Особенности нового южнославянского стиля в агиографии



страница15/29
Дата01.06.2016
Размер6.43 Mb.
ТипЛекции
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   29

2. Особенности нового южнославянского стиля в агиографии

Проблема «внутреннего человека» в том виде, в каком она была поставлена Отцами Церкви, нашла свое продолжение и развитие в движении исихазма. Личная связь человека с Богом приводила исихастов к максимальному углублению в себя, напряжению всех чувств и переживаний. Она была результатом не экзальтации, безотчетности ощущений, а сугубой трезвенности, пластической выразительности душевных движений, зримым преображением всецелого человека, гармоническим слитием духа и плоти, а не их разделением. В искусстве влияние исихазма проявилось в особом качестве изображения земных реалий, из которых складывался художественный образ. В нем земные формы, спроецированные в вечность, наделялись способностью искать себя в ней, переступая в каждый момент своего существования границы вещественной данности и вместе с тем пребывая в них. Данный уровень отражения реальности получил свое мистическо-богословское определение в житии св. Григория Синаита: в веществне телеси носити невещественное. Его сосредоточие – личность, которая по мере своего очищения приемлет «умный свет», истекающий от Бога и озаряющий, освящающий душу и тело, как об этом писал преп. Симеон Новый Богослов. Ум, ставший светом, преображает естество человека и окружающую его действительность. Культура Византии открывала идеальную сущность человека и мира. В ее центре был храм. Ход церковной жизни пронизывал все сферы жизни: от придворной до быта частных лиц. Внешняя и внутренняя сущность молитв и тайнодействий воплощалась в личности. Одухотворенная пластика ее проявлений, соединявшая земное и небесное, становилась формами религиозной культуры. Обращенные к действительности, они использовали ее потенциал для выражения сокровенных движений человеческой души, достигающей в каждый момент своего существования новой полноты.

Начиная с XIII века монастыри Константинополя и Афона становятся центрами обновления культурных связей сербов и болгар с Византией. В культурах южнославянских стран нашли свое прямое продолжение и развитие те тенденции, которые по отношению к искусству Византии описываются понятием «Палеологовского Ренессанса». Этот процесс совпадает с возрождением государственной и церковной независимости Болгарии и Сербии, расцветом их культур, протекавшим при непосредственном влиянии исихазма. В основе возрождения славянской письменности лежала деятельность по переводу с греческого языка произведений отцов церкви. Сербское монашество прочно обосновалось на Святой Горе. В первой половине XIV века Афон вошел в границы «царства сербов и греков»; подобное сплетение культурных связей наблюдалось и в литературе Болгарии. Через посредство активного вхождения в культурный обиход южнославянских стран произведений мистико-аскетической литературы, в напряженной атмосфере их духовного усвоения формировался афоно-славянский литературный стиль. Среди памятников, непосредственно повлиявших на выработку его основных приемов и средств, были как обновленные переводы творений отцов церкви, с которыми славянский мир был уже знаком, так и те, которые обрели особую актуальность в духовных исканиях исихастов: корпус сочинений Дионисия Ареопагита, «Диоптра» инока Филиппа, творения преп. Максима Исповедника, преп. Иоанна Лествичника, преп. Исаака Сирина, преп. Симеона Нового Богослова, труды и «умное делание» преп. Григория Синаита.



Выразительность языка агиографических сочинений должна была охватить и воплотить художественно-стилистически все напряжение духовных переживаний личности. Из ее тонко очерченных и глубоко прослеженных психологических состояний вырастала грандиозная космологическая картина мира, пронизанная потоком религиозных чувств. По наблюдениям некоторых исследователей, при воплощении этих мистических состояний своеобразным центром выразительности выступала Псалтирь. Ее образы и художественно-стилистические фигуры неразрывно слились с жизнью отшельников. Напряженная экспрессивность движений души, сквозь призму которых воспринимался каждый факт земного бытия, вела к появлению потока поэтических фраз и сравнений, соединявших абстрактность представлений о вечности с конкретно-чувственной пластикой текущего, восполняя одно другим: антитезы придавали максимальную сжатость и насыщенность мысли, усиленной гиперболами и персонификациями, концентрирующими изложение в какой-то его точке и при этом расширяющими его возможности в охвате пространственно-временной сферы. Сосредоточенность на отдельной мысли достигалась не только абсолютизацией ее значения, но и явной избыточностью текста: нанизыванием друг на друга синонимов или однородных понятий и образов, созданием цитатных конструкций, подобных звеньям в цепи. Использовался целый ряд внешних акустических средств – тавтология, повторения однокоренных слов, аллитерация, консонанс. Чем теснее авторы житий XIV–XV веков соприкасались с «божественной сладостью безмолвия», в которой пребывали герои их произведений, тем острее ощущали трудности своей миссии, жаловались на ограниченную выразительность слова, недостаточность речевых средств. Торжественно-панегерический стиль вобрал в себя как бы два ракурса изображения – отрешенную от всего земного, преходящего жизнь святого, снимающую со своей поверхности событийную канву и погруженную в непостижимую глубину духовных созерцаний; и взгляд автора жития, ищущего возможности воплотить жизнь подвижника, облечь ее словом: открыть не столько через события, сколько посредством передачи ритма сокровенных душевных движений, чем и обусловлена пластика словесной выразительности. Обилие цитат из Святого Писания, ряды устойчивых формул описания поведения, образы и стилистические фигуры, употребляемые в годовом цикле церковной службы, – все это являло жизнь святого, протекающую в земной реальности, но погруженную в вечность. Отстраненность в описании от бытовой стороны жизни, от конкретных данных, абстрагирование от них подчеркивали условность этого материала и иное качество его восприятия на личностном уровне. Данные моменты нашли свое отражение в произведениях древнерусских писателей. Например, воплощение святости в «Житии свт. Стефана Пермского» Епифания Премудрого, связанное с исихастскими воззрениями на слово, закреплено в словесном орнаменте, улавливающем внутренний ритм символов и образов, в которых раскрывается духовная природа святости. Ритм, направляя непрерывное течение слов, находит свое выражение в зрительном образе их сочетаний («плетение словес»). Структура эпизодов в произведении обусловлена воплощением слова, т. е. движением к тому одухотворенному состоянию природы и человека, где им возвращается их «словесная», первозданная сущность, данная от Бога. «Слово» и «поступок» героя жития  явление «внутреннего» человека, по отношению к которому событие не развивается, а «переживается». Реакция на поступки героя и их последствия не совпадает с традиционным представлением о течении событий в данных обстоятельствах. В нем развитие действия не находит себе никакого оправдания. Происходящее само по себе  оправдание и высшая форма достоверности. Время и пространство «сворачиваются» во «внутреннем человеке» с тем, чтобы открыться в нем во всей своей полноте. Такой характер носит, например, эпизод назначения свт. Стефана на епископскую кафедру: «Было же его поставление как-то необыкновенно красиво и неожиданно, так что я готов был удивиться». Сравнив его с избранием на царство Саула, автор продолжает: «и приобрел неожиданное, большее ожидаемого, так и преподобный отец наш епископ Стефан внезапно обрел неожиданное, большее ожидаемого... Пойдя, чтобы найти епископа, неожиданно сам оказался епископом»318. Ему подобен и эпизод, где язычники, окружив святого, «стали вокруг его и секирами своими замахивались на него. И выглядел он посреди них, "как овца среди волков" (Лк. 10, 3). Он не спорил, не бился с ними, но Слово Божие проповедовал им... И тогда, пройдя среди них, он ушел, ибо Бог сохранил Своего угодника и служителя»319.

Многословность, характеризующая новый агиографический стиль, непосредственно выражала собой напряженную динамику процесса духовного преображения, очищения человека. «Большинство (людей) знают и памятью усвояют одни образы духовных слов, истинного же хлеба будущей жизни, состоящего в ощущении Бога Слова, не вкусили»320,  писал преп. Григорий Синаит. «Истинно духовный (человек)» «общеупотребительными словами членораздельного голоса разделяет и соединяет пять различных общих и совокупных качеств вещей, объединенных вочеловечившимся Словом»321. Духовный человек уподоблен «учителю красноречия», его сокровенная созидательная внутренняя жизнь  текст, где в соединении и разделении движутся «образы духовных слов» к единственному и полному своему выражению  ощущению Бога Слова. Соприкасаясь с ним через духовный путь святого, героя жития, так как «исходящая из уст Божиих речь представляет или слова, произносимые устами святых при содействии Духа, или следствие того сладостнейшего вдохновения от Святого Духа, которым питаются не все, но только достойные»322,  автор находит способ его воплощения в непрерывном течении «образов слов», «слово плетя и слово плодя»323, как писал в «Слове о житии и учении» Стефана Пермского Епифаний Премудрый.



Источник непрерывного движения «образов слов»  любовь к святому, которая «влечет меня к похвале и плетению словес», и испытываемое на этом пути сопротивление собственной грубой вещественности, материальности, неспособной объять чистоту слова, достичь «ощущения Бога Слова». Автор  «худший среди людей, и меньший среди человеков, последний среди христиан, недостойный среди иноков и невежественный в слове»324, он «не мудростью, но грубостью» обладает, сама его плоть становится жертвой, следствием духовного падения, внутреннее сокрушение выплескивается вовне: «я скудоумный, совсем не владеющий ни своей левой рукой, ни правой, понудил свое неумение, будто забыв  увы!  грехи свои и поистине неисцелимые струпья свои, протягивая недостойную свою руку, отверзая прескверные свои уста»325. Грех, отравляя душу, уродует тело, и текст, его недостаточность, несет на себе отпечаток этой трагедии, стремления истины прорваться сквозь косность материи. Все составляющие его буквы, слова, их порядок искажают невместимое ими духовное содержание, поэтому они  «грубо написанные буквы», «листами книжными исписанными хвалюсь», а «только отяжеляю землю», непрерывный поток слов надо остановить, «полезнее замолчать, нежели подобно пауку распространять пряжу, сплетать словно нити паутинных тенет»; речь долга, красноречива  «это потому, что, не мудростью, но грубостью обладая, принялся я говорить»326. Красноречие в данном аспекте становится напряженной и очень динамичной формой выражения молчания, «безмолвия», глубокого внутреннего сокрушения, как бы сворачиваясь, сбегая, сосредоточиваясь и заключаясь в них. «Мне, однако же, полезнее замолчать»,  заключает Епифаний Премудрый. В этом контексте в «плетении словес», итогом которого становится «молчание», «прочитываются», узнаются доводы свт. Григория Паламы, опровергающие возможности знания и построенной на нем системы доказательств: «ведь "всякое слово борется со словом", то есть значит, и с ним тоже борется другое слово, и невозможно изобрести слова, побеждающего окончательно и не знающего поражения»327. «Плетение словес» как проявление «молчания»  «рукотворная» форма, осязающая нерукотворную «архитектонику» слова. «Рукотворность» «плетения словес» переживается почти буквально Епифанием Премудрым  «не владеющий ни своей левой рукой, ни правой»  и отражается в «грубо написанных буквах». Она мучительна и одновременно отрадна. Подлинное понимание ее драматизма возможно лишь при созерцании абсолютного совершенства Божественного текста, Священного Писания, которое заключено в предвечном Слове. «Поскольку же предвечное Слово, нас ради воплотившееся, воипостасная Мудрость Отчая, конечно в Самом Себе носит и слово Евангельской проповеди, и как бы одеждами Его является буква (облекающее слово), белая, воистину, и ясная будучи, а вместе  и сияющая и просвещающая и как бы подобная жемчужине, лучше же сказать  приличествующая Богу и боговдохновенная для зрящих в духе то, что принадлежит Духу, и богоугодно толкующих тексты Писания»,  писал свт. Григорий Палама в омилии «На то же Преображение Господне; в ней доказывается, что хотя Божественный Свет, бывший при Преображении, и был не созданным, однако же не есть существо Божие». «Буква» или «облекающее слово», «образ слова», соприкасающиеся с духовной действительностью, заключающие в себе Царствие Божие, благую весть Спасителя подобны одеждам и самому телу Христову, которые просияли «тем Светом» на горе Фаворской в Преображение Господне. Святитель вслед за евангелистом указывает на условность всех способов и средств, к которым прибегает человек, изображая таинство. Не только просиявшее лицо Господа, но и одежды, касающиеся Его, облечены «сверхъ-естественной красотой», поэтому все образы и сравнения евангелиста прежде всего должны отвести «от мысли, что эта красота была естественной». Искусство не способно ее выразить, «рукотворность» скользит по поверхности красоты, вся трагедия человеческого творчества и вместе с тем его неиссякаемый источник вмещаются в цитату из Евангелия: Ризы Его быша блещащася, белы зело яко снегъ, яцехъ же не можетъ белильникъ убелити на земли (Мрк. 9, 3)328. «Красноречие», «плетение словес», применительно к агиографии,  движение в невыразимом. Они не могут воплотить его, постоянно созерцая себя как «грубо написанные буквы», но в самом своем движении, в его напряженном ритме, прикасаются к «букве», которая «и сияющая и просвещающая и как бы подобная жемчужине». В этом движении искусство, творчество изливаются в духовную реальность, переступают через себя, открываются не вовне, а вовнутрь, уходя в свою сокровенную глубину, в молчание, в безмолвие. «Божественные проявления, даже если они символические, недостижимо непознаваемы: они открываются каким-то иным порядком»,  пишет свт. Григорий Палама. Откровение  «иной порядок», действительность чуда, непостижимая и безымянная: «Это показывают слова ангела, на вопрос Маноя "Как тебе имя?" ответившего: "И оно чудно" (Суд. 13, 13 18); то есть как бы его виденье тоже чудно, будучи не только непостижимым, но и безымянным». На вопрос дается ответ: «чудо», но не дается «имени», «чудо» неименуемо, не бессловесно, а безмолвно, сосредоточенно, сконцентрировано в данности настолько, что его не способна удержать ни одна форма. «Плетение словес»  грань молчания, безмолвия и одновременно способ выражения «неименуемого», на который указывает святитель. «Имя» движется к воплощению «путем сравнений и аналогий», сопровождается словесным «извитием»  «как»: «и не случайно имена и названия часто сопровождаются здесь частицей "как", передающей значение уподобления, поскольку виденье невыразимо и неименуемо»329. «Плетение словес»  уход в глубину значения слова, движение к сущности облекаемого им явления. Оно не имеет ничего общего с хитросплетениями человеческого разума. Их святитель уподобляет змеиным кольцам, оплетающим «ветхого Адама». Человеческое слово, отражающее движение мысли, одержимой страстями,  отпечаток картины грехопадения и искушения, антитеза «плетения словес», «сладости книжной». «Напрасное», неодухотворенное слово таит в себе опасность. В полемике с противниками исихазма святитель показывает обратную сторону «плетения словес», где «извитие» из словесного превращается в «змеиное»: они «превосходно подражают в своих писаниях змеиным извивам и змеиному коварству, изворачиваясь во всевозможных вывертах и сплетая разные хитросплетения, каждый раз толкуя иначе и в обратном смысле свои собственные слова. Не имея твердого основания и простоты истины, они с легкостью кидаются в противоположности и, стыдясь укоров собственной совести, наподобие ветхого Адама пытаются прятаться за пестротой, загадочностью и двусмысленностью, пользуясь различием словесных значений»330. «Плетение словес», их непрерывный поток – попытка выразить неименуемое, где «красноречие» соединяется с молчанием, преображается из «орудия» нынешнего века в «таинство» будущего. По сути, в данном случае мы наблюдаем перетекание сакрального начала в художественное, которое тесно связано с представлением человека о своей «бедности». «Плетение словес» в некотором роде хранит в себе архаические черты номинации, где эпитеты есть священные имена, постепенно приобретающие художественные функции331.

Концепция агиографического стиля XIV–XV веков, как отмечал Д. С. Лихачев, органично связана с воззрениями болгарского патриарха Евфимия, сформировавшимися во время его жизни между исихастами в Царьграде и на Афоне. Работа в библиотеках местных монастырей целой плеяды южнославянских религиозных деятелей, направляемых Евфимием, предопределила особое отношение к духовному наследию и обусловила принципы их работы, выразившиеся в филолого-реформаторских взглядах на метод переводов с греческого языка на церковнославянский, повлекших изменения в правописании и графике последнего. В основе реформы лежала установка на тесную связь с греческим языком и через него с греческой культурой как единственным и непогрешимым хранителям вечной истины и чистоты веры, повлиявшая на процесс исправления церковных книг и выполнения новых переводов332. Переводческая деятельность органично соединяла в себе важнейшие духовные импульсы в культуре данной эпохи. Движение исихазма, ставшее новым этапом в постижении мистического учения отцов церкви, связало сам процесс перевода и переписывания их творений с глубоким проникновением в сущность пространства слова. Последнее непосредственно проявилось в новом агиографическом стиле, а также в принципах перевода греческих богословских и богослужебных текстов на церковно-славянский язык. Они основывались на осознании значения для культур славянских стран традиций византийской культуры. В частности, понимание этой преемственности нашло свое отражение в стремлении достичь определенной степени соответствия перевода греческому оригиналу как на уровне языка, так и на уровне проникновения в духовное содержание переводимого текста. Таким образом, весь круг проблем, с которым связано развитие древнерусской литературы XV–XVI веков, так или иначе, замыкается на представлениях о слове, бытовавших в исихастской среде.



Каталог: documents -> %D0%9A%D0%B0%D1%84%D0%B5%D0%B4%D1%80%D0%B0%20%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BA%D0%B0%D0%B9%20%D0%BB%D1%96%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%83%D1%80%D1%8B
documents -> Пояснительная записка Содержание и контекст Методы обучения
documents -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
documents -> Лингвосинергетическая трактовка учебно-педагогического дискурса
documents -> Государственные требования к минимуму содержания и уровню подготовки выпускников по специальности 050202 Информатика
documents -> Социальная психология
documents -> 1. общая характеристика направления 220600 — инноватика
%D0%9A%D0%B0%D1%84%D0%B5%D0%B4%D1%80%D0%B0%20%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BA%D0%B0%D0%B9%20%D0%BB%D1%96%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%83%D1%80%D1%8B -> Судьба и творчество а. Н. Радищева. «Путешествие из петербурга в москву»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   29


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница