерантность как правило обращения с ценностями. Посттоталитарный период в России характеризуется мощней­шими мировоззренческими сдвигами. Диктат в условиях пол­ного языкового контроля сменился неограниченной свободой, поддерживаемой отсутствием языковой политики. Речевая свобода (понимаемая не только как отсутствие ограничений, обусловливающих отбор и сочетаемость собственно языко-

вых нормативных средств, но и как отсутствие ограничений в выборе тем, речевых жанров, установление степени интимиза-ции коммуникации, проникновения в личностное простран­ство адресата или лица-объекта речи) развивается в услови­ях отсутствия строгой кодификации не только языковых, но и общекультурных норм. Монокультуризм уступает место поликультуризму. В этих условиях человек как носитель язы­ка и культуры испытывает чувство аксиологической неуве­ренности [Хомяков 2000: 3 — 4], усиливающееся при отсут­ствии декларированности опорной системы ценностей. Как мы уже отмечали, тоталитарный язык представляет собой строго структурированную систему идеологем или слов, словосоче­таний, оборотов, обладающих таким идеологическим содержа­нием, которое прямо или опосредованно отражает менталитет носителей тоталитарной культуры. Идеологический словарь разрабатывает специальные ограничители [Михайлова 1998], включает и мифологемы — квазиидеологемы, имеющие свою драматургию (например, мифологема коммунизма, мифологе­ма равенства, мифологема примата материального над иде­альным и др.). Советское мировоззрение отличалось особой цельностью. Оно объединяло людей в народ, обладающий своей системой ценностей, каждая из которых была точно опреде­лена, имела свое строгое место в системе. Например, симво­лизм (направление в искусстве XIX и начала XX в.), будучи идеологемой, маркировался как явление «не наше», «буржу­азное» и потому вредное: «направление, выражавшее упад­нические и реакционные настроения буржуазии» [Словарь русского языка. Т. 4: 181]. Язык (словарь) определяет цен­ностный выбор декларативно: советское искусство не прини­мает ничего буржуазного. Это значит, что любое произведе­ние символистов следует оценивать как вредное, «выражаю­щее настроение буржуазии», а любого символиста — считать «несоветским». Абсолютная простота разработки аксиоло­гических суждений определяла возможность /невозмож­ность и меру толерантности.

Процесс деидеологизации и демифологизации поставил российское общество перед выбором опорной аксиологичес­кой системы. Выбор этот происходит стихийно, хотя и на базе культурных традиций.

Очевидной является сегодняшняя тенденция к возрожде­нию традиционных (исконно) русских (шире — национальных) ценностей. Так, в русской культуре сформирова­лась устойчивая тенденция к возрождению христианской пра­вославной лексики [Скляревская 2001]. Параллельный про­цесс характерен, например, для татарской культуры: тенден­ция к возрождению мусульманской религиозной лексики. Внутри русской культуры, как и внутри татарской культуры, наблюдается толерантное отношение к данным процессам, а в межкультурном плане отмечаются очаги религиозной нетер­пимости, служащие поводом для лингвистических столкнове­ний.

Возрождение ориентации народа на систему ментально заданных (коренных, этнических, древних) ценностей подтол­кнуло процесс трансформации идеологем в культуремы. Слова и устойчивые обороты освобождаются от идеологичес­ких добавок, утрачивают квазинаращения, возвращаются в собственно культурный оборот. Например, слова на —изм, обозначающие направления в искусстве и литературе (акме­изм, модернизм, футуризм, абстракционизм и др.), всеми со­временными словарями и справочниками толкуются безоце­ночно, т. е. становятся собственно культу ремами: акмеизм — «в русской литературе XX в.: течение, провозгласившее осво­бождение от символизма» [Ожегов, Шведова 1999]. Осво­бождение данной группы единиц от идеологической зависи­мости задает толерантное отношение общества к возникаю­щим течениям, направлениям, группам: митьки — «члены группы петербургских художников, создающих произведения в стиле примитивизации или русского лубка и исповедую­щих нарочито упрощенное, детски наивное отношение к со­бытиям, явлениям» [Скляревская 1998: 394]. Деидеологиза-ция в данном и подобных случаях — фактор, в значительной мере определяющий внутрикультурную и межкультурную то­лерантность.

Крайнее проявление ориентации на исконную систему цен­ностей, идея исключительного пути России, стремление найти спасительную русскую идею — все это пока не находит убе­дительного речевого воплощения. Поиск русской идеи, как представляется, сопряжен с культурной изоляцией, возвратом к искусственной идеологической толерантности.

Процесс деидеологизации и демифологизации сопровож­дается упрямством тоталитарной системы идеологем. Носите­ли тоталитарной культуры, преданные ее традициям, продолжают отстаивать дорогие для них ценности. Следует отме­тить, что тоталитарный язык из общенародного превратился в субъязык, язык социальной группы. Утрачены отдельные мифологемы (например, вряд ли в России остались люди, ве­рящие в реальность коммунизма, однако многие до сих пор искренне верят в равенство, право пролетариата на гегемо­нию и др.); резко сокращен набор идеологем (например, сло­во просвещение навсегда утратило значение 'разъяснение политики партии, распространение марксистско-ленинской идеологии' [Мокиенко, Никитин 1998: 489 — 490], аслова-иде-ологемы политтройка, политчас, кружковщина, коммунарка, перегибщик, уклонист, как и идеологические обороты знамя ленинской внешней политики, юные корчагинцы, махрово-ре­акционная клика и др. ушли в пассивный запас общенарод­ного русского языка. Центробежные процессы, характеризу­ющиеся перемещением идеологем на периферию литератур-, ного языка, способствуют маргинализации системы тоталитар­ных ценностей, однако в настоящее время это скорее процесс, имеющий еще перспективу стать центростремительным. На­пример, можно заметить активизацию так называемой патрио­тической лексики и фразеологии в связи с государственной программой патриотического воспитания 2001 г.: Россия — великая держава, народ-победитель, достойный ответ США, лучшие в мире противоракетные комплексы и др. Реанима­ция подобных стереотипов, возможно, дает патриотический заряд, но одновременно составляет почву для возникновения изоляции и конфронтации.

Аксиологическая гармония, основанная на замкнутой сис­теме тоталитарных идеологических ценностей, в наше время является базовой лишь для групп ортодоксов.

Мы говорили о двух опорных для россиян системах цен­ностей: собственно национальной (в языке она закрепляется как система культурем) и советской (в языке она закрепляет­ся как система идеологем и мифологем). Нельзя не сказать о системе ценностей, которую условно можно назвать запад­ной. Она закрепляется в языке в виде иноязычных слов (вы­ражений), групп слов (выражений), отражающих инокультур-ные ценности. Некоторые исследователи полагают, что мы являемся свидетелями лавинообразной американизации не только языка (поток заимствований), но и мышления (про­цесс калькирования — Костомаров 1994). Инокультуремы, как свидетельствуют записи живой речи, воспринимаются по-разному: Панасоник надо брать // (в отличие от телевизо­ра отечественного производства — ред.); Миксер / Филипс кажись / нашим так не сделать // Ср.: Понапривезли тут / черт знает что [черт ти чо]// Филипс-шмилипс / у самих рук нет? Люди старшего поколения особенно осто­рожно относятся к инокультуремам. Вот запись диалога ра­бочих — пожилого (В. И.) и молодых (М., Д,).

Д. Показывали/ первоуральское телевидение / значит но­вая программа / попали они в «Интим-магазин» (НРЗБ) //

В. И. Магазин «Интим» находится у .«Спорттоваров» / проспект Космонавтов / дом двадцать четыре //

Д. Там очень скромная вывеска / к окошку прислонена такая фанерка / и написано «Интим-магазин» / часы рабо­ты / пошли туда / женщина лет сорока может / продавщи­цей работает//

В. И. Это парикмахерская моя / куда я хожу бриться //

Д. Да? //

М. А туда заходите?

В. И. Нет / не захожу / стыдно мне заходить //

Иноку льту рема может стать основой разногласий, конф­ликтов, однако, как нам представляется, в целом задается из­бирательное отношение к «не своим» культуремам, поддер­живаемое, что немаловажно, словарями и справочниками, вли­яющими на формирование культурных норм. Например: ме­таллисты — 'представители неформального молодежного течения фанатов рок-музыки в стиле хэви-метал'. Подобные толкования утверждают право на аксиологический выбор, со­ставляющее основу толерантности.

Аксиологическая растерянность россиян, находящихся между тремя системами ценностей (исконной, советской, за­падной) влияет на языковое существование, часто порождает напряжение и дискомфорт. Вместе с тем находящий отраже­ние в языке объективно существующий в рассматриваемом обществе плюрализм ценностей вселяет уверенность в воз­можности терпимого отношения общества к культурно-цен­ностным предпочтениям граждан.



Обретенная языком свобода, усиление индивидуального начала речи, открытость диалогического взаимодействия, ус­тановка коммуникантов на возможность ненасильственного выбора языковых единиц, отражающих те или иные культурные смыслы, — вот те реальные параметры, которые способ­ствуют установлению толерантных отношений между члена­ми языкового коллектива в современной России.

1 Публикуется по изд.: Толерантность в современной цивилизации: Материалы междунар. конф. Екатеринбург, 14-19 мая 2001 г./ Под ред. М.Б. Хомякова. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. – с. 50 - 69 .


Каталог: courses
courses -> Игровые модели. Классификация игровых моделе
courses -> Темы выпускных работ
courses -> Учебно-методический комплекс по спецкурсу Образование как фактор развития современного общества Москва 2014 г
courses -> Историческая мысль и историческая наука Запада XIX xx веков
courses -> Программа дисциплины семейная педагогика
courses -> Игорь Ансофф Стратегическое управление
courses -> Е. Д. Соколова, Ф. Б. Березин, Т. В. Барлас Эмоциональный стресс
courses -> Активизация познавательной деятельности учащихся на уроках информатики
courses -> 1. Цель и задачи дисциплины


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница