Леонард И. Браев Познание и очарование Колеи и безумства ума



страница1/6
Дата28.04.2016
Размер1,14 Mb.
  1   2   3   4   5   6


Леонард И. Браев


Познание И

очарование

Колеи и безумства ума

Начала нецеситной колейной

теории

Издательство “Салика”

2013
УДК 1(075.8)

ББК 87я73

Б (И) 87
Фрагменты из книги:

Леонард И.Браев. Познание и очарование. Начала нецеситной колейной теории. Колеи и безумства ума. Изд. “Салика”. 2013, – 568 с.

.

ISBN 978-5-906541-03-1


Аннотация
Человека принято величать разумным, но, глядя на его дела, слишком часто этого не скажешь. За минувшие века народы испытали столько очарований и разочарований, такие крушения великих теорий и идеалов, прекрасных и, казалось, несокрушимых, ради которых они не жалели ни себя, ни других, что ныне чувствуют себя в пустыне неверия и жажду одуматься.

Откуда является наше знание о том, что скрыто за пеленою видимого? Если даже в науке её всякие флогистоны, эфиры и атомы, приходящие в ореоле экспериментально измеренных, со временем рассеиваются, то есть ли что достойное нашей веры? Если об одном и том же истина одна, то откуда различие и смена людских мнений? А если истин много, то почему они исключают ≡ отрицают друг друга?

Настоящая книга - попытка исследовать не только как человек познает, но и как заблуждается, почему бывает разумным - если бывает, - и почему сумасбродом.

Не мне судить, насколько это обсуждение удалось.

Продолжение исследования – в следующей книге «Истина и наука».

© Ибраев Леонард Иванович, 2013 г.



Отрывки из книги:
Фрагменты 1. 1.Генетическое введение
1.1. Зачем познавать познание?

1.1.1. Что такое гносеология?

Мы уверены, что знаем, например, что существует объективный мир, существует или не существует Бог, естественные законы, что вон там лежит книга, а там стоит стул или стоял стул, поскольку, стало быть, есть такие атрибуты мира, как пространство и время. И т.п. Но спроси нас, что это такое? Откуда мы знаем это? Каковы основания, что мы не ошибаемся? Что такое вообще значит знать? – и мы беспомощны ответить.

Как ни грандиозны успехи науки, но в этом отношении и в ней дела обстоят не лучше. Исходя из некоторых принятых ею принципов, начал и фактов, она трудится над строительством логически непротиворечивой теории для объяснения некоторого типа явлений, но не исследует природу собственных теоретических начал и фактов: что такое событие? закон? истина? и т.д. В этой некритичности к своим началам и состоит её отличие от философии, хотя в их понимании она всегда исходит из какой-то философии, не может не исходить, но может не знать об этом.

В философии есть отрасль, рожденная как раз стремлением познать само познание, его возможности и пути. Для неё в конце 18 века И. Кант, сам немало здесь потрудившийся, придумал имя – гносеология, или в переводе с греческого – наука, теория, словом, логия познания. В англоязычных странах теорию познания принято именовать эпистемологией, но она там все больше сосредотачивается на исследовании познания научного, для которого мы и прибережем это слово, полагая, таким образом, эпистемологию разделом гносеологии. (Επίστημη - по-гречески значит знание определенное, точное).


1.1.2. Противоречивость познания.

Откуда пошла гносеология?

Задумываться о возможностях познания нас заставляет всякое затруднение в познании. К примеру, что думать о странных (“аномальных”) явлениях в атмосфере, прозванных неопознанными летающими объектами – НЛО? Сообщений об их наблюдениях и фотографиях уже тысячи, и иные в высокой степени правдоподобны

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Разлад чувств и разума ошеломил людей сразу же за выдвижением методов умозрительного (логического) познания, – рассуждения. Пожалуй, раньше всего они проявились в поразительном открытии пифагорейцев, известном ныне каждому школьнику – несоизмеримости диагонали и катетов, иначе говоря, невыразимости их рациональными (целыми или дробными) числами, несмотря на то, что для глаз-то они вполне соизмеримы. Это умозрительное открытие так потрясло пифагорейцев, что они несколько лет скрывали его как одну из ужасных тайн мира и нарекли такие числа иррациональными, – буквально значит безумными. Затем тоже древние греки рассуждениями же доказали, что Луна и Солнце больше соседнего дома, – опять вопреки видимости. Затем – что окружающее пространство заполнено воздухом, которого не видно. Затем, что все видимые вещи состоят из мельчайших частиц – атомов, хотя они из-за своих малых размеров невидимы. Позже пошли флогистон, энергия, эфир, электрон и т.д. – разум засыпает нас такими умозрительными ненаблюдательными сущностями.

Но в таком случае чему же верить: чувствам или разуму? Где истина?

3. Следующее, третье основное противоречие – противоречивость самого разума, внутри разума.

Одни считают, что основу мира образует материя, другие – таинственный мировой дух; одни – что мировая субстанция неизменна и слитна, другие – что все течет и дискретно; одни – что все имеет причину, другие – что человек в своих желаниях и делах свободен; одни – что счастье в общественный собственности, другие – что счастье в частной собственности; одни – что масса, пространство, время, истина, красота и мораль абсолютны, другие – что все относительно, а третьи, как Гераклит или Гегель, утверждают сразу и то, и другое. И, что особенно тягостно, каждое мнение имеет убедительные основания.

Ныне самый сильный удар по догматическому сну наносит история самой науки, прежде всего естествознания, потрясения последних научных революций. Наука открыла сама у себя столько заблуждений, опрокинула столько собственных великих теорий: крушение птолемеевских представлений о вращении вокруг Земли Солнца, планет и звезд; крушение теорий теплорода и флогистона, линнеевской неизменности царства растений и животных, ламарковский веры в приспособление организмов к изменяющейся среде из “внутреннего стремления” и упражнения органов; смена корпускулярной теории света волновой теорией Юнга – Френеля, а её – планковский квантовой; крушение презумпции неделимости атомов; вытеснение ньютоновой механики – эйнштейновской, и т.д., и т.п., – оглянитесь на анналы научных блужданий, – разве после них возможна спокойная уверенность, что современная наука – чистая истина? Такое убеждение в погрешимости любых теорий Ч. Пирс и К. Поппер окрестили фэлебилизмом (от англ. fallibility).

Революции в науке всегда до оснований её сотрясали, сея растерянность, страх и горечь – как грозные свидетельства того, что и сама царица знания ошибается. Но и в спокойные времена наука всегда остается далекой от идеала совершенной обоснованности и строгости. Так, ныне физики разделены на сторонников лоренцевой и – большинство – эйнштейновой гипотез в объяснении явлений близсветовых скоростей; между обеими гипотезами нет экспериментальных различий и ни та, ни другая не удовлетворяют фактам, но физики закрывают глаза на противоречие релятивисткой теории звездной аберрации, доплер-эффекту и законам сохранения и на множество её внутренних несообразностей – “парадоксов”: И так не только в современной физике. Противоречащие факты и положения, “аномалии”, в научных теориях есть всегда; безупречных теорий неизвестно. Лишь неискушенные люди, знакомые с наукой только по учебным курсам, сохраняют иллюзию её единодушия.

Такие повторяющиеся падения устоявшихся концепций и пугающие приходы “сумасшедших” идей, нескончаемые научные дискуссии и противоречия не могут не приводить к подозрению, что наука недостоверна, в лучшем случае только вероятна.

Но ведь и эти, ныне отброшенные устаревшие теории, ставшие для нас невероятно нелепыми, вроде аристотелевской динамики и химии, флюоидной электродинамики или флогистоновой термодинамики – строились в основном теми же методами, что и современные, и для своего времени были не менее обоснованными. Для древних мудрецов мир состоял из четырех элементов или стихий (essentia): земли, воды, воздухи и огня. С этой позиции железо являлась соединением земли, огня и воздуха. И это соответствовало тогдашней металлургии: руда (“земля”) плавилась на огне и продувалась воздухом с помощью мехов; практики, которая дробила бы материю далее, люди тогда не знали. Теория Птолемея тоже давала верные предсказания, её выводы позволяли рассчитывать и календарь, и движение светил, и прокладывать курс кораблей; по этой теории определялось и время сева, и плыли корабли Колумба и Магеллана. Чем не доказательство истинности теории? А разве сохранение массы и неделимость атомов не подтверждались фактами?

Но если ныне опровергнутые теории были для своего времени обоснованными, то не ждет ли такое опровержение и современные теории? Чем они лучше старых? Выходит, наука включает не только истины, но и фикции? Где гарантия, что их нет сегодня? Что такое истина? Где граница науки и ненауки?

Картина пучины меняющихся и отвергающих друг друга мнений всегда действует удручающе, особенно на новичков и особенно в периоды общественного разложения и кризиса, как, например, начавшегося в Элладе с 4 в. до н.э. или в Европе с конца 19 века. И без того жить тошно, а тут ещё и в мыслях – разброд и хлябь.


1.1.3. Возникновение гносеологии

Отверзшаяся противоречивость познания подорвала доверие к нему, поставила сам вопрос о его возможности и источниках и тем самым воззвала к жизни гносеологию. До этой утраты простодушия и невинности даже для самых прославленных мыслителей познавательных проблем просто не существовало, а поэтому у них не было и никаких теорий познания. Казалось, все просто: смотри, думай – вот и познаешь. Зачем тут мудрить? Так же, возможно, как не было познавательных проблем и для многих из вас – до настоящей минуты.

Вот почему гносеология – довольно позднее дитя мысли. Три века на восточном побережье Эгейского моря, в Ионии, как его тогда называли, витийствовали легендарные мудрецы, такие, как Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, позже – Гераклит, аналогично в Северном Китае, на Хуанхэ – Лао-Цзы и Конфуций, в Индии – не оставившие нам своих имен локоятики. Но все они лишь изрекали, как оракулы, а простые смертные должны были почтительно внимать им с открытым ртом в изумлении перед их непролазной мудростью. У них не возникало даже сомнения в самом познании, а поэтому им казалось излишним строить объяснения и искать пути познания.

В ту детски ясную пору, когда не было гносеологии, тогда, строго говоря, не было и философии как критики и теории, а были отдельные изречения, фантазии и притчи – скорее это была протофилософия.

Ясность исчезла и опустились сомнения, когда объявилось много разных мыслителей, и они стали противоречить друг другу, а поэтому спорить и доказывать. Простой античный человек послушает одного умника: как захватывающе, как прекрасно, как верно! Послушает другого – тоже великолепно и тоже вроде б убедительно, но ведь совсем иное. А у третьего опять иное и тоже доказывается. Где же истина? Кто заблуждается? Как самому не заблудиться?

Вот только тут возникла потребность разобраться в этой смуте и какие-то зачатки теории познания, первоначально ещё без своего специального имени.



. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фрагмент 2. Из 1.4.5. Опустошение философии.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Первая половина 19 века ознаменовалась началом индустриализации, пролетаризации и упадком Просвещения, его рационализма и гуманистических – либеральных идеалов – носителей светлого будущего человечества. Спекулятивная философия стала отступать и уже мало кого привлекала, восторжествовал трезвый эмпиризм и культ науки. Но они не в состоянии были дать основания для былых оптимистических надежд, не давали даже уверенности, что знание – нечто большее, чем множество противоречащих друг другу гипотез. И как будто в подтверждении этого в самой дискредитированной философии сложилась курьезная картина: разброд мнений, но все вещают не сомневающимся категорическим тоном, будто знают истину и с неимоверным высокомерием третируют всех, кто не разделяет их мнения, как бессмысленных, отсталых или в лучшем случае ограниченных. Возвышенные и тоже якобы научные идеалы выдвигал лишь марксизм, но он был столь слабо обоснован и столь злобен, что преисполнял энтузиазмом главным образом несчастных маргиналов, но редко привлекал сколько-нибудь образованных и благополучных. Ныне же и он себя скомпрометировал.

Ушли в прошлое популярные грандиозные философские построения. Их редкие попытки, вроде героически предпринятых Гуссерлем, занимают разве что немногих узких специалистов. Большинство философствований: позитивизм, ещё более постпозитивизм и экзистенциализм, – не столько строят, сколько разрушают, сея яд тотального сомнения, тем более сокрушительного, чем более он умен и проницателен в развенчании милых иллюзий.

Характерен один из самых возвеличенных современных интеллектуальных кумиров – Л. Витгенштейн. Он отказывается от познания мира, не имеет ни своей онтологии, не то, что онтологической теории, но даже онтологических проблем, ни своей гносеологии. Философии оставлено только одно – помочь философствующему избавиться от философских проблем. Он сам интеллектуальным исследованиям предпочитал работу школьного учителя, санитара, садовника, а когда все же принял место преподавателя в Кембриджском университете, его тошнило от собственных занятий философией и после семинара он спешил забыться в ближайшем кинотеатре.



. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фрагменты 3. Из 1.4.7. Пробуждение России к гносеологии

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . Ярким отличием русской философии от технически умствующей западноевропейской является её крайняя духовная серьезность и напряженность, даже героизм в искании жизненной правды о “роковых вопросах”, в чем она и предвосхищает, и превосходит экзистенциализм 20 века. Русские философы были сильны в анализе сложностей человеческого сознания и общества, – того, что их более всего волновало. Здесь они являют столько глубины и блеска, сколько мало известно в мире.

Но у этой силы русской мысли причины те же, что и у её слабости: в России философия была не столько анализом и знанием, сколько поучительной проповедью, моральной, религиозной, политической.



. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Большинство официальных и.о. философа, советских эпигонов унифицированного марксизма-ленинизма сочиняли косноязычные и схоластичные философоидные кичи, которые невозможно читать, догматические подобострастные комментарии священных писаний “классиков”, отцов-основоположников и очередных постановлений коммунистической партии на уровне ура – караул, восторгов и обличений, призывов и всхлипываний. Господствовали авторитарность, начальственные предписания, скучная казенщина катехизисов и сводов абсолютных истин. Философия задыхалась без самокритичности и удивлений, озабоченности проблемами, на которые заранее не известны ответы, и дискуссий подлинно теоретических, а не начётнических и кляузных. Что же странного в её застойности? . . .

Однако в послесталинскую оттепель начали пробивается на свет действительно профессионально подготовленные, талантливые и оригинальные философы, – такие, как Э.В. Ильенков, Ю.Ф. Карякин, Ю.Н. Давыдов, М.К. Мамардашвили и др. Они не были в фаворе у власти, наоборот, часто терпели гонения, правда, их не арестовывали, не зная, за что, потому что при всем вольномыслии они блюли коммунистический ритуал, да и искренне разделяли многие марксистские догмы, в которых росли. Но знаменательно их увлечение гносеологической и методологической проблематикой. В идеологической духоте это было здоровое пробуждение критического духа. А за ними стояли многотысячные круги новой советской интеллигенции, которая не могла не думать. Она добивалась издания и жадно впитывала мировых классиков и современных западных философов, которые являли не только школу эрудиции, но и несли свежий воздух свободной мысли. Так зрели социальная потребность и необходимые культурные предпосылки возрождения в России подлинной философии.

В социальной географии философии бросается в глаза одна закономерность: в Англии и США преобладает почти исключительно гносеология и очень мало онтологии, разве что её некоторые зачатки у Дж. Толанда или Ф. Брэдли и Дж. Мак-Таггарда. Наоборот, в классической Германии почти не было гносеологии, исключая ревизиониста Канта, а Шеллинг и Гегель саму гносеологию умудрились превратить в онтологию. Гносеология складывается в Германии уже индустриальной, с конца 19 в., в неокантианстве и прежде всего в позитивизме.

Такое движение гносеологии вслед за индустриализацией и буржуазной модернизацией общества, думается, симптоматично. Не пророчит ли оно, что ныне настал черед и нашей родины – России для расцвета гносеологической культуры?

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Фрагменты 4.
Из 2.1.6. Как возможно узнавание предметов?

Сенсуалисты воображают восприятие комбинациями ощущений. Но в восприятии соединяются не только ощущения, но ещё и осмысление: такой-то воспринимаемый комплекс ощущений является тем-то предметом; это вишня, это дерево, это карандаш, S есть P. Но для такой умственной операции, очевидно, надо прежде знать, что такое вишня, дерево или карандаш, – этот предмет P. Следовательно, осмысление включает воспоминание прежнего опыта. Этот сложный акт в восприятии называют узнаванием.



Узнавание (опознание, экспериор, recognition) есть отнесение воспринимаемых образов к определенному типу объектов, к их категории, роду, – категоризация, отожествление (идентификация), а, значит, воспоминание его связей с другими объектами и его свойств – осмысление. Воспринимать – значит узнавать в сенсорных данных знакомое. Узнавание объекта может сопровождаться его называнием словом, вслух или мысленно, но может происходить и без называния, быть дословесным.

Как возможно узнавание? Объяснение этого фундаментального психического акта, на первый взгляд такого простого, неожиданно упирается в его загадочную сложность.

Первая трудность – разноликость узнаваемых объектов. Ведь даже тот же самый предмет каждый раз предстает нам в разных обликах: поворачивается разными гранями, в разном освещении, удалении и т. д. но мы почему-то воспринимаем его как тот же. Больше того, предмет может измениться – и мы замечаем эти изменения, но все же считаем его тем же предметом, хотя и изменившимся. Ещё темнее категоризация разных объектов одного типа: столько существует видов и обликов, скажем, дерева: они различаются формой, цветом, размерами, запахом – бесконечное множество, – и тем не менее во всех этих видах и обликах мы узнаем: «Это есть дерево».

С этим сопряжена другая проблема – отожествление прерывающегося восприятия: в чувственном опыте объекты предстают нам разорванными; мы не в состоянии наблюдать их непрерывно. Как же мы узнаем, что это те же самые объекты? (1.3.8)

Противоположная загадка – разделение непрерывного потока сенсорных образов на отдельные объекты. К примеру, речи на звуки. Физически звучания слов наползают друг на друга, но слышим мы их отдельно от другого. Паттерны окружающих предметов для органов чувств сливаются, но мы почему-то видим отдельные предметы. Как?

Но эта неожиданная сложность элементарного тем более тревожна для науки, что узнавание свойственно уже самым низшим уровням психики, всем животным. Без узнавания местности, травы, пищи, хищников и других опасностей невозможна никакая деятельность, никакая ориентация и целесообразность поведения, даже примитивнейшая рефлекторная реакция насекомого и всякая психика лишается смысла.

С 19 века и до сих пор узнавание обычно объясняют сличением воспринимаемого образа со следами в памяти, неким схематическим эталонным представлением, образом объекта, сложившимся в прошлом опыте. Г. Гегель, Г. Гельмгольц, Дж. С. Милль, В. Вундт называли это сличение «бессознательным [?] умозаключением». Сегодня его предпочитают моделировать механистически, уподобляя логическим операциям компьютера – перебора (parsing) признаков в «дереве» классификации объектов.

Такое логицированное и механицистское объяснение узнавания вызывает большие сомнения, притом часто даже у самих его изобретателей. В самом деле:

1. Оно означает допущение умозаключений, пусть каких-то «бессознательных», и уже во всяком случае операций сравнения, выделения признаков и дедукции уже у младенцев и даже у низших животных, к примеру, у червя, который по запаху узнает прелый лист. Неужели все животные мыслят?

2. Оно порождает порочный круг: само мышление и самое простейшее сличение образов объектов предполагает их предшествующее узнавание: каждый «признак» есть объект в уменьшенном масштабе и тоже должен быть узнан.

3. Оно содержит допущение внутри психики некоего существа, своего рода гомункулуса, производящего это сличение образов, – и тем самым только переносит проблему узнавания на этого таинственного мыслителя, спрятавшегося внутри всех животных: как оно производит узнавание?

4. Оно упирается в невозможность сличить с каким-то одним инвариантным эталонным образцом бесконечного сонма разнообразных обликов объектов какого-то типа, различающихся в зависимости от угла зрения, расстояния, освещенности и т.д. («транспозиций гештальта») и всех его разнообразных подтипов-видов. К примеру, как распознается речь? Ведь она звучит в самых различных тембрах, регистрах и громкости; фонемы существуют в самом различном произношении, индивидуальном и позиционном, и все же узнаются как те же. Сейчас эта психологическая и лингвистическая проблема обратилась в важнейшую техническую, над которой бьются разработчики компьютерного распознавания речи.

5. Логицисткая и механицисткая модель узнавания не объясняет его немедленности: у каждого объекта множество видов, обликов, а в них – множество различных черт-признаков, каждый из которых в свою очередь есть объект со своим множеством обликов, видов и в них признаков, да ведь ещё несметно во вселенной количество самих объектов, хотя бы тех, которые нам известны, как же все сравнить? Очевидно, сличение («сканирование») всех этих черт методом их перебора никогда бы не кончилось, между тем как узнавание обычно происходит сразу. Довольно редко случается, как правило, при встрече с каким-нибудь экзотическим объектом или в научном изыскании, чтобы мы сперва восприняли отдельные признаки, но затруднялись, потом задумались и на их основе умозаключали о типе объекта.

Однако если узнавание включает также сложные операции, как расчленение образа на отдельные объекты, их сравнение, отожествление и различение, – категоризацию, осмысление, и тем не менее не мышление и не механический перебор, то что же это? Как оно происходит? Где ответ?


2.1.7. Индивидуальность восприятия

Вы, наверное, убеждены: что мы увидим, определяется тем, что предстоит перед нашими глазами? Как бы не так.

Как вы думаете, одинаковы ли будут портреты одной и той же женщины, но нарисованные один – художником, который в нее влюблен, а другой – тем, кому она не нравится? Чтò за объект и каким мы его воспримем, зависит не только от объекта, но и от нас и поэтому у людей различается. Недаром один и тот же пейзаж художники рисуют разным – при всем сходстве изображения. Один и тот же Пушкин для либералов – певец свободы, в толковании большевистских литературоведов был чуть ли не революционер, а для монархистов – патриот великой монархии, для аристократических кутил – сластолюбивый сибарит, а для вдохновенных теологов – страдающий религиозный пророк, чуть ли не миссионер. Бедный поэт, кем он только ни оказывается, и все-то находят в его стихах подтверждение своей версии. Конечно, при этом все толкователи замечают в нем также и противоречащие своей схеме, но отклоняют эти – так, некие “несущественные” отступления от главного.

Притом восприятие меняется вслед за пониманием. В психологических экспериментах оказалось, что после разъяснения сущности наблюдаемого испытуемые рисуют его иначе, чем до того, выделяя существенные детали, которые прежде пропускали. Вспоминая свою студенческую практику, М. Полани отмечает особенности в изучении курса рентгенодиагностики легочных заболеваний. Вначале, слушая комментарии специалистов, он был ошеломлен; ему кажется, что они просто фантазируют, подробно говоря о состоянии легких в то время, когда он различает на флуоресцирующем экране всего лишь тени сердца и ребер да несколько смутных пятен между ними. Только постепенно упорное внимание и сообразительность раскрывают перед ним рубцы, признаки физиологических изменений, патологических отклонений, хронических инфекций и другие значительные детали (с. 149-150). Понимание рентгенограммы и языка легочной рентгенологии происходит одновременно.

Чем обширнее и разнообразнее система слов, а за ними – понятий в активном сознании человека, тем больше в мире он видит и слышит. Историк, музыкант, врач или инженер по-разному и с разной глубиной поймут книгу по физиотерапии или роман «Война и мир». Английский астроном Чаллис, проверяя сообщение У. Леверье и Дж. Адамса о новой планете, позже названной Нептуном, в 1846 г. четыре раза наблюдал её в телескоп, заметил у неё даже то, что потом будет опознано как спутники, но тем не менее планету в зеленоватом пятне так и не увидел, потому что был убежден в ошибочности гипотезы.

Восприятие зависит также и от нашего эмоционального состояния. В 1938 году, когда по американскому радио передавалась инсценировка романа Г. Уэллса «Война миров», сотни тысяч слушателей приняли её за официальное обращение о нападении марсиан, страну охватила паника – и вот более ста тысяч (!) американцев, по их уверениям, «видели» марсиан своими собственными глазами.

Таким образом, люди могут не видеть то, что есть, видеть то, чего нет, и все видеть разное. В чем причина этой субъективности восприятия? Выходит, воспринимаемый образ определяется столько же снаружи, сколько и изнутри субъекта, завися как от разума, так и от подсознательного содержания его головы.

Но в таком случае идеал теоретической девственности, беспредпосылочности и непредвзятости восприятия есть утопия? Каждому восприятию предшествует какое-то предзнание – языковой или понятийной системы и какое-то мышление.

Конечно, нельзя упрощать: зависимость восприятия от психики субъекта вовсе не диктаторская: в других случаях глаза способны противостоять разуму. Почти все люди воспринимают Луну диском сантиметров 30 в поперечнике и удаленным километра на два, - ошибаясь в миллионы раз, но так видят несмотря на то, что современные образованные люди все понимают, что это не так. Даже понимая, что Земля вращается вокруг Солнца, мы все же видим, что солнце вращается вокруг нашей тверди.

Почему же и в каких случаях восприятие зависит от субъекта? Как совершается такая субъективация образов предстоящего нам мира? Объяснений нет.

А перед теорией познания наше искривление мира ставит кардинальную трудность: если восприятие столь субъективно, то как же познание может ему доверять? Можно ли как-то освободиться он коварства предвзятости восприятия? Мы уже видели, сколько эта сомнительность повлекла в гносеологии разных решений, теоретических построений и их борьбы (1.1.2, 6, 1.2.7-9, 1.2.17-1.3.4).

2.1.8. Прозрачность восприятия

У восприятия есть ещё одна загадочность – иллюзия тожества его образов и внешних предметов, тожества, в котором не сомневается «наивный реализм» (презентационизм) (1.2.13). Такая проекция образа на объект была замечена давно, ещё Платоном. Направленность сознания на предмет по Ф. Брентано, В. Вундту, Э. Гуссерлю называют интенцией (от лат. intendere – стремиться, тянуться) или предметностью (1.2.16, 1.3.5), но объяснить её затрудняются.

Благодаря интесиональности восприятие обретает ещё более поразительное свойство – оно становится прозрачным, само по себе невоспринимаемым. Моим глазам дан не стол, а только система его ощущений, но вижу я стол, а не его сенсорный образ, широкое темно-коричневое пятно. Аналогично я вижу книгу, а не белый прямоугольник с полосками темных крючков на нем. Требуется усилие, чтобы сосредоточить внимание именно на ощущениях.

Интенсиональность и прозрачность восприятия – явления психологические, а не объективные. К досаде неореалистов (1.1.29), интенцией обладают иллюзии и галлюцинации, хотя у них нет объекта.

Парадоксальность этого феномена удивляет: процессы субъективные, протекающие в субъекте, физиологические и психологические, предстают нам как объективные. Как это происходит?

Экспериментальные исследования этого явления ведутся во всем мире: Д. Гибсон, Д. Хебб, П. Грегори, В. П. Зинченко, Н. Ю. Вергилес, А. Н. Леонтьев и др., но непротиворечивого объяснения нет. Таинственность интенции и питает мистические подозрения Э. Гуссерля или М. Хайдеггера.

Как же понять это диво нашего восприятия?

2.1.9. Образы вещей – не вещи

Для современной физики, физиологии, психологии ясно, что ощущаемые образы далеко не то, что вещи за ними (1.2.17). Различие образов и вещей проявляется хотя бы уже в том обстоятельстве, что о вещах мы знаем несоизмерно больше, чем в состоянии видеть, слышать, нащупать: мы знаем внутреннее строение вещи, её элементы до атомов, их ядер и электронов, их связи, движения, взаимодействия, причины и свойства. Все эти утверждаемые наукой ненаблюдаемые сущности вещей следует либо отвергнуть, как вполне последовательно делает феноменализм, либо признать различие восприятия и вещей. Последовать за феноменализмом? Но эти интеллигибельные сущности вещей настолько плотно обоснованы соединением теории и экспериментов, что допуская в своих знаниях неполноту и гипотетичность, то есть возможность каких-то заблуждений, тем не менее мало найдется в современной науке скептиков, которые, подобно Э. Маху или Б. Расселу, отважились бы отрицать их полностью и тем более отвергать за этими ноуменами всякую объективность, а, стало быть, отвергать отличие вещей от данного в ощущениях.

Различие перцептивных образов и вещей имеет по меньшей мере три ступени преломления:

1. Психические ощущения, перцептивные образы отличны от рецепторных образов, - физиологических процессов в рецепторах органов чувств, а те в свою очередь отличны от процессов в нервах и нейронах мозга: ни в какой микроскоп в этих клетках не виден образ зеленого дерева или голубого неба, а лишь ионные потоки.

2. Физиологические процессы в рецепторах и нервах отличны от вызывающих их внешних раздражителей: электромагнитных, звуковых, тепловых, химических и механических воздействий. Для современной науки объективно существует не цвет, а свет – электромагнитное излучение определенной частоты, не звук, а дрожание воздуха, не теплота, а скачки с некоторой скоростью молекул, атомов, электронов и фотонов. Мир вещей самих по себе бесцветен, беззвучен, бестёпел. Совсем не тот, что дан нашим чувствам. Но в результате этого двойного преломления восприятия, нейрофизиологического и психического, мы ощущаем не фотоны разной частоты, а свет разных цветов, не воздушные колебания, а звуки разной высоты, силы и сочетания (шума, тембра), не скорость скакания частиц, а тепло.

3. Третья ступень преломления чувственного познания: исходящие от вещей электромагнитные, звуковые и другие воздействия на нас отличны от самих вещей – при всей связи между ними. Мир совсем не такой, каким мы его видим, слышим, осязаем, ибо мы ощущаем не сам мир, а только некоторые его промежуточные следствия. Нами ощущаемы непосредственно не сами вещи, а исходящие от них действия: световые, тепловые, звуковые, химические, гравитационные и другие механические. Притом только те из воздействий, которые соответствуют природе нашего организма (1.2.8, 2.1.2-3): в этом смысле мы знаем только самих себя. Даже при контакте с вещью её осязание вызывается только её поверхностной структурой. Чувствуемое нами воздействие вещей всегда опосредовано отличными от них посредниками.

Даже признавая, что объекты являются причинами ощущений, мы все же знаем, что причина не тожественна следствию. Лунный свет имеет причиной солнечный свет и его отражение от поверхности земного спутника, но он отличен как от Луны, так и от солнечного света. Источник света – Солнце, но свет отличен и от Солнца.

Продолжением отличия воздействий от вещей становится их временное отличие: из-за ограниченности скорости излучений мы сейчас видим то, что существовало когда-то в прошлом, а сейчас уже совсем не таково или вовсе не существует. Для окружающих нас деревьев, домов, облаков эта временная разница ничтожна – тысячные доли секунды; но мы так привыкаем к незаметности этой разницы в повседневном опыте, что как-то забываем, что для звезд она составляет уже годы и века, для галактик – миллионы лет, а свет квазаров помчался к нам, когда ещё не было Земли. На ночном небе, мы видим, сверкают тысячи светил, но половины из них, возможно, давно не существует, они погасли ещё до начала человеческой истории. Так что космический путешественник рискует ничего не найти в том направлении, куда летит и где что-то видит. А, может быть, ядро нашей метагалактики уже тысячи лет назад взорвалось, но мы этого не знаем, а когда узнаем, это будет наше последнее знание?

Как видим, современная научная картина восприятия только обостряет давнюю гносеологическую проблему: если образы восприятия так троекратно отличны от заощущаемых вещей, то как же мы узнаем об этих заощущаемых вещах? На уровне ощущений это остается неизвестным, - в этой критике сенсуализма феноменализм прав (1.2.9). Где доказательство, что эти ненаблюдаемые сущности сами по себе существуют да ещё именно такими, какими мы их сегодня мыслим? Почему эти ноумены мы не станем завтра мыслить иными, как уже не раз бывало в истории науки?

Конечно, агностицизм прав в том, что ниши ощущения ограничены и отличны от вещей. Но ведь мы тем не менее что-то знаем об объектах. Откуда же мы знаем о них?



. . . . . . . . . . . . . . . . . .



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница