Лекции по психологии читанные в Ростовском университете (фрагменты) 20. 03. 87 21. 03. 87 19. 03. 87



Скачать 432,53 Kb.
страница1/3
Дата22.04.2016
Размер432,53 Kb.
ТипЛекции
  1   2   3
Г.П.Щедровицкий
ЛЕКЦИИ ПО ПСИХОЛОГИИ
читанные в Ростовском университете (фрагменты)

20.03.87 21.03.87



19.03.87
...Вопрос о том, как будет развиваться психология, волнует сегодня и психологов, которым предстоит ее делать, и
смежников – людей различных гуманитарных и общественных дисциплин, судьба которых во многом зависит от того,
что будет делаться в психологии. Насколько она будет практически ориентированной, каким будет ее вклад в комплекс
гуманитарных и общественных наук, всей нашей практики? Мое поколение этот вопрос волнует вот уже лет тридцать.
И, как вы понимаете, волнения эти начались задолго до того, как в стране началась перестройка и мы с вами получили
такой важный для психологии и общественных наук тезис о том, что сегодня самое главное – "человеческий фактор".
Существо проблемы не сводится к тому, насколько психология сработает сегодня в нашей ситуации перестройки. Этот
вопрос надо все время иметь в виду и отвечать себе на него, но это не главный вопрос. Главный вопрос состоит в том,
чтобы выяснить, каковы исторические перспективы развития психологии, какой она может и должна быть, чтобы
включиться в общий контекст практической жизни и строительства новых форм общежития.
То, что практикуется, обсуждается и преподается сегодня у нас в форме психологии – это форма, которая была
создана 100 лет назад, и, наверное, не будет большой ошибки сказать, что это вундтовский тип, вундтовскаямодель
психологической науки и практики. Именно Вундт в своем Лейпцигском институте разрабатывал то, что после работ
Томаса Куна получило название психологической парадигмы или образца работ.
И строит все это Вундт, опираясь на галилеевскую модель науки. Что такое галилеевская модель науки? Здесь мне
придется сформулировать несколько очень резких тезисов, которые поначалу могут показаться вам странными, и
которые я, тем не менее, стал бы отстаивать. Галилеевская модель науки предполагает в качестве своего
обязательного и непременного методологического условия то, что из общего контекста нашей деятельности и
мыследеятельностной практики, из этого мира, в котором задается наша практика, необходимо выделить какой-то
один процесс – абстрагировать его, а затем рассматривать сам по себе. Происходит то, что издавна было названо
идеализацией: определенная идеальная действительность или представление замещает то, с чем мы сталкиваемся
деятельностно-практически, на практике, и что могло бы быть названо реальностью. Из этого следует, что наука
никогда не занимается реальностью. То, что научные законы описывают реальность, – это иллюзия, и это можно
показать на исторических примерах и примерах из практики. И раньше, в общем-то, все это очень хорошо понимали. И
когда противники Галилея указывали ему на реальные факты жизни, он, как и всякий подлинный ученый, отвечал им
принципиально и не идя на компромисс. Он говорил: "Если факты не соответствуют моим конструкциям, то тем хуже
для фактов".
Такова одна из сторон галилеевской модели науки: наука в принципе не может иметь дело с реальными фактами. Ибо
в реальности, которую выявляет наша практика, мы имеем сложнейшее системное переплетение разных связей и
зависимостей; и то, что проявляется в каком-то одном изолированном или абстрагированном процессе, в реальности
проявляется под модифицирующим воздействием других процессов и связей. Задача науки в том и состоит, чтобы из
этого сложного переплетения, где каждая связь, каждый процесс фокусирует на себе по сути дела всю систему связей
и проявляется так, как он существует в рамках этой системы, – задача науки в том, чтобы из всего этого выделить,
вырвать какой-то один процесс и описать его идеальный абстрактный закон при условии, если бы этих связей,
влияющих на процесс, не было.
И на этом построена каждая уважающая себя наука. Если нет возможности выделить этот один процесс, очистить его
от влияния всех других, и затем описать его, то обнаружить закон явления нельзя. Ибо как только мы получаем
достаточное количество взаимовлияющих связей, найти какой-либо закон становится в принципе невозможным –
Н.А.Бернштейн показал это еще в 50-е годы. Следовательно, ни одно собственно системное сложное образование не
может быть описано строгими научными методами. А то, что описывается строгими научными методами, предполагает
указанную процедуру абстрагирования и изоляции.
Когда Вундт начал разрабатывать парадигму психологии, перед его мысленным взором витал этот
образецгалилеевской науки. И развить психологию в науку означало выделить в поведении человека, его целостной
жизнедеятельности какие-то отдельные процессы, – скажем, память как таковую, внимание как таковое и т.д., –
выделить и найти закон, которому подчиняется данное явление. Таким был последние триста лет идеал и образец
всякой науки – физики, химии, географии, – и психология строилась с установкой на этот образец.
Это был, для меня во всяком случае, очень уважаемый образец. Но только у него был один недостаток: такого рода
научное знание не могло применяться в сфере практической и реальной деятельности людей, ибо описывало некую
идеализацию. Наука, следовательно, имеет ценность сама по себе. И это тоже очень уважаемый принцип, и я бы его
тоже специально выделил, чтобы подчеркнуть, что традиционная наука, ради которой выстроена Академия наук, – это
игра в бисер. Такой она и должна быть – не практической, не применяемой на практике; и уж во всяком случае, другой
она быть не может. И если мы занимаемся наукой в научных учреждениях, а выпуск результатов за стены этих научных
учреждений запрещен, то ничего страшного, в общем-то, не происходит.
Итак, нужно заниматься наукой, не забывая при этом, что наука, – особого рода игра, и проводить ее следует в башне
из слоновой кости, как говорили раньше, критикуя некоторые, как казалось критикам, неправильные направления
научного творчества. Но эти "неправильные направления" и есть наука в сути своей. И наука эта очень важна, – да
только если нет людей, которые думают, что ее идеализации можно применять на практике. А вот когда появляются
такие наивные и легковерные люди, которые хотят применять научные знания и законы в реальной практике, то от
этого начинается масса бед и несчастий.
Несколько лет назад жертвой подобного применения едва не стала московская команда "Торпедо". Игроки строили
интриги против тренера, всячески добиваясь, чтобы его убрали. Тренеру посоветовали призвать на помощь
социальную психологию. Он пригласил социальных психологов, те провели социометрическое исследование и сказали:
"Вам нужно убрать четырех членов команды и все будет о'кей". Кого? Вратаря, ведущего нападающего и двух ведущих
защитников. А играть-то кто будет? – спрашивает тренер.
Наука производит измерения и все; она не должна давать рекомендаций "что делать", поскольку видит лишь одну –
измеряемую – сторону происходящего. И то, что непосредственно из этого вытекает, есть следствие видения только
одной стороны жизни. А жизнь многоаспектна, все в ней взаимосвязано, и если вы убираете одну сторону, то нет и
другой. Как говорил Маркс по поводу прудоновских идей, – Прудон хочет выбросить все только плохое и оставить все
только хорошее, но все плохое есть только обратная сторона хорошего.
С этим давно было все ясно; с другой стороны, однако, нарастал протест, поскольку нам все эти научные знания
нужны для того, чтобы на их основе делать что-то в реальности, изменять свою практику. И хотя есть старая
пословица, что многознанье ума не прибавляет, и что тот, кто живет не по уму, а по многознанью, тот дурак и долдон, –
но так как дураков и долдонов много, они продолжают спрашивать: когда наука будет выдавать практические
результаты? Покойный Борис Михайлович Теплов все повторял и повторял нам, студентам: "Уважаемые товарищи;
запомните, что наука делает только то, что она может делать, а не то, что нужно делать. Если вы этого не запомните,
то уходите из психологии, не занимайте место". Далеко не все мы это выучили и запомнили... Итак, возникает
ситуация, когда задают вопросы: "Что вы можете дать? Все это очень здорово в идеализации, как абстрактная игра
ума, – а можете ли вы сказать что-нибудь такое, что объясняло бы нашу практику, помогало ее перестраивать?"
Действительно, хотелось бы, – и в особенности сейчас, когда в нашей стране происходит перестройка и это так
необходимо, – хотелось бы получить от психологической науки больше сведений о человеке, о закономерностях его
жизни и поведения в реальных социокультурных условиях, а также соответствующие рекомендации на счет того, как
все это строить и перестраивать. Но, как я уже говорил, открываемые наукой законы есть идеальные абстракции.
Галилеевская наука имеет очень много разных идеализаций, но она ничего, практически ничего не может сказать по
поводу тех реальных ситуаций, которые мы создаем благодаря своей практике, и которые мы должны строить; ничего
она не может сказать и по поводу перестройки "человеческого фактора". Необходимо ясно понимать это, понимать, что
надлежащее место науки в экспериментальном отсеке. Для того, чтобы использовать ее знания и открытые ею законы,
необходимо прежде всего создавать сложную системно-организованную практику их реализации. Если же мы хотим
понять, что происходит в сложной системно-организованной реальности, – в нашей мыследеятельности, например, –
то нам нужна совершенно иная наука, не галилеевская.
Искомая нами прикладная психология – это не какая-то добавка к академической психологии, развитой до Вундта,
после Вундта и далее; это то, что нам нужно практически, для практического приложения, и что должно быть развито
на иных, не галилеевских принципах. Она требует от нас ни много ни мало, как отказа от традиций и разработки
совершенно новых средств, методов, интенций, анализа, другой методологии, отличной от той, которая развивалась
последние сто лет. Хотя мне лично как человеку противно всякое разрушение, и я призываю не разрушать, а строить,
строить новые методы, – но уже сам этот тезис означает, что приходится отказываться от традиционных
психологических представлений, причем отказываться оптом, принципиально. Как человек, которому это неприятно, я
ищу себе условия для компромисса и говорю: давайте мы откажемся от этих представлений в сфере практики и
приложения, и создадим некий музей психологической истории, где все это будем сохранять, достраивать, и где все
это будет очень здорово работать – ибо такова область реальнойприложимости этих идей.
Ситуация трагична. Да, есть очень авторитетная и заслуженная история психологии, но я из нее уже не могу извлекать
никаких прикладных знаний, в жизни все это не работает. Тогда я задаю себе вопрос, – а что же я могу извлечь? – и
отвечаю, как обычно отвечал Энгельс: мы можем извлечь опыт наших ошибок и неудач, который поможет нам искать
новые методологические основания. Говоря словами Френсиса Бэкона, "мы имеем огромное здание наук, которое
живет без фундамента". Умом и сердцем я вроде бы понимаю, что здание прекрасно. Вот только для жизни не
приспособлено. И приходится начинать строить заново.
Вопрос – А заново – это как? Откуда?
ГП – Интересно, а откуда мы начинаем заново? С нуля, потому что вы не можете начать заново, не отказавшись от
того, что есть. Вот история развития науки дошла до этого рубежа и мы говорим: хватит, надо все начинать заново.
Заново – это значит отгородить стенкой то, что было, и сказать: я не могу больше пользоваться этим, пользоваться
практически. А что у меня остается? У меня остается только рефлексия. И я ее отсюда должен теперь через стенку
забросить по поводу этой прошлой истории, извлечь неудачный опыт последней и ответить себе на вопрос: "А чего же
мы это промахнулись?" Таким образом, начать заново означает прежде всего сделать вид, что того, что было, больше
нет. И затем с рефлексивной методологической позиции понять, что это было, – не для того, чтобы пользоваться этим
как знанием, а для того, чтобы понять причины появления этого знания и не повторять больше ошибок.
Вопрос – А гарантии каковы? Ведь в рефлексии вы пользуетесь теми же самыми методами.
ГП – Эта ситуация как раз и заставляет нас сегодня обращать особое внимание на практические результаты методов
методологического анализа. И я из этого делаю для себя следующий организационно-практический вывод: не может
быть сегодня психологии, которая бы, во-первых, не соотносилась с практическими разработками и, во-вторых, не
подчинялась методологическому контролю и управлению. Вне рамок методологической мысли никакой психологии
больше быть не может. Кроме того, необходимо постоянное соединение психологии, как особого предмета, с
социологией, социальной психологией, культурологией и многими другими. Вне этого окружения также не может быть
никакой психологии, не только практическиприложимой.
Когда я утверждал это в конце 50-х годов, то ведущие психологи, с которыми я работал, мне говорили: "Вредное дело
вы, Юра, делаете. Мы только-только встали на ноги, освободились от общего философского контекста и начали
строить психологию как позитивную науку, и тут появляетесь вы, вообще как чертик из мешка, и начинаете твердить, –
без методологии ничего не выйдет, методология такая важная и прочее; придется нам вас растоптать, поскольку вы
нам мешаете. Мы сейчас обосабливаем психологию, делаем ее обособленной и независимой наукой". Оппозиция
ясна? Дискуссии были очень острыми, и вопрос ставился ребром: может ли психология существовать как автономная,
изолированная обособленная наука, работающая на своем психологическом предмете? Или же сама идея
психологического предмета есть слишком сильное упрощение, которому ничто реально не соответствует? Мой тезис
известен: психология хороша, мощна и продуктивна, если она развивается в общем комплексе общественных и
гуманитарных наук. Следовательно, психология не является комплексной наукой, а принадлежит к сложному
комплексу и разворачивается на множестве предметов, которые нужно еще специально выстраивать.
Вопрос – Чем вас не устраивает предмет психологии, почему вы настаиваете на его изменении?
ГП – Потому что никакого предмета у психологии нет, и предмет этот надо еще построить. Когда вы его
методологически строго построите и сможете претендовать на то, что манипулируете не предрассудками, а чем-то
критически проанализированным, то мы с вами этот предмет будем обсуждать. А когда мне говорят, что предметом
психологии есть психика, или что предметом психологии есть системный человек, я могу только улыбнуться по этому
поводу и сказать – тешьтесь, чем хотите, а меня оставьте в покое.
Когда я понял то, что вам сейчас рассказывал, одной из основных проблем для меня стала следующая: как вообще
устроен научный предмет, какой набор блоков он имеет, и что необходимо разрабатывать для того, чтобы
разрабатывать предмет научной психологии?
Вопрос – Психологии как естественнонаучной или гуманитарной дисциплины?
ГП – Если я правильно понял, вы различаете естественнонаучную психологию и понимающую психологию.
Голос – Знания делятся на естественнонаучные и гуманитарные...
ГП – Если вы задаете типологию научных предметов, а не просто произносите слова "естественнонаучная" и
"гуманитарная", то с этими терминами работать нельзя. А для того, чтобы работать со схемой научного предмета, надо
как раз строить структурно-системное представление данного предмета плюс типологию предметов. Вы согласитесь,
по-видимому, с тем, что вундтовская психология естественнонаучна. Обратите внимание, это очень интересно, –
значит, структура предмета и состав основных его элементов определяются не материалом и не содержанием, а
подходом или методом.
Я участвовал еще в дискуссии 50-х годов, когда говорили, что если кто не рассматривает психику и психические
явления в контексте естественнонаучного подхода, тот вообще не наш человек. Разумеется, лишь малограмотные
люди могут такое говорить; но, слава Богу, мы через это прошли и не сломались, и понимаем, что могут быть и другие
подходы – в частности, в психологии. Так, благодаря Липпсу, Дильтею и другим наряду с естественнонаучной
развивалась и понимающая психология, которая ныне во всем мире господствует и выдает основные результаты; во
всяком случае, так пишут в литературных обзорах. Из этого вовсе не следует, что естественнонаучная психология не
работает, что ее больше нет. Она тоже очень хороша в качестве особого подхода, и если мы будем сохранять и
развивать оба эти конкурирующие подхода, у нас будет достаточно разнообразная и мощная психология.
Итак, оказалось неважным, каков материал теории – гуманитарный или природный, натуралистический. Структура
научного предмета от этого не меняется, если мы остаемся в рамках одного подхода. Не важно, идет ли речь о
понимающей психологии, понимающей социологии или понимающей физике, – структура предмета у них одинакова.
Меняется она при смене подхода, и если мы занимаемся, скажем, психологией в рамках естественнонаучного подхода,
у нас одна структура предмета, а если в рамках понимающего подхода – другая. Мы описали и ту и другую, хотя, как
вы понимаете, с естественнонаучным предметом все достаточно просто.
С понимающим предметом дело оказалось сложнее. Надо было разобраться в этом, не обращаясь к материалу и
объекту, а обсуждая совсем другой вопрос, вопрос назначения тех или иных значений. Как форма, так и содержание
всякого знания, в том числе научного, определяется не тем объектом, к которому оно относится, а назначением или
функциями этого знания, способами употребления его на практике. Следовательно, теперь надо было строить
представление о том, как мы планируем использовать психологические знания. Зачем они нам нужны и для каких
употреблений?
Сама постановка этого вопроса привела нас к совершенно другой действительности, другому видению ситуации. И
описывать надо было теперь совершенно другое. Оказалось, что главный вопрос состоит не в том, что такое психика, а
в том, как мы будем работать со знаниями, и какие знания где могут употребляться эффективно. Это очень важный
тезис. С другой стороны, он подтверждает и развивает сказанное ранее о том, что психология может осмысленно и
эффективно употребляться лишь в широком окружении других наук и в рамках методологической работы. С другой
стороны, теперь надо строить представление о практике, в которой мы эту науку или научное знание хотим
употреблять.
Тут я сделал бы небольшое отступление. Неделю назад у меня здесь проходили переговоры с одним генеральным
директором по поводу возможности проведения организационно-деятельностной игры на егоВПО. Мы с ним очень
мило говорили о том да о сем. Потом он вдруг прервался и говорит: "А как вы в своих играх учитываете особенности
русского характера?" Вопрос был задан очень неожиданно и в лоб. Я принял этот вопрос, поскольку считаю его весьма
существенным. Проводить здесь мероприятия, построенные на английский, немецкий или французский манер,
никакого смысла не имеет. Психологические знания надо применять, постоянно задавая себе вопрос, с чьей
психологией имеешь дело – русского, немца или черкеса. Если вы не провели культурологического исследования и не
выяснили этого, то ничего у вас не получится и знание ваше будет формой самообмана: вы будете ожидать одно, а
получать совсем другое. Когда мне приходится обсуждать какие-то оргуправленческие проблемы, и кто-то из
управленцев говорит, – "а мы здесь поставим организацию по типу японской", – я каждый раз открываю глаза, потому
что сказать-то это можно, но производство по типу японского вы, как наизнанку не выворачивайтесь, в России не
организуете (и, про себя говорю, – слава Богу). Значит, если вы всех этих культурологических социологических,
организационных и прочих моментов в знаниях не зафиксировали и не адаптировали в применении к психологическим
знаниям, фиксирующим особенности ситуации, то ваше знание оборачивается незнанием и обрекает вас на неудачу.
Голос – Выготский говорил о том, что психология должна лежать в фундаменте всех гуманитарных и общественных
наук, а у вас, как я понимаю, психология рядоположена с другими науками. Мне более импонирует первая точка
зрения.
ГП – Я вас понял, но я не могу с вами согласиться. На мой взгляд Выготский такого, во-первых, не говорил, а во-
вторых, не мог говорить. Вы сейчас выражаете точку зрения так называемого психологизма. Действительно, 100 лет
назад такая точка зрения была широко распространена и считалось, что именно психологический анализ лежит в
основе всех других гуманитарных и общественных наук. Иными словами, психологизм претендует на роль общей
методологии для разработки психологии, социологии, логики и всего остального. Но так считали давно; это была самая
большая ошибка, которая была сделана на пути развития психологии. Ничего более вредного для психологии, чем
психологизм, даже выдумать невозможно.
Действительно, я рассматриваю психологию как частную позитивную науку, которая, с моей точки зрения, в нынешний
век не может претендовать на то, чтобы давать методологическое основание всем гуманитарным и общественным
наукам. Это наука, которая, в зависимости от ситуации, должна быть поставлена в те или иные слои окружения. При
этом методологию я рассматриваю как ту дисциплину, которая обеспечивает "зашнуровку" научных знаний и практики.
Именно методология выполняет рефлексивную функцию по отношению к двум образованиям, положенным на разные
чашки весов, а именно, практической работе, мыследействию, осуществляемому в ситуации, и различным научным
знаниям – фундаментальным, теоретическим, прикладным, – искусственно получаемым в научных предметах.
Методология обеспечивает рефлексивное соотнесение того и другого и отвечает нам на вопрос, имеет ли смысл
использовать те или иные знания в той или иной ситуации, и что эти знания могут нам дать, и если не эти, то какие
другие. В этом я вижу назначение методологии: она призвана оснастить любое мыследействие соответствующими
средствами, методами и формами, адекватными данной ситуации.
Но, кроме того есть еще один очень сложный круг вопросов, связанных с отношениями между психологическим и
логическим или, как я попытаюсь это переформулировать, нормативным знанием. В чем разница между логикой и
психологией, скажем, в анализе мыслительных явлений, – каковы демаркационные линии между ними, формы связи,
типы взаимодействия? Вопрос понятен. И тот из вас, кто занимался сложными и интеллектуальными процессами,
сразу поймет огромную глубину этой тематики, которую я не могу здесь раскрыть и обсуждать с достаточной точностью
и глубиной. Но некоторые тезисы мне очень важно здесь сформулировать и постараться их по возможности ярче
представить.
Итак, в чем разница между логическим и психологическим подходом? Для меня даже не важно в данном случае,
понимающая ли психология или естественнонаучная, меня интересует вот эта проблема – чем отличается логическое
описание мыслительных процессов от психологического, что и как описывает логика, а что психология? Мне известны
многие точки зрения на этот вопрос, из них самая остроумная и перспективная, на мой взгляд, состоит в следующем:
психология описывает ошибки в мышлении, а правильное мышление описывается логически. Именно такая постановка
вопроса определила последующее десятилетие моей работы, – вплоть до начала 60-х годов.

Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Образовательная программа высшего образования направление подготовки 38. 06. 01 Экономика
2014 -> Образовательная программа повышения квалификации «технология развития информационно-интеллектуальной компетентности»
2014 -> Литература 2013 г. 1 Ю 2 с 44 Скороходов, С. Н
2014 -> Человек в коммуникации: от категоризации эмоций к эмотивной лингвистике
2014 -> Образовательная программа муниципального бюджетного дошкольного образовательного учреждения детский сад №504 на 2014 – 2015 учебный год
2014 -> Закон «Об образовании»
2014 -> Концепция развития открытой электронной образовательной среды


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница