Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди



страница1/24
Дата19.04.2016
Размер5,71 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24


Марио Пьюзо

Четвертый Кеннеди





www.neshima.com

«Четвертый Кеннеди»: Эксмо; М.; 2006

ISBN 5 699 13109 4

Аннотация



Добро или зло возносит человека на вершину власти? Бог или дьявол ведут его по дороге славы и признания? И что случается с тем, кто, мечтая осчастливить человечество, вдруг срывается в бездну отчаяния и увлекает за собой весь мир? Марио Пьюзо знал ответы на эти вопросы. И поэтому «Четвертый Кеннеди» – это прививка от властолюбия для тех, кто имеет власть, и лекарство от доверчивости для тех, кого имеет она.

Марио Пьюзо

Четвертый Кеннеди




КНИГА ПЕРВАЯ




1

В Страстную пятницу, накануне Пасхи, в Риме семеро террористов были заняты последними приготовлениями к покушению на главу католической церкви Папу Римского. Они именовали себя Христами Насилия и свято верили в то, что являются освободителями человечества.

Главарь этой группы, молодой итальянец, в совершенстве владевший приемами проведения террористических актов, для задуманной операции взял себе кличку «Ромео», что выражало его ироническое отношение к жизни и сентиментальную сладость любви к человечеству.

В конце дня в Страстную пятницу Ромео отдыхал в конспиративном доме, который обеспечила Международная Первая Сотня. Раскинувшись на мятой простыне, усыпанной сигаретным пеплом и пропитанной ночным потом, он читал дешевое издание «Братьев Карамазовых». Мышцы его ног сводила судорога страха, но для него это не имело значения. Пройдет, как проходило всегда. Однако, нынешняя операция была совершенно необычной, особенно сложной и сопряженной с серьезными физическими и духовными опасностями, где он будет выступать настоящим Христом Насилия. В этом имени было столько иезуитского, что ему хотелось рассмеяться.

На самом деле его звали Армандо Джаньи, он родился в богатой семье, родители занимали высокое положение в обществе и обеспечили ему приличное религиозное воспитание, которое так оскорбляло его аскетическую натуру, что в шестнадцать лет он отверг и мирские блага, и католическую церковь. И сейчас, когда ему исполнилось двадцать три, для него ничего не могло быть более впечатляющим, чем убийство Папы. И все же Ромео испытывал суеверный страх. Получив в детстве святую конфирмацию из рук кардинала в красной тиаре, он никогда не забывал, что такая зловещая красная тиара изображена в самом центре адского огня.

И вот теперь Ромео, прошедший когда то обряд конфирмации, готовился совершить преступление столь чудовищное, что его имя будут проклинать сотни миллионов людей. Арест Ромео – это часть задуманного плана, а все, что произойдет потом, зависит от Ябрила. Но придет время, когда его, Ромео, провозгласят героем, изменившим жестокий социальный порядок. Что значит позор в одном столетии, если в следующем он будет объявлен святым? И наоборот, думал он, улыбаясь, Первый Папа много столетий назад, принявший имя Иннокентий Непорочный, издал папскую буллу, разрешавшую пытки, и прославился как распространитель истинной веры, спасавшей души еретиков.

Юношескому ироническому складу характера Ромео импонировало и то, что церковь обязательно канонизирует Папу, которого он собирался убить. Так что он породит нового святого. Как он их всех ненавидит! Всех этих Римских Пап: Папу Иннокентия IV, Папу Пия, Папу Бенедикта – всех их, причисленных к лику святых, любителей богатств, гонителей истинной веры в свободу человека, этих напыщенных колдунов, прикрывающих мирские страдания своим невежеством, надругательством над легковерными душами.

Он, Ромео, один из Первой Сотни Христов Насилия, поможет разрушить эту пошлую магию. Первая Сотня, которую грубо именуют террористами, действует в Японии, Германии, Италии, Испании и даже в Голландии, стране тюльпанов. Не имеет значения, что Первая Сотня не распространилась в Америке. В этой стране демократии, родине свободы есть только революционеры интеллектуалы, которые теряют сознание от одного вида крови. Они взрывают свои бомбы в пустых домах, после того как предупреждают людей, чтобы те покинули здание; они думают, что, публично совокупляясь на ступеньках общественных зданий, они совершают акт идейного протеста. Презренные людишки! Не удивительно, что Америка не дала ни одного человека в Революционную Сотню.

Ромео прервал дневную дрему. Какого черта! Он ведь даже не знает, насчитывается ли там сто человек. Их может быть пятьдесят или шестьдесят, а Сотня – это просто символическая цифра. Но такие символы завораживают людей, прельщают средства массовой информации. Единственно, что ему действительно известно, это то, что он, Ромео, является одним из Первой Сотни, как и его друг и товарищ по заговору Ябрил.

В одной из многочисленных церквей Рима зазвонил колокол – было около шести вечера Страстной пятницы. Через час появится Ябрил, чтобы проверить всю подготовку сложной операции. Убийство Папы будет первым ходом в блестяще задуманной шахматной партии – целой серии дерзких актов, радующих романтическую душу Ромео.

Ябрил был единственным человеком, перед которым Ромео трепетал и физически, и душевно. Ябрил знал вероломство правительства, лицемерие законных властей, опасный оптимизм идеалистов, потрясающую веру в иллюзии даже у самых преданных террористов. Но самым главным было то, что Ябрил являлся гением революционной борьбы. Он презирал мелкое сострадание и детскую жалость, испытываемые большинством людей, и видел только одну цель – будущее освобождение человечества.

К тому же Ябрил был беспощаднее, чем мог оказаться даже Ромео. Ромео лишил жизни много безвинных людей, предал своих родителей и друзей, убил судью, который однажды защитил его. Он понимал, что политические убийства могут быть проявлением душевной болезни, и готов был заплатить такую цену, но когда Ябрил сказал ему: «Если ты не можешь бросить бомбу в детский сад, ты не настоящий революционер», Ромео ответил: «Этого я никогда не смогу сделать».

Но Папу Римского убить он может.

И несмотря на это, темными римскими ночами ужасные маленькие чудовища, зародыш страшных сновидений, покрывали его тело ледяным потом.

Ромео вздохнул и вылез из постели, чтобы успеть принять душ и побриться до того, как появится Ябрил. Он хотел, чтобы Ябрил оценил его опрятность как добрый знак того, что дух его стоек перед лицом предстоящего испытания. Ябрил, как многие сластолюбцы, любил, чтобы все вокруг блестело. Ромео, подлинный аскет, мог жить и в дерьме.

На римских улицах, идя к Ромео, Ябрил прибегал к обычным предосторожностям. На самом деле все зависело от организации системы внутренней безопасности заговора, от преданности заговорщиков, от верности Первой Сотни. Но ни они, ни даже Ромео не знали всего размаха операции.

Ябрил был арабом, который, как и многие, легко выдавал себя за сицилийца. У него было тонкое смуглое лицо, нижняя часть которого выглядела неожиданно тяжелой, словно там пряталась еще одна кость. В свободное время он отращивал шелковистую бородку, чтобы скрыть это, но участвуя в операциях, чисто выбривался. Подобно Ангелу Смерти он показывал врагу свое подлинное лицо.

У Ябрила были светло карие глаза, в волосах виднелись седые нити, а тяжесть подбородка соответствовала мощным плечам и широкой груди. Ноги, по сравнению с коротким туловищем, выглядели длинными и скрывали ту физическую силу, которую он мог применить. Ничто не могло скрыть настороженность его умных глаз.

Ябрил ненавидел саму идею Первой Сотни, считал ее модной уловкой для общественного мнения, презирал прокламированное отречение от мирских благ. Эти воспитанные в университетах революционеришки, вроде Ромео, оставались слишком романтичными в своем идеализме, слишком склонными к компромиссам. Ябрил понимал, что небольшая гнильца в бродящем тесте революционного движения необходима.

Ябрил давно уже перестал быть тщеславным. Обладая ясным сознанием тех, кто верит и знает, что они всем сердцем преданы идее улучшения человечества, он никогда не осуждал себя за свои корыстные действия. У него бывали заказы на убийства политических соперников от нефтяных шейхов, от новых глав африканских государств, которые, получив образование в Оксфорде, научились поручать кому то грязные дела. Подвертывались заказы на террористические акты от различных уважаемых политических деятелей, от всех тех людей, которые контролируют все в этом мире, за исключением права на жизнь и смерть.

Такие операции никогда не становились известны Первой Сотне, и уж, конечно, он никогда не признавался в них Ромео. Ябрил получал деньги от датских, английских и американских нефтяных компаний, от русских коммунистов, а однажды – давненько, в начале своей карьеры – получил изрядную сумму от американского ЦРУ за весьма сложное и засекреченное убийство. Но все это происходило в давние времена.

Теперь он жил отнюдь не как аскет, хотя и прошел через добровольную нищету. Он любил хорошее вино и изысканную еду, предпочитал жить в роскошных отелях, получал удовольствие от азартных игр и частенько предавался любовным утехам. И за это он готов был платить деньгами или подарками, и пускать в ход все свое обаяние. Единственно чего он панически боялся – это испытать искреннюю привязанность.

Несмотря на все это, Ябрил славился в своих кругах силой воли. Он совершенно не испытывал страха смерти и, что еще удивительнее, не боялся боли и, возможно, именно поэтому отличался такой жестокостью.

Ябрил закалял себя в течение многих лет и теперь абсолютно не поддавался никакому физическому или психологическому давлению. Он побывал в тюрьмах Греции, Франции, России, а однажды его два месяца допрашивала израильская Служба безопасности, чье умение вызывало у него восхищение. Он одержал над ними победу, вероятно, потому, что его тело обладало способностью терять чувствительность при физическом насилии. В конце концов все поняли, что Ябрил выдерживает любую боль.

Поскольку ему частенько удавалось обворожить свои жертвы, он осознал, что некоторое безумие, жившее в нем, является неотъемлемой частью его обаяния и страха, который он внушал. Может быть потому, что в его жестокости не было ярости. Как бы не шли дела, этот беззаботный террорист продолжал наслаждаться жизнью. Даже сейчас, хотя он готовился к самой опасной в его жизни операции, он любовался восхитительными римскими улицами, сумерками Страстной пятницы, наполненными звоном бесчисленных колоколов.

Все было готово. Люди Ромео на местах. Люди самого Ябрила прибудут в Рим завтра. Обе группы расположатся в разных конспиративных домах, связь между ними осуществляют только два их главаря. Ябрил понимал, что это великий момент, что предстоящее Пасхальное воскресенье и следующий за ним день станут днями его триумфа.

Он, Ябрил, отбросит прочь всех таящихся в тени владык, которые станут пешками в его руках, пожертвует всеми, даже беднягой Ромео. Его планам может помешать только смерть или, если сдадут нервы, или малейший просчет во времени. Но вся операция настолько сложна, настолько совершенна, что это доставляло ему наслаждение. Ябрил остановился полюбоваться шпилями соборов, счастливыми лицами римлян, насладиться своими сентиментальными раздумьями о будущем.

Однако, подобно всем людям, полагающим, что они могут изменить ход истории по собственной воле, силой своего интеллекта, своей властью, Ябрил не придавал должного значения ни случайностям и совпадениям в истории, ни тому факту, что могут найтись люди, безжалостнее, чем он. Воспитанные на строгих нравственных понятиях, носящие маску милосердных законодателей, они могут оказаться более жестокими.

Глядя на благочестивых и веселых пилигримов на римских улицах, верящих во всемогущество Бога, он ощущал, как его переполняет чувство собственной непобедимости. Он гордо перешагнет через господнее всепрощение, ибо зло обернется добром.

Сейчас Ябрил оказался в одном из беднейших кварталов Рима, где людей легче всего запугивать и подкупать. До конспиративного дома Ромео он дошел, когда уже стемнело. К старинному четырехэтажному зданию примыкал большой двор, наполовину окруженный каменной стеной; все кварталы в доме контролировались подпольным революционным движением. Ябрила впустила в дом одна из трех женщин из группы Ромео, худая, в джинсах и голубой хлопчатобумажной рубашке, расстегнутой почти до талии. Она не носила лифчика и казалась безгрудой. Когда то эта женщина участвовала в одной из операций Ябрила, и, хотя она ему не нравилась, он восхищался ее жестокостью. Однажды они поссорились, и она не уступила ему.

Женщину звали Анни. Черные, как смоль, волосы, причесанные по моде принца Вэлианта, не украшали ее сильное, грубоватое лицо, но и не заслоняли сверкающих глаз, взирающих на всех, даже на Ромео и Ябрила, с яростью. Появление последнего подсказало ей, не полностью посвященной в предстоящую операцию, что это дело чрезвычайной важности. Она молча улыбнулась, впустила Ябрила и заперла за ним дверь.

Ябрил с отвращением отметил, как грязно в доме. В жилой комнате валялись немытые тарелки и стаканы, повсюду были разбросаны остатки пищи, пол завален газетами. Группа Ромео состояла из четырех мужчин и трех женщин, все они были итальянцы. Женщины отказывались прибирать в доме, так как это противоречило их революционному убеждению, что во время подготовки к операции мужчины должны делить с ними домашние хлопоты. А мужчины, все до одного студенты университета, хотя и разделяли эти убеждения, но были избалованы своими материями и, к тому же, знали, что после того, как они покинут этот дом, дублирующая группа очистит его от всех следов их пребывания здесь. По негласному соглашению на грязь не обращали внимания. Это раздражало одного только Ябрила.

– Ну и свиньи же вы, – сказал он Анни.

Она посмотрела на него с холодным презрением и ответила:

– Я не домашняя хозяйка.

И Ябрил тут же оценил ее по достоинству: не боясь ни его, ни вообще кого либо, она обладала истинной верой и готова была взойти на костер. Колокола тревоги в его мозгу смолкли.

Ромео, такой красивый, такой оживленный, что Анни даже отвернулась, сбежал по лестнице с неподдельной радостью, обнял Ябрила и повел его во внутренний двор, где они уселись на низкую каменную скамью. Ночной воздух был напоен ароматом весенних цветов, до их слуха доносился отдаленный гул, крики и разговоры множества тысяч пилигримов на улицах Рима в последний день Великого поста. И весь этот гул покрывал то усиливающийся, то затихающий звон колоколов сотен церквей, приветствующих наступающее Пасхальное воскресенье.

Ромео зажег сигарету и произнес:

– Наше время наконец пришло, Ябрил. Неважно, чем все это кончится, но наши имена навсегда останутся в памяти человечества.

Ябрил мог только посмеяться над этим высокопарным романтизмом, поскольку сам он испытывал легкое презрение к жажде личной славы.

– Останутся… как символы позора, – съязвил он.

Ябрил думал об их объятии. Как он представлял, это было объятие двух людей одной профессии, но отравленное ужасной памятью, словно они были отцеубийцами, стоявшими над телом убитого ими отца.

Поверх каменной стены во внутренний двор проникал тусклый свет, но лица их оставались в темноте.

– В свое время, – продолжал Ромео, – люди узнают про нас все. Но поверят ли они в наши мотивы? Или будут считать нас душевнобольными? Впрочем, какого дьявола, поэты будущих времен поймут нас.

– Сейчас нас это не должно волновать, – заметил Ябрил.

Его всегда смущало, когда Ромео начинал принимать театральные позы, что заставляло сомневаться в его решительности, хотя тот и доказывал ее не раз. Несмотря на свою привлекательную внешность, Ромео был по настоящему опасным человеком. Ромео слишком бесстрашен, Ябрил, возможно, чересчур хитер.

Примерно год назад они вместе шли по улицам Бейрута. На дороге валялся коричневый бумажный пакет, просаленный находившейся в нем когда то едой и, по всей видимости, пустой. Ябрил обошел его стороной, а Ромео поддал ногой и отшвырнул в канаву. Сработали разные инстинкты: Ябрил был уверен, что все на этой земле таит опасность, Ромео по своей наивности был склонен к доверию.

Различались они не только в этом: Ябрил с его маленькими, холодными, желтоватыми глазками выглядел пугалом, Ромео же почти красавчиком. Ябрил гордился своим уродством, Ромео стыдился своей красоты. Ябрил был уверен, что когда неискушенный человек целиком посвящает себя политическим переворотам, это неминуемо приводит его к убийству. Ромео пришел к этому убеждению позднее и с неохотой.

Благодаря физической красоте, Ромео одерживал сексуальные победы, а семейные деньги защищали его от финансовых затруднений. Ромео был достаточно умен, чтобы понимать, что его счастливая судьба с точки зрения морали порочна, и ему было противно благополучие его жизни. Чтение литературы и занятия наукой утвердили его в этом убеждении, а радикально настроенные профессора уверили, что он должен улучшить мир.

Он не хотел походить на своего отца, итальянца, который проводил у парикмахера больше времени, чем куртизанки, не желал растратить свою жизнь на охоту за красивыми женщинами. И прежде всего, он никогда не стал бы жить на деньги, пахнущие потом бедняков. Бедняки должны быть свободными и счастливыми, только тогда он сможет наслаждаться жизнью. Он получил второе причастие, познакомившись с книгами Карла Маркса.

Обращение Ябрила в новую веру происходило по более личным мотивам. Мальчиком он жил в Палестине, как в Райском саду. Он рос счастливым ребенком, очень умненьким и послушным. Особенно он любил отца, который каждый день обязательно один час читал сыну Коран.

Семья жила на большой вилле с множеством слуг; широко раскинувшиеся владения казались волшебным зеленым оазисом среди пустыни. Но однажды, когда Ябрилу исполнилось пять лет, он был изгнан из этого Рая. Любимые родители пропали, вилла и сады исчезли к клубах багряного дыма. Неожиданно он оказался в маленькой грязной деревушке у подножья горы, сиротой, существующей на подачки родственников. Единственным его сокровищем остался отцовский Коран, написанный на пергаменте, с золотыми заглавными буквами и текстом синего цвета. Он навсегда запомнил, как отец читал ему Коран прямо с листа, согласно мусульманскому обычаю, заветы Бога, врученные им пророку Мохаммеду, слова, которые никогда нельзя обсуждать или оспаривать. Уже будучи взрослым человеком, Ябрил заметил однажды своему приятелю еврею: «Коран – это тебе не Тора», и они оба расхохотались.

Правда об изгнании из Райского сада открылась ему почти сразу же, но осмыслить ее он смог только спустя несколько лет. Его отец был одним из лидеров подполья и тайно поддерживал освобождение Палестины из под власти Израиля. Отца предали и застрелили во время налета полиции, а мать покончила жизнь самоубийством, когда вилла и все поместье были уничтожены израильтянами.

Для Ябрила было совершенно естественно стать террористом. Родственники и учителя в местной школе учили его ненавидеть всех евреев, но не добились в этом полного успеха. Ябрил возненавидел своего Бога за то, что тот изгнал его из детского Рая. Когда ему исполнилось восемнадцать, он за большие деньги продал отцовский Коран и поступил в Бейрутский университет. Истратив большую часть своего наследства на женщин, после двух лет пребывания в университете он стал участником палестинского подполья и спустя годы оказался смертельным оружием в руках этого движения. Однако, деятельность Ябрила была направлена не на освобождение его народа, а на поиск внутреннего согласия с самим собой.

Во дворе конспиративного дома Ромео и Ябрилу потребовалось немногим более двух часов, чтобы обсудить еще раз все детали их операции. Ромео безостановочно курил. Его беспокоило только одно обстоятельство.

– Ты уверен, что они отпустят меня? – спрашивал он.

– А как они могут не отпустить тебя, – вкрадчиво отвечал Ябрил, – если у меня в руках будет такой заложник? Поверь мне, ты будешь у них в большей безопасности, чем я в Шерабене.

Прощаясь, они еще раз обнялись в темноте, не зная, что после Пасхального воскресенья никогда больше не увидятся.

После ухода Ябрила Ромео выкурил в темном дворике последнюю сигарету. За каменной оградой виднелись остроконечные крыши великих римских соборов. Он направился в дом, так как пришла пора ввести людей в курс дела.

Анни, выполнявшая обязанности оружейника, отперла большой сундук и достала из него оружие и боеприпасы. Один из мужчин расстелил на полу комнаты грязную простыню, и Анни выложила туда ружейное масло и тряпки. Они будут чистить и смазывать оружие, пока Ромео рассказывает им план операции.

Несколько часов они слушали его и задавали вопросы. Анни раздала одежду, в которую каждый должен облачиться, и все пошутили по этому поводу. Уже будучи в курсе дела, они сели вместе с Ромео за ужин, выпили за успех операции молодого вина, а потом, прежде чем разойтись по комнатам, еще час играли в карты. Выставлять охрану не было нужды, так как они накрепко заперли все двери и, кроме того, у каждого рядом с постелью лежало оружие. И тем не менее все долго не могли заснуть.

После полуночи женщина оружейник Анни постучала в дверь комнаты Ромео. Он читал. Когда он впустил ее, она быстренько сбросила книгу «Братья Карамазовы» на пол и с презрением сказала:

– Ты опять читаешь это дерьмо?

Ромео передернул плечами, улыбнулся и ответил:

– Это развлекает меня, а герои поразительно похожи на итальянцев, которые изо всех сил стараются выглядеть серьезными.

Они быстро разделись и легли рядом. Их тела были напряжены, но не от сексуального возбуждения, а от таинственного чувства ужаса. Ромео уставился взглядом в потолок, а Анни закрыла глаза. Она лежала слева от него и начала правой рукой медленно и нежно массировать его член. Они едва касались друг друга плечами. Когда она почувствовала, что член Ромео напрягся, то, продолжая поглаживать его правой рукой, левой принялась мастурбировать себя. Ее руки двигались в медленном ритме и когда Ромео попытался дотронуться до ее маленькой груди, она, как ребенок, состроила гримасу, при этом глаза ее были зажмурены. Пальцы Анни сжимали его член все теснее, движения их становились все безумнее и неритмичнее, и Ромео испытал оргазм. Когда его сперма вылилась на ее руку, она тоже содрогнулась в оргазме, глаза ее были открыты, а худенькое тело подбросило вверх; она повернулась к Ромео, словно для того, чтобы поцеловать его, но только на мгновение спрятала голову на его груди, пока ее тело не перестало сотрясаться. Потом, совершенно естественно, она села и вытерла свою руку грязной простыней, взяла сигарету и зажигалку с мраморного ночного столика и закурила.

– Я чувствую себя лучше, – заявила она.

Ромео вышел в ванную, намочил полотенце, вернулся, обтер себе руки, все тело, протянул полотенце ей, и она протерла себе между ног.

Они уже совершали такую процедуру накануне другой операции, и Ромео понимал, что это естественное проявление привязанности, которое она может себе позволить. Анни так яростно отстаивала свою независимость, что не могла допустить, чтобы не любимый ею мужчина вторгался в нее. Однажды он предложил ей взять его член в рот, но она восприняла это тоже как некую форму подчинения мужчине. То, что она сейчас делала, было единственным способом удовлетворить ее потребность, не предавая идеалов независимости.

Ромео изучал ее лицо. Теперь оно было не таким жестким, взгляд не столь яростным. Он спросил себя, как она, такая молодая, могла за короткое время стать настолько беспощадной?

– Ты не хочешь поспать со мной сегодня ночью, просто для компании? – поинтересовался он.

Она отбросила сигарету и ответила:

– О нет. Зачем мне это? Мы оба получили то, что хотели.

Анни начала одеваться.

– В конце концов, – заметил он насмешливо, – ты могла бы перед уходом сказать мне что нибудь нежное.

Она обернулась в дверях, и на мгновение Ромео подумал, что она вернется в постель. Она улыбнулась, и он впервые увидел ее молодой девушкой, которую мог бы полюбить. Но она привстала на цыпочки и произнесла:

– Ромео! Ромео! Почему ты Ромео?

Показав ему нос, она исчезла за дверью.

В университете Бригам Янга, находившемся в городке Прово, штат Юта, два студента, Дэвид Джатни и Крайдер Коль, готовили свое снаряжение для традиционной охоты на человека, устраиваемой раз в семестр. Эта игра снова вошла в моду после избрания Фрэнсиса Ксавье Кеннеди президентом Соединенных Штатов. По правилам игры студенческая команда получает двадцать четыре часа на совершение убийства, то есть выстрела из игрушечного пистолета в вырезанную из картона фигуру президента с расстояния не более пяти шагов. Для предотвращения покушения действует команда охраны из более чем сотни студентов. Денежный приз расходуется на Банкет Победы по окончании охоты.

Администрация колледжа под влиянием мормонской церкви не одобряла эти игры, хотя они стали популярными в студенческих кампусах по всем Соединенным Штатам, как одно из порочных проявлений свободного общества. Дурной вкус, тяга к насилию стали частью духовной жизни молодежи. В этом был выход раздражению против власти, протест тех, кто еще ничего не добился, против тех, кто уже достиг успеха в жизни. Протест этот носил символический характер и, конечно, был предпочтительнее политических демонстраций или сидячих забастовок. Игра в охоту стала клапаном для бунтующих гормонов.

Два охотника, Дэвид Джатни и Крайдер Коль, прогуливались рука об руку по университетскому городку. Джатни был мозговым центром, а Коль актером, и пока они шли к команде, охранявшей изображение президента, говорил, главным образом, Коль. Вырезанную из картона фигуру президента легко было узнать, она была причудливо раскрашена: синий костюм, зеленый галстук, красные носки без ботинок. На ногах была нарисована римская цифра IV.

Охрана стала угрожать Джатни и Колю своими игрушечными пистолетами, и оба охотника ретировались. Коль при этом выкрикивал веселые ругательства, а Джатни шел молча, с мрачным лицом. Он относился к своему заданию весьма серьезно. Джатни заново просматривал план и уже начинал испытывать дикое удовлетворение от его абсурдности, которая и обеспечивала успех. Эта прогулка на глазах у противника должна была зафиксировать, что охотники одеты в лыжные костюмы, закрепить этот зрительный образ, чтобы обеспечить последующий сюрприз, а также создать впечатление, что охотники уходят из кампуса на уик энд.

Правила игры предусматривали, что маршрут поездки «президента» публикуется. На этот вечер у него запланирован банкет. Джатни и Коль решили нанести удар как раз перед полуночью, когда по условиям игры охота кончается.

Все шло как задумано. Джатни и Коль встретились в шесть часов вечера в назначенном ресторане, владелец которого ничего не знал об их планах. Для него они оставались просто двумя юными студентами, подрабатывающими в ресторане последние две недели. Они оказались прекрасными официантами, особенно Коль, и хозяин заведения был весьма ими доволен.

В девять вечера охрана «президента», состоявшая из сотни крепких студентов, появилась в ресторане с макетом, все входы были взяты под контроль. Макет установили в центре круга, образованного столиками. Хозяин ресторана потирал руки, глядя на этот наплыв гостей, и только когда заглянул на кухню и увидел, как два его молодых официанта прячут игрушечные пистолеты в супницы, он все понял.

– О, Боже! – только и мог вымолвить он. – Значит, парни, сегодня вы увольняетесь.

Коль в ответ ухмыльнулся, но Дэвид Джатни глянул на него с угрозой, и они вышли в зал ресторана, высоко держа супницу, чтобы не были видны их лица.

Команда охраны уже поднимала победный тост, когда Джатни и Коль поставили свои супницы на центральный столик, сняли с них крышки и вытащили игрушечные пистолеты. Они направили их на безвкусно раскрашенный макет, и прозвучали щелчки, изображавшие выстрелы. Коль выстрелил один раз и разразился хохотом, а Джатни трижды неторопливо нажимал на курок, после чего бросил пистолет на пол. Он не двигался и не улыбался, когда команда охраны окружила его с поздравительными проклятьями, и все уселись за ужин. Джатни пихнул макет ногой так, что тот свалился на пол, где его уже не было видно.

Это был один из самых простых вариантов игры в охоту. В других колледжах страны игра выглядела более серьезно. Создавались тщательно разработанные структуры охраны, макеты снабжались сосудами с жидкостью, изображавшую кровь. В наиболее либеральных колледжах макет президента делали черным.

Однако в Вашингтоне, округ Колумбия, генеральный прокурор Соединенных Штатов Кристиан Кли собирал досье на всех шутников убийц. И фотография Джатни, и справка о нем вызвали у него интерес. Он пометил себе, что надо поручить последить за тем, как будет в дальнейшем протекать жизнь Дэвида Джатни.

В ту же Страстную пятницу накануне Пасхи двое гораздо более серьезных молодых людей с гораздо более идеалистическими убеждениями, чем у Джатни и Коля, и более озабоченные будущим мира, выехали из Массачусетского технологического института в Нью Йорк и оставили небольшой чемоданчик в камере хранения в Порт Офорити Вилдинг. Они шли туда среди пьяных бездомных бродяг, остроглазеньких сутенеров, начинающих проституток, толпившихся в холлах этого здания. Эти молодые люди были два вундеркинда, в двадцать лет уже ставшие профессорами в физике, участники разветвленной университетской программы. В чемоданчике лежала маленькая атомная бомба, которую они сконструировали из украденных ими в лаборатории материалов и необходимой окиси плутония. Два года у них ушло на то, чтобы по крупицам выкрадывать материалы для своей затеи, фальсифицируя отчеты и опыты, чтобы никто ничего не заметил.

Звали их Адам Грессе и Генри Тиббот, их считали гениями, когда им было еще по двенадцать лет. Родители воспитывали ребят так, чтобы они осознавали свою ответственность перед человечеством. Они не обладали никакими пороками, кроме знаний. Блестящий интеллект вынудил их презирать соблазны, таящиеся внутри человека, такие как алкоголь, женщины, обжорство, наркотики.

Но они не устояли перед могучим наркотиком абстрактного мышления. Обладая социальным сознанием, они видели все зло мира и знали, что создание атомной бомбы было порочным актом, что судьба человечества висит на волоске, и решили сделать все, что в их силах, чтобы предотвратить всеобщую катастрофу. После целого года мальчишеских разговоров они решили напугать правительство, продемонстрировав ему насколько просто какому нибудь сумасшедшему обрушить кару на человечество. Они создадут маленькую атомную бомбу, мощностью всего в полкилотонны, установят ее и потом предупредят власти о ее существовании. Молодые люди ощущали себя равными Господу Богу и не знали, что подобная ситуация предсказана психологическими исследованиями в престижном мозговом центре, финансируемом правительством, как одна из возможностей в атомный век.

Будучи в Нью Йорке, Адам Грессе и Генри Тиббот отправили почтой письмо предупреждение в «Нью Йорк Таймс», в котором объясняли свои мотивы и просили опубликовать их письмо, прежде чем его перешлют властям. Изготовление письма потребовало довольно много времени, и не только потому, что нужно было очень тщательно подбирать слова, чтобы не было впечатления, что оно продиктовано озлоблением, но и потому, что они вырезали слова и отдельные буквы из старых газет и клеили на чистый лист бумаги.

Бомба не взорвется до следующего четверга. К тому времени письмо попадет в руки властей, и бомбу, конечно, обнаружат. Это будет предупреждением правителям всего мира.

Оливеру Оллифанту исполнилось сто лет, а ум его оставался совершенно ясным. Это был такой ясный ум и, в то же самое время, такой утонченный, что, нарушая множество моральных норм, оставлял его совесть чистой. Ум Оливера Оллифанта был настолько изощренным, что его владелец никогда не попадал в почти неизбежные в повседневной жизни ловушки – он ни разу не женился, не пытался занять какой либо политический пост и у него никогда не было друга, которому бы он абсолютно доверял.

В огромном, тщательно охраняемом поместье, всего в десяти милях от Белого дома, Оливер Оллифант, самый богатый человек Америки и, вероятно, самое могущественное частное лицо, ожидал приезда своего крестника, генерального прокурора Соединенных Штатов Кристиана Кли.

Обаяние Оливера Оллифанта не уступало блеску его ума, его сила зиждилась и на том, и на другом. Даже теперь, когда ему исполнилось сто лет, крупные деятели искали его совета, до такой степени полагаясь на его аналитические способности, что он заслужил прозвище «Оракул».

Будучи советником нескольких президентов, Оракул предсказывал экономические кризисы, крахи на Уолл стрит, падение доллара, утечку иностранных капиталов, фантастические прыжки цен на нефть. Он предсказал политические перемены в Советском Союзе, неожиданные объятия соперников, принадлежащих к демократической и республиканской партиям. Но самое главное заключалось в том, что он обладал состоянием в десять миллиардов долларов. Естественно, что совет такого богатого человека высоко ценился, даже если оказывался ошибочным. Оракул почти всегда бывал прав.

В эту Страстную пятницу Оракула беспокоило только одно – прием по случаю его столетия, который должен был состояться в Розовом саду Белого дома, и хозяином будет не кто иной, как президент Соединенных Штатов Фрэнсис Ксавье Кеннеди.

Для Оракула на миг получить удовольствие от такого спектакля было вполне позволительным тщеславием. Это будет, грустно думал он, его последнее появление на сцене.

В Риме в эту Страстную пятницу Тереза Катерина Кеннеди, дочь президента Соединенных Штатов, готовилась завершить свою европейскую ссылку и вернуться, чтобы жить вместе с отцом в Белом доме.

Ее телохранители из Службы безопасности уже продумали все детали предстоящего отъезда. Следуя ее инструкциям, они купили билеты на самолет Рим – Нью Йорк, вылетающий в Пасхальное воскресенье.

Терезе Кеннеди исполнилось двадцать три года, она училась в Европе, сначала в Париже, в Сорбонне, а потом в Риме, где у нее только что, к взаимному облегчению, завершился серьезный роман с одним радикально настроенным итальянским студентом.

Она любила отца, но ненавидела его пост президента, потому что была слишком лояльна по отношению к отцу, чтобы публично излагать свои политические взгляды. Она верила в социализм, в братство всех людей, в то, что все женщины должны быть сестрами; была феминисткой в американском духе, считая, что экономическая независимость является фундаментом свободы, так что она не ощущала вины за отцовские деньги, гарантировавшие ее свободу.

В соответствии с несколько странной, но, впрочем, весьма естественной моралью она отрицала саму идею привилегий и редко посещала отца в Белом доме. Возможно, она подсознательно осуждала отца за смерть матери, за то, что он боролся за политическую власть в то время, когда мать умирала. Потом она захотела затеряться в Европе, но согласно закону, ее, как самого близкого члена семьи президента, должна была охранять Служба безопасности. Она пыталась отказаться от такой защиты, но отец попросил ее этого не делать. Фрэнсис Кеннеди сказал, что не перенесет, если с ней что нибудь случится.

Терезу Кеннеди охраняла команда из двадцати человек, дежуривших в три смены. Когда она отправлялась в ресторан или шла в кино с приятелем, они сопровождали ее. Телохранители снимали квартиры в том же доме, что и она, на улицах пользовались автофургонами. Тереза никогда не могла остаться одна и должна была ежедневно сообщать главе охраны свой распорядок дня.

Охрана представлялась ей чудовищем с двумя головами: наполовину слуги, наполовину хозяева. С помощью современного электронного оборудования они могли прослушивать ее занятия любовью, когда она приводила любовника в свою квартиру. В телохранителях было что то угрожающее: они двигались как волки, крадучись и молча; быстро и настороженно оборачивались, чтобы уловить запах, приносимый ветром, а на самом деле они прислушивались к микрофонам в ушах.

Отказавшись от «всеобъемлющего» наблюдения, которое подразумевало неотступное следование за ней, Тереза Кеннеди ездила в собственной машине, не разрешила команде безопасности поселиться в соседней квартире, запретила телохранителям ходить с ней рядом. Она настояла на расположении «по периметру», что означало, что они могут возвести вокруг нее стену, как вокруг большого сада. Таким образом, она могла жить своей личной жизнью, что приводило иногда к неожиданностям. Однажды она отправилась за покупками, и ей понадобилась мелочь для звонка по телефону. Увидев одного из своих охранников, притворяющегося, что он тоже занят покупками, девушка подошла к нему и спросила:

– Вы можете дать мне двадцатипенсовик?

Мужчина удивленно посмотрел на нее, и она, поняв, что ошиблась, что это не был человек из ее охраны, принялась хохотать и извиняться. Мужчина остался доволен и, вручая ей монету, шутливо сказал:

– Для Кеннеди ничего не жалко.

Как и многие молодые люди, Тереза Кеннеди без всяких на то оснований верила, что все люди хорошие, поскольку и себя считала хорошим человеком. Она участвовала в маршах за свободу, выступала за правду, а в повседневной жизни старалась никогда не совершать нечестных поступков. В детстве она отдала деньги, собранные в копилке, в пользу американских индейцев.

Будучи дочерью президента Соединенных Штатов, она испытывала неудобство, выступая за разрешение абортов, включая себя в списки радикальных и левых организаций. Она терпела обиды со стороны средств массовой информации и оскорбления политических противников. Тереза была безупречно честной в своих любовных делах, верила в абсолютную откровенность, ненавидела обман.

Ей пришлось получить несколько ценных уроков. В Париже группа бродяг, обитающих под одним из мостов, пыталась ее изнасиловать, когда она бродила по городу в поисках местного колорита. В Риме двое нищих пытались вырвать у нее сумочку в тот момент, когда она искала там для них мелочь. В обоих случаях ее выручали терпеливые, бдительные телохранители. Но эти происшествия не поколебали ее убежденности в том, что нет плохих людей. Каждый человек обладал в душе бессмертными семенами добра, никто не лишен надежды на спасение от греха. Будучи феминисткой, она, конечно, знала о том, как мужчины тиранят женщин, но, сталкиваясь с мужчинами, не осознавала, что они могут прибегнуть к грубой силе. Она не могла себе представить, что одна личность может предать другую самым гнусным и беспардонным образом.

Начальник ее охраны, человек слишком пожилой для того, чтобы охранять более важных лиц в правительстве, ужасался ее невинности и пытался хоть как то просветить ее. Он рассказывал ей страшные истории о человечестве вообще, эпизоды из своей долгой службы в безопасности, рассказывал более откровенно, чем обычно, потому что это была его последняя должность перед уходом на пенсию.

– Вы слишком молоды, чтобы понимать этот мир, – говорил он. – В вашем положении вы должны быть очень осторожны. А вы считаете, что если кому то делаете добро, то все будут добры к вам.

Эту историю он начал рассказывать ей, потому что накануне она посадила к себе в машину человека, голосующего на дороге, а тот счел это за приглашение особого рода. Начальник охраны немедленно начал действовать, две машины телохранителей прижали автомобиль Терезы к краю дороги как раз в тот момент, когда пассажир полез ей под юбку.

– Я вам расскажу кое что, – сказал шеф охраны. – Однажды я работал с самым умным и приятным человеком на правительственной службе, который занимался тайными операциями. Только один раз его перехитрили, он попался в ловушку и оказался в руках дурного человека. Тот мог уничтожить его. Это был по настоящему плохой человек, но по какой то причине он отпустил моего босса с крючка, сказав ему: «Помни, что ты у меня в долгу». У нас ушло шесть месяцев на то, чтобы выследить того человека, и мы его поймали. Мой босс уничтожил его, не дав ему шанса сдаться. И знаете почему? Он сам мне сказал, что человек однажды обладал всемогущей властью над чужой жизнью и поэтому стал слишком опасен, чтобы оставлять его в живых. А мой босс не знал, что такое благодарность, он считал милосердие того человека просто уловкой, а полагаться в следующий раз на такие уловки просто нельзя.

Шеф охраны не сказал Терезе Кеннеди, что его босс был человек по имени Кристиан Кли.

Все перечисленные выше события замыкались на одном человеке – президенте Соединенных Штатов Фрэнсисе Ксавье Кеннеди.

Президента Фрэнсиса Кеннеди и его избрание на этот пост можно было рассматривать как одно из чудес в американской политике. Он стал президентом благодаря магии имени и своим исключительным физическим и интеллектуальным данным, несмотря на то, что до своего избрания пробыл сенатором США всего один срок.

Он был якобы племянником Джона Ф.Кеннеди, президента, убитого в 1963 году, но не входил в узкий семейный клан Кеннеди, все еще активный в американской политике. На самом деле он приходился ему двоюродным племянником и единственным в этой разветвленной семье, унаследовавшим обаяние двух своих знаменитых «дядей» – Джона и Роберта Кеннеди.

Фрэнсис Кеннеди оказался вундеркиндом в области права, в двадцать четыре года став профессором Гарвардского университета. Позднее он создал собственную юридическую фирму, которая объявила крестовый поход за широкие либеральные реформы в правительстве и в секторе частного бизнеса. Юридическая фирма не давала больших доходов, что для него было не так уж важно, поскольку он получил в наследство значительное состояние, но и не принесла ему национальной славы. Он сражался за права национальных меньшинств, за благосостояние экономически ущемленных, защищал беспомощных.

Все эти добрые дела не обеспечили бы ему никакой политической выгоды, если бы не другие его качества. Он был очень красив, с эдакими бархатными синими глазами и замечательной черной шевелюрой. Он обладал острым умом и таким чувством юмора, которое обезоруживало его противников без всякого намека на какие нибудь угрозы. Кеннеди никогда не бывал напыщенным и властным, был хорошо осведомлен в науках и изящных искусствах и превыше всего на свете ценил человеческие качества.

Однако самым важным оказалось его необыкновенное воздействие на телевизионную аудиторию: на экране он выглядел завораживающе. Именно это качество и фамилия Кеннеди дали ему президентский пост. Предвыборной кампанией руководили четверо его друзей: Кристиан Кли, Артур Викс, Юджин Дэйзи и Оддблад Грей – которые и вошли в его личный президентский штаб.

Когда Фрэнсис Кеннеди был выдвинут кандидатом от демократической партии в президенты, он совершил невероятный поступок. Вместо того, чтобы положить полученное им наследство на закрытые счета в банке, он отдал его на благотворительные цели. Его жена и дочь имели свои вклады, обеспечивающие их, сам же он был достаточно талантлив, чтобы заработать себе на благополучную жизнь собственными силами. Как он утверждал, это не было большей жертвой с его стороны, чем со стороны одного из его соперников, но он хотел послужить в некотором роде примером. Таково было одно из его главных убеждений – ни один гражданин страны не должен обладать чрезмерным состоянием. Фрэнсис Кеннеди не был коммунистом, он верил в то, что каждый человек должен иметь возможность обеспечивать свою жену и детей, свою семью, но с какой стати один человек должен владеть миллиардом долларов? Его поступки и высказывания принесли ему восхищение миллионов и ненависть нескольких тысяч.

Ожидались большие перемены, но, к сожалению, избранный одновременно с Кеннеди конгресс, в котором большинство имела демократическая партия, не захотел принять его честолюбивую социальную программу. Выступая в телевизионных программах, Фрэнсис Кеннеди обещал каждой семье дом или квартиру, объявил чрезвычайную программу в области образования, гарантировал каждому гражданину равное медицинское обслуживание, заверял, что богатая Америка создаст невод экономической безопасности, который будет вылавливать тех, кто оказался на дне общества. Эти обещания с экрана телевизоров при завораживающем голосе и внешней привлекательности Фрэнсиса Кеннеди возбуждали избирателей. Когда он стал президентом, то попытался выполнить свои обещания, однако конгресс нанес ему поражение.

В эту Страстную пятницу он встречался со своим штабом, главными советниками и вице президентом, чтобы сообщить им новость, которая, как он знал, их расстроит.

Он принял их в Желтой Овальной зале Белого дома, его любимом помещении, которое было больше и комфортабельнее, чем знаменитая Овальная комната. Желтая Овальная зала больше походит на жилое помещение и всем там будет удобнее, когда подадут чай по английски.

Они уже ожидали его и встали, когда охранники из Службы безопасности впустили его в зал. Кеннеди жестом предложил всем сесть, одновременно приказав охране ожидать за дверью. Два момента в этом маленьком эпизоде раздосадовали его: во первых, в соответствии с протоколом он должен был лично отдать приказ охране выйти из залы, а во вторых, вице президент из уважения к президенту должен был встать. Дело в том, что вице президент была женщина, и политическая вежливость брала верх над светской вежливостью. Его досада усугублялась тем, что вице президент Элен Дю Пре была на десять лет старше его, все еще оставалась красивой женщиной и обладала исключительным политическим и общественным влиянием. Именно поэтому он выбрал ее в качестве партнера в предвыборном состязании, несмотря на сопротивление видных деятелей в демократической партии.

– Черт побери, Элен! – сказал Фрэнсис Кеннеди. – Перестаньте вставать, когда я вхожу в комнату. Теперь я обязан налить вам всем чаю, чтобы продемонстрировать мою скромность.

– Я хотела бы выразить вам свою благодарность, – отозвалась Элен Дю Пре. – Когда вице президента вызывают на совещание вашего штаба, то обычно для того, чтобы мыть грязную посуду. Они оба рассмеялись. Члены президентского штаба не присоединились к их смеху.

Фрэнсис Кеннеди подождал, пока все нальют себе чаю и произнес: – Я решил не выдвигать свою кандидатуру на второй срок. Вот почему я пригласил вас, Элен, на это совещание, – обратился он к вице президенту. – Я хочу, чтобы вы готовились выдвинуть свою кандидатуру. Вам обеспечена моя полная поддержка, сколько бы мне это не стоило.

От удивления все лишились дара речи, и только Элен Дю Пре улыбнулась ему. Все мужчины, присутствовавшие в комнате, отметили, что у нее очаровательная улыбка, и при этом подумали, что это ее мощное политическое оружие.

– Фрэнсис, – сказала она, – я думаю, что ваше решение не баллотироваться на второй срок требует серьезного обсуждения вашим штабом без моего участия. Прежде чем я уйду, позвольте мне сказать следующее. Я в настоящий момент понимаю, насколько вы обескуражены позицией конгресса. Но, если даже допустить, что я буду избрана, я не смогу ничего сделать. Я думаю, что вы должны проявить больше терпения. Второй срок вашего президентства может оказаться более эффективным.

– Элен, – нетерпеливо возразил президент Кеннеди, – вы знаете так же хорошо, как и я, что президент Соединенных Штатов в первый срок обладает большими возможностями, чем во второй.

– В большинстве случаев, да, – согласилась Элен Дю Пре. – Но, может, на ваш второй срок у нас будет другая палата представителей. И позвольте мне подумать о моих собственных интересах. В качестве вице президента после одного срока я оказываюсь в худшей позиции, чем после двух сроков. И ваша поддержка, как президента, отслужившего два срока, будет для меня более ценной, чем президента, изгнанного со своего поста его собственным демократическим конгрессом.

Она взяла папку с бумагами и собралась уходить, когда Фрэнсис Кеннеди сказал:

– Не уходите.

Элен Дю Пре одарила всех присутствующих той же обаятельной улыбкой.

– Я уверена, что ваш штаб в моем отсутствии будет высказываться более свободно, – заявила она и покинула Желтую Овальную залу.

Четверо мужчин, окружавших Кеннеди, молчали, пока она не вышла. Когда дверь за ней закрылась, послышалось легкое шуршание бумаг в папках, все взялись за чай и сандвичи. Глава штаба президента заметил как бы между прочим:

– Элен, наверное, самый умный человек в этой администрации.

Это сказал Юджин Дэйзи, известный своей слабостью по отношению к красивым женщинам.

– А что ты думаешь, Юдж? – улыбнулся ему Кеннеди. – Ты полагаешь, что я должен проявить больше терпения и снова вступить в предвыборную борьбу?

Все присутствующие от чувства неловкости слегка заерзали в креслах. Как бы ни была умна Элен Дю Пре, она не знала Фрэнсиса Кеннеди так хорошо, как они. Все четверо были с президентом в гораздо более близких отношениях, шли рядом с ним с самого начала его политической карьеры. Они знали, что за его легким и непринужденным заявлением о поддержке избрания Элен Дю Пре скрывается непреклонное решение, а также то, что это означает конец их власти. Они хорошо ладили с вице президентом, но не питали иллюзий насчет ее действий после избрания президентом. Она подберет себе свой собственный штаб.

Глава штаба президента Юджин Дэйзи был человек вежливый, обладавший великим даром избегать вражды с людьми, с которыми не находил общего языка президент. Дэйзи склонил лысеющую голову над бумагами, и его бочкообразный торс плотно заполнил превосходно сшитый пиджак.

– А почему не остаться на второй срок? – небрежно спросил он. – У тебя будет неплохой старт. Конгресс станет объяснять тебе, что делать, и отказывать тебе в том, что ты захочешь делать. Все останется по прежнему. Не считая иностранной политики, где ты весьма позабавишься. Ты даже сможешь осуществить что то хорошее. Конечно, мир распадается и другие страны, даже всякая мелюзга, гадят нам с помощью больших американских корпораций с их международными филиалами. Наша армия сокращается наполовину, мы воспитали детей так хорошо, что они стали слишком умны, чтобы быть патриотами. Конечно, у нас есть технологии, но кто покупает нашу продукцию? Наш платежный баланс безнадежен. Япония обошла нас в экспорте, а у Израиля более боеспособная армия, чем у нас. Мы можем только разориться. Я говорю, переизбирайся и отдыхай, наслаждайся жизнью последующие четыре года. Черт возьми, это не такая уж плохая работа, и ты можешь применить заработанные деньги.

Дэйзи улыбнулся и помахал рукой, показывая, что он шутит, по крайней мере наполовину.

Четверо членов штаба внимательно глядели на Кеннеди, хотя и старались казаться незаинтересованными. Никто из них не считал, что Дэйзи проявил неуважение к президенту, ведь Кеннеди все последние три года поощрял игривость его замечаний.

Артур Викс, советник по вопросам национальной безопасности, дородный горожанин с крупным лицом, у которого отец был евреем, а мать итальянкой, мог быть дьявольски хитрым, однако испытывал некоторое благоговение по отношению к аппарату президента и к самому Кеннеди. Сейчас он не был склонен к шуткам, считая, что пост советника по национальной безопасности обязывает его придерживаться серьезного тона более, чем остальных. Он старался говорить убедительно, при этом в его голосе слышался нью йоркский выговор.

– Юдж, – он кивнул в сторону Дэйзи, – думает, что это шутка, но вы действительно можете внести весьма ценный вклад во внешнюю политику нашей страны. У нас гораздо больше рычагов давления, чем думают в Европе и Азии. Я считаю, что вы должны баллотироваться на следующий срок. Помимо всего прочего, в сфере внешней политики президент Соединенных Штатов обладает королевской властью.

И вновь все присутствующие следили за реакцией Кеннеди, но он только повернулся к самому близкому для него человеку, даже более близкому, чем Дэйзи.

– А что ты думаешь по этому поводу, Крис? – спросил он.

Кристиан Кли был генеральным прокурором Соединенных Штатов. Кроме того, вопреки традиции, Кеннеди назначил его главой Федерального бюро расследований и руководителем Службы безопасности. По существу Кли контролировал всю внутреннюю систему безопасности Соединенных Штатов, за что Кеннеди заплатил высокую политическую цену: он позволил конгрессу назначить двух судей в Верховный суд, отдал им три должности в правительстве и пост посла в Великобритании.

– Фрэнсис, – ответил Кристиан Кли, – ты должен принять решения по двум вопросам. Во первых, действительно ли ты хочешь остаться президентом на второй срок? С твоим голосом и улыбкой на телевизионном экране можно выиграть выборы. Так хочешь ли ты этого на самом деле? Во вторых, ты все еще желаешь что то сделать для этой страны? Собираешься ли воевать со всеми ее врагами, внутренними и внешними? Хочешь ли направить нашу страну по правильному пути? Потому что я уверен, эта страна умирает. Для меня это динозавр, который неминуемо должен исчезнуть. Или же ты просто хочешь насладиться четырехлетними каникулами и использовать Белый дом как свой собственный клуб? – Кристиан на мгновение замолк и потом с улыбкой добавил. – Итак, я задал три вопроса.

Кристиан Кли и Фрэнсис Кеннеди познакомились в Гарвадском университете, где Кристиан был одним из самых одаренных молодых людей, а у Кеннеди имелся свой замкнутый круг почитателей, к которому присоединился и Кристиан.

Президент Кеннеди посмотрел на Кристиана Кли и сухо произнес:

– Ответ на все твои три вопроса – нет.

Он обернулся к своему главному политическому советнику и связному с конгрессом. Это был Оддблад Грей, самый молодой член штаба президента, который всего десять лет назад окончил университет.

Оддблад Грей вышел из левого крыла негритянского движения, закончил Гарвард и курсы Роудса. Его юношеский идеализм, возможно, оказался несколько развращен природной политической смекалкой. Он знал, как функционирует правительство, где можно нажать, на какие рычаги, где нужно использовать грубую силу власти, в каком случае уклониться от противостояния, а когда и элегантно отступить. В свое время Кеннеди проигнорировал его предупреждение не пытаться протолкнуть свою программу через конгресс, что чревато целой серией поражений.

– Отто, – обратился он к нему, – выскажите свое мнение.

– Плюньте на это, – сказал Оддблад. – Пока вы все только проигрываете. – Кеннеди улыбнулся, остальные мужчины рассмеялись, а Оддблад продолжал: – Конгресс срет на вас, пресса лягает вас в зад. Лоббисты и большой бизнес удушил ваши программы. Рабочие в вас разочаровались, интеллектуалы считают, что вы их предали. Правые и левые в нашей стране сходятся в одном – в том, что вы тряпка. Вы управляете этим проклятым огромным «Кадиллаком» – всей страной, а рулевое управление не действует. И держу пари, что каждый дерьмовый маньяк в этой стране получит в свое распоряжение еще четыре года, чтобы покончить с вами. Забьет третий мяч. Давайте ка все уберемся из этого проклятого Белого дома.

– Вы думаете, я могу добиться переизбрания? – улыбаясь, спросил Кеннеди.

– Конечно, – Оддблад Грей изобразил на своем лице изумление. – В этой стране всегда переизбирают никуда не годных президентов. Даже ваши злейшие враги жаждут вашего переизбрания.

Кеннеди улыбнулся. Они все хотят побудить его вновь выдвинуть свою кандидатуру, взывая к его гордости. Никто из них не хочет уйти из этого центра власти, из Вашингтона, из Белого дома. Лучше быть львом без когтей, чем вообще не быть львом.

Оддблад Грей снова заговорил:

– Мы могли бы сделать кое что хорошее, если бы работали иначе и если бы вы отдались этому всем сердцем.

– Действительно, Фрэнсис, – вступил в разговор Юджин Дэйзи, – ты единственная надежда. Богатые слишком богаты, а бедные слишком бедны. Страна превращается в луг, на котором кормятся большие корпорации, вся Уолл стрит. Они совсем ошалели и не думают о будущем. Могут пройти еще десятилетия, но беда, большая беда приближается. У тебя есть шанс в ближайшие четыре года предотвратить это.

Они ждали его ответа с разными чувствами. Редко бывает, чтобы политические советники испытывали личную привязанность к своему президенту, но эти четверо в известной мере преклонялись перед ним.

Фрэнсис Кеннеди обладал непостижимым обаянием. И фокус здесь заключался не только в его импозантной фигуре – он был красив и чем то напоминал своих знаменитых дядей, – а еще и в том, что он поражал своим блестящим интеллектом, встречающимся среди политиков довольно редко. Он был удачливым адвокатом, автором научных книг, хорошо соображал в физике и обладал безупречным литературным вкусом. Он даже разбирался в экономических теориях без помощи незримых финансовых советников. И еще его отличали симпатии к простым людям, что несвойственно тем, кто родился в богатых семьях и никогда в жизни не испытывал экономических затруднений.

Молчание нарушил Юджин Дэйзи:

– Ты должен еще как следует подумать, Фрэнсис. Элен права.

Однако им всем было уже ясно, что Кеннеди принял решение: он не будет вновь выдвигать свою кандидатуру. Для них всех это конец пути.

Кеннеди пожал плечами.

– После пасхальных каникул я сделаю официальное заявление. Юджин, пусть твой аппарат начинает готовить все бумаги. Мой вам совет, ребята: ищите работу в крупных юридических фирмах и в военной промышленности.

Они поняли, что тем самым он их отпускает, и все, кроме Кристиана Кли, удалились.

– Что, Тереза будет дома на каникулах? – словно невзначай спросил Кристиан.

– Она в Риме со своим новым парнем, – Фрэнсис Кеннеди передернул плечами. – Вылетит сюда в Пасхальное воскресенье. У нее пунктик: не соблюдать религиозные праздники.

– Рад, что она уберется оттуда. Я на самом деле не могу защитить ее в Европе. А она думает, что может болтать там все, что ей вздумается, и это не станет известным здесь. – Он помолчал. – Если ты решишь баллотироваться на второй срок, тебе придется держать свою дочь подальше от рампы или отречься от нее.

– Это уже не имеет значения, Кристиан, – рассмеялся Кеннеди. – Я не буду выдвигать свою кандидатуру. Тебе надо строить другие планы.

– Хорошо, – отозвался Кристиан. – Теперь насчет приема по случаю дня рождения Оракула. Он очень ждет.

– Не беспокойся, – сказал Кеннеди. – Я ему все обеспечу. Бог мой, ему сто лет, а он озабочен приемом по случаю дня рождения.

– Он всегда был и останется великим человеком, – заметил Кристиан.

Кеннеди кинул на него взгляд.

– Ты всегда к нему лучше относился, чем я. У него есть свои недостатки и он часто делал ошибки.

– Конечно, – согласился Кристиан. – Но я никогда не видел человека, который бы был организован так. Своими советами и рекомендациями он изменил мою жизнь. – Кристиан помолчал. – Сегодня вечером я у него ужинаю, так могу я передать, что прием состоится?

Кеннеди сухо улыбнулся.

– Ты смело можешь сказать ему это.

В конце дня Кеннеди подписал кое какие бумаги в Овальной комнате и остался сидеть за своим письменном столом, глядя в окно. Ему были видны верхушки ограды, окружающие полянки Белого дома, черные железки с белыми шипами, через которые пропущен электрический ток. Как всегда, он чувствовал себя неуютно из за близости к улице, к толпе, хотя и знал, что кажущаяся возможность нападения иллюзорна: он был стопроцентно защищен. Белый дом охраняло семь оцеплений охраны; в радиусе двух миль в каждом доме, в квартирах и на крышах, сидели люди из Службы безопасности. Все улицы, ведущие к Белому дому, можно в любую минуту начать простреливать из тайных укрытий. В толпы туристов, сотнями приходивших по утрам поглазеть на помещения первого этажа Белого дома, втесывались в большом количестве агенты Службы безопасности, затевавшие мимолетные разговоры и внимательно наблюдавшие за любым посетителем. Каждый дюйм помещений Белого дома, в которые допускались туристы, просматривался телекамерами и прослушивался специальной аппаратурой, упрятанной в стенах. Вооруженные охранники дежурили у компьютерных установок, расположенных на каждом повороте коридоров, которые могли бы послужить баррикадами. В часы посещений публики Кеннеди всегда должен был находиться в специально надстроенном четвертом этаже, где располагались его апартаменты. Этот этаж охранялся специально укрепленными дверями, стенами и потолками.

Сейчас, в знаменитой Овальной комнате, которой он редко пользовался, за исключением случаев подписания официальных документов на особых церемониях, Кеннеди отдыхал, наслаждаясь теми редкими минутами, когда он оставался наедине с самим собой. Из увлажнителя на письменном столе он достал тонкую кубинскую сигару, ощутив пальцами маслянистую поверхность табачных листьев, обрезал кончик сигары, аккуратно поджег ее, затянул и вновь стал смотреть сквозь пуленепробиваемые стекла окна.

Он вспоминал себя ребенком, гуляющим по огромной зеленой поляне, где вдали виднеется выкрашенный в белый цвет пост охраны, а потом бегущим приветствовать дядю Джека и дядю Роберта. Как он любил их! Дядя Джек был полон обаяния, он походил на ребенка и в то же время от него исходило ощущение могущества, рождавшего надежду, что этот ребенок может властвовать над всем миром. И дядя Роберт, такой серьезный, важный и одновременно нежный и полный жизни. Тут Фрэнсис Кеннеди подумал: нет, мы звали его дядя Бобби, а не Роберт, по разному. Он не мог припомнить.

Но один день он запомнил, хотя это было более сорока лет назад, когда он бежал, чтобы встретить обоих дядей, как они взяли его за руки, стали раскачивать, и ноги его не доставали до земли, пока они несли его к Белому дому.

И вот теперь он оказался на их месте, и власть, внушавшая ему благоговение, принадлежала теперь ему. Жаль, что память может вызывать такую боль и такое разочарование. То, ради чего они погибли, он не смог осуществить.

В Страстную пятницу Фрэнсис Кеннеди не знал, что привычная жизнь может быть взорвана в Риме двумя жалкими революционерами.




Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница