Лекция 11. Агиография эпохи монголо-татарского ига



страница12/29
Дата01.06.2016
Размер2.43 Mb.
ТипЛекции
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   29

Лекция 11. Агиография эпохи монголо-татарского ига
Создание Киево-Печерского патерика свидетельствует о том, что за два с небольшим века «православие уже преломилось и преобразовалось в русский дух, оказалось не простым заимствованием из Византии. Русские подвижники – и князь, и монах, и простолюдин – уже были русскими православными подвижниками, выявлявшими в своей святости русские черты»1. В это время начинает слагаться и сознание национального единства – «всей русской земли». Однако соседство с агрессивными степняками, а главное, несовершенство государственного устройства, когда князья «несли розно» русскую землю, предопределило катастрофу – «погибель» монголо-татарского нашествия, утрату Русью своей государственной самостоятельности. Об этом повествует «Слово о погибели Русской земли».
Небольшое по объему (236 слов) «Слово о погибели Русской земли» было впервые опубликовано в 1892 г. Х. М. Лопаревым, по списку XV века, найденному в библиотеке Псковско-Печерского монастыря. Второй список, датируемый XVI века, был написан в 1933 году в Риге. Различия между ними есть лишь в написании некоторых слов.

Памятник создан, скорее всего, между 1238–1246 годом. Основанием для первой даты служит начало монголо-татарского нашествия, последняя же устанавливается по датирующему признаку в заключительной фразе «и до нынешнего Ярослава», т. е., Ярослава Всеволодовича, (1191–1246) великого князя владимирского, отца Александра Невского.


В каждом из найденных списков за «Словом о погибели Русской земли» следовал текст «Жития Александра Невского», что дало основание долгое время считать его своеобразным предисловием к этому произведению либо к недошедшему до нас «Слову о смерти великого князя Ярослава Всеволодовича». В настоящее время большинство исследователей склоняются к мнению, что «Слово о погибели Русской земли» – первоначально самостоятельное произведение, механически присоединенное к «Житию Александра Невского» в позднейшее время. В качестве главного аргумента приводятся различия в жанрово-стилевом оформлении памятников: если «Слово о погибели Русской земли» – это патриотическая лирика, с ритмическим строем эмоционально взволнованной речи, то автор «Жития Александра Невского» больше хронист, чем поэт, стиль его менее красочен, менее орнаментирован. Скорее всего дошедшие до нас строки представляют собой лирический зачин иного произведения: скорбной повести о «погибели» т. е. разорении и порабощении ордынским нашествием Северо-Восточной Руси в 1238 году.
Существует у исследователей и иная точка зрения, согласно которой в недошедшем до нас памятнике речь шла о княжеских усобицах сыновей Всеволода Большое Гнездо.
Средневековые книжники на Руси всегда мыслили государственно и в «Слове о погибели Русской земли» это особенно проявляется. То, что объект поэтического вдохновения автора не индивидуальный герой, не локальное событие, но само государство, сама земля, делает его произведение единственным в своем роде в европейской литературе того времени. Неизвестный автор создал величественный образ Русской земли, перечисляя материальные богатства, которыми она так щедра, поэтизируя красоту природы, очерчивая огромные пространства, отданные Богом русскому народу. Автор дает исторически конкретное представление о границах Русской земли начала ХІІІ века. Читателю как бы представляется своеобразная географическая карта территории, населенной славянами, которая окружена землями «поганьских стран». От Карпат до берегов «дышущего моря» (Северного Ледовитого океана) простирается Русская земля. Не менее широко – от Тмуторокани до Новгорода – представляется она и в «Слове о полку Игореве», и также упоминание пограничных народов связано с прославлением военных удач русских князей. Но прежде всего и в том и в другом литературном памятнике Русская земля – художественный образ, а не географическое понятие. Даже топонимика в этих произведениях поэтизируется, приобретает самостоятельную эстетическую ценность – стилистическая особенность более характерная для паломнической литературы того времени. С другой стороны, если в «Слове о полку Игореве» в большинстве случаев пейзаж конкретен, подается в динамике, насыщен точными деталями, то в «Слове о погибели Русской земли» предстает обобщенная картина природы самого широкого масштаба. Перечисляемые озера, горы, реки, холмы, дубравы, виноградники, звери, птицы, города и т. д. – это своеобразные условные знаки богатства земли, отвлеченные понятия, которые характеризуют ее обширность. Вдохновенное прославление богатств и красоты природы подготавливает читателя к рассказу о необыкновенном могуществе Русского государства. Юрию Долгорукому и сыну его Всеволоду Большое Гнездо были покорны «поганьскыя станы», многие племена платили им дань. Но наиболее величественным предстает в «Слове о погибели Русской земли» Владимир Мономах. Его образ приобретает эпические черты, подается в легендарно-гиперболическом свете. С одной стороны, его образ напоминает образы князей из «Слова о полку Игореве», которые могут «Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы вымяти», с другой, в «Слове о погибели Русской земли» не перечисляются идеальные качества личности, но обрисовываются последствия военной и государственной деятельности князя. Автор идеализирует не только своего героя, но и всю ту эпоху, когда сильная княжеская власть делала Русскую землю неуязвимой для внешних врагов.

Гиперболизация в «Слове о погибели» опирается исключительно на обыгрывании мотива страха врагов пред князем – этому необходимому условию для обеспечения спокойствия на границах государства. Именем Мономаха половцы пугали своих детей, «немець» (шведские народы) радовались тому, что живут от него далеко, «литва» из болота боится показаться, «угры» города укрепляют, и даже византийский император Мануил, устрашенный его силой, присылал ему «дары великие». Стремясь ярче и полнее обрисовать военно-политическое могущество князя, автор допускает исторические несоответствия. Если походы на половцев Владимира Мономаха, а затем и сына его Ярополка были действительно победоносны и степняков отогнали далеко за Дон, то с «литвой» Мономах не воевал, да и уграм не было нужды укреплять «каменныи городы железными вороты» хотя бы потому, что в 1112 году Мономах отдает свою дочь Евфимию замуж за венгерского короля Стефана. Автор также приурочивает к его имени события более позднего времени: Мануил Комнин (1143–1180) стал византийским императором спустя 18 лет после смерти Мономаха (1053–1125). Известно, что он посылал дары князю Ростиславу. Однако восторженное восхваление княжения Мономаха не случайно: с его именем связывалось представление о мощи единого Русского государства, сильной великокняжеской власти. Уже в Лаврентьевской летописи представлен гиперболизированный образ Мономаха как грозного князя, именем которого «трепетаху» все страны. На короткий период его правления прекратились усобицы, проводимая им политика позволила русским князьям сплотиться для решительного отпора «поганым».

Не случайно, что в эпоху татарского нашествия имя именно этого князя было символом доблестного защитника Русской земли от внешних врагов. Описание необыкновенного могущества Мономаха должно было служить подспудным упреком тем современным автору русским правителям, которые допустили «в ты дни болезнь крестьяномъ». Упоминанием о «болезни» и обрывается «Слово». Но дальнейшее движение мысли автора можно реконструировать. «Болезнь» – это еще не «погибель», о которой заявлено в заглавии произведения, но причина ее, т. е. княжеские распри, ослаблявшие военный потенциал Руси со времен смерти «великого Ярослава» – Ярослава Мудрого, который объединил под своей властью почти все древнерусские земли. Упоминая это имя, автор наверняка должен был знать о так называемом завещании Ярослава Мудрого (помещено в «Повести временных лет» под 1094 годом), его дальновидном предостережении: «Аще аи будете ненавидно живуще, в распрях и которающеся, то погыбнете сами, и погубити землю отець своих и дедъ своиъ». Потомки не придерживались совета «великого Ярослава» и «болезнь» (усобицы) привели могущественную и прекрасную Русскую землю к «погибели» (скорее всего татарскому разорению).

«Слово о погибели Русской земли» замечательно не только силой выражения патриотических чувств, но и собственно-литературными достоинствами. Автор ищет самые яркие словесные краски, самые эффектные поэтические средства, чтобы сложить свой гимн идеальному отечеству, прославить красоту и богатство русской природы. В его поэтическом арсенале как приемы книжной риторики (восклицания и междометия, чрезмерные перечисления, словосочетания типа «винограды обителные», составные эпитеты: «светло-светлая», «красно-украшена» и т. д.), так и народно-поэтические художественные средства (постоянные эпитеты, характерное их положение после определяемых слов: «горы крутые, холмы высокие», «князья грозные», ритмически песенный строй речи).

Что касается определения жанра «Слова о погибели Русской земли», то оно вызывает такие же трудности, как и определение жанра «Слова о полку Игореве». Тонким лиризмом пронизано описание красот русской земли, эпической характерностью – описание ее мощи, а в последней фразе о «болезни» видно отражение публицистического характера не дошедшего до нас памятника. В том, что «нынешнее» время сопоставляется с прошлым, проявляется историчность произведения. Помимо «Слова о погибели Русской земли», из всех сохранившихся произведений русской литературы домонгольской поры только «Слово о полку Игореве» органически соединяет в себе эпические, лирические и публицистические черты. Авторы этих двух произведений близки также по своим историческим взглядам и литературной манере. Объединяет их обостренное чувство национального самосознания, лирическое восприятие природы, ритмический строй речи. Множество параллелей – лексических, грамматических, структурно-жанровых – позволили некоторым ученым предположить, что автор «Слова о погибели» писал свое произведение, положив за образец «Слово о полку Игореве»258. Но все же отсутствие прямых текстуальных заимствований позволяет с уверенностью говорить лишь о том, что оба автора принадлежали к одной литературной школе светского лиро-эпического творчества.

В домонгольскую эпоху на Руси сонм святых князей составляли равноапостольные просветители (кн. Ольга и кн. Владимир), иноки (Никола Святоша, княгини – строительницы и игуменьи монастырей), страстотерпцы (святые Борис и Глеб), мученики – жертвы политических убийств (Игорь Киевский Ольгович и Андрей Боголюбский).


Игорь Ольгович 12 лет княжил в Киеве. Свергнутый Изяславом, он много лет сидел в «порубе», а затем принял схиму. В сентябре 1147 году киевское вече постановило убить князя-инока. Чудесные явления во время погребения удостоверили святость князя. Отдельного жития Игоря не было составлено, о его погублении мы знаем из летописной записи. Князь Андрей Боголюбский был убит в результате заговора своих ближайших бояр в 1175 году, о чем рассказывает «Повесть об убиении Андрея Боголюбского».
Во время татарщины как святые начинают почитаться князья, чей подвиг состоял в самоотверженном воинском служении родной земле, защите ее национальных интересов, в готовности отдать жизнь «за другы своя». Таким князем, воплощавшем идеал своего времени – человека высокого религиозно-нравственного совершенства, патриота, доблестного воина и мудрого политика, – представлялся современникам Александр Невский (30 мая 1219 года – 14 ноября 1263 года). Уже сама независимость северо-западных территорий, где он начал свое княжеское служение, символизировала общую непокоренность Руси. Александр Невский с успехом противостоял ударам врагов с запада и сумел заложить основу возрождающейся Руси, предвозвестил ее выход к новым историческим горизонтам. Ранняя смерть оборвала его начинания в деле объединения русских земель, возвращения им государственной самостоятельности. Сразу после смерти князя в стенах монастыря Рождества Богородицы во Владимире начинается его почитание как святого. Здесь же и возникает первая редакция «Жития Александра Невского».

Древнейший список «Жития Александра Невского», дошедший до нас, датируется концом XV века. Исследователи склоняются к мысли, что составлено оно было в 80-е годы XIII века митрополитом Киевским и Владимирским Кириллом либо книжником из его окружения, во всяком случае, выходцем из Галицкого княжества1.

Памятник не имеет устойчивого названия, именуется он то «Житием Александра Невского», то «Повестью о житии и о храбрости Александра Невского», то «Словом о велицем князе Александре Ярославиче». И это не удивительно: в жанрово-стилистическом отношении характеризуется он сближением жанровых примет житий и воинской повести, переплетением агиографической риторики и поэтических средств светской княжеской биографии, эпико-героических преданий. Сам автор определяет жанр своего произведения как «исповедание жизни»1. Он был свидетелем зрелой жизни своего героя («самовидець семъ возъраста его»), слышал о нем и от «отец своих», а когда житие пишется вскоре после смерти святого его соратником или со слов очевидцев, оно особенно насыщено реальными подробностями и живыми чертами в обрисовке образа. И действительно, «житийные» характеристики, прославление христианских добродетелей главного героя не заслоняют черты реального исторического деятеля – доблестного воина, удачливого полководца, умелого администратора. В житии излагается не вся история жизни Александра Невского, но лишь несколько эпизодов из нее. Сам их выбор ориентирован на утверждение, прежде всего, исторических заслуг выдающегося полководца. Основное содержание памятника составляет описание двух важнейших для судеб Руси событий – разгром шведов в Невской битве (1240 год) и Ледовое Побоище (1242 год). Уже в начальной портретной характеристике князя, наряду с традиционно-агиографическими уподоблениями библейским персонажам, вклинивается и развернутое сравнение с историческим лицом: «…храброство же его акы царя римскаго Еуспесиана, еже бе пленилъ всю землю Иудейскую». Далее рассказывается об осаде Веспасианом крепости Исатапаты во время Иудейской войны (66 – 73 год) с заключением: «Такоже и князь Александръ – побежая, а непобедимъ» (Также и князь Александр – побеждал, но был непобедим). В другой, также одной из самых ранних редакций жития, для сравнения подобраны имена других легендарно-героических персонажей – Александра Македонского, Ахиллеса, Акрита.

Однако, подчиняясь законам житийного жанра, вполне достоверный исторический материал украшается идеально-героическими преувеличениями и описанием чудес. Преобладают в обрисовке портрета князя черты не былинно-дружинного, но библейского богатыря: «Но и взоръ его паче инехъ человекъ, и глас его, якы труба в народе, а лице его, якы лице Иосифа, сила же его бе его часть от силы Самсоня, и далъ бе ему богъ премудрость Соломоню…» (И красив он был как никто другой, и голос его – как труба в народе, лицо его – как Иосифа,… сила же его была частью от силы Самсона, и дал ему бог премудрость Соломона). Такие гиперболические характеристики князя, как и сравнение со знаменитым римским полководцем и императором, призваны были подчеркнуть, возвеличить значение его побед и достижений, подать их на общем фоне мировых событий.

Александр – могучий воин («не обретеся противник ему в брани никогда же»), но побеждает он своих врагов не только в силу личной воинской доблести и полководческого искусства, но и благодаря помощи небесных сил. Образ его не похож на традиционный образ князя – предводителя своей дружины, который широко представлен в летописных рассказах и героических поэмах домонгольской поры. Он уже не надеется только на свою отвагу и силу как, например, герои «Слова о полку Игореве», которые «истягну умь к крепостию своею и поостри сердци своего мужеством», но идет в поход прежде всего «упова на святую троицу». Время удалых рейдов витязей Киевской Руси в половецкие степи в ответ на набеги кочевников прошло. Александр уже считает, что Бог «положиви пределы языком, и повеле жити, не преступающе въ чюжую часть» (поставил пределы народам и приказал им жить, не переступая чужих границ). Заставляет князя взяться за оружие только вторжение в его владения. Не похож Александр на средневековый идеал героя-рыцаря и в другом: он не жаждет славы, движет им лишь одно стремление – послужить родной земле. Поэтому с такой твердостью, как на битву, едет он на унижения в ханскую ставку, если это надо для пользы Отчизны.

Если в «Житии» ясно показано величие исторической заслуги Александра, то весьма скупо говорится о его «личной» святости, о его духовном возмужании, о внутренних подвигах. Александр «тих, уветливъ, кротокъ, съмиренъ по образу божию есть», он не стремится к обогащению, милостив к вдовам и сиротам; он хороший семьянин и гостеприимный человек («благъ домочадцем своимъ и вънешнимъ странъприходящимъ, кормитель»). Дополняет обрисовку внутреннего облика Александра такая неожиданная для победоносного князя-воина черта характера, как необычайное милосердие. В словах автора жития можно даже услышать оттенок легкого упрека тому, что герой его «бе милостив паче меры». Внешне лишь в его молитвах, в его уважении к духовенству (Александр «иереилюбецъ и мнихолюбцъ, митрополита жь, епископы чтяше и послуаше их, аки самого Христа») и верности православной вере как будто собственно и заключается все благочестие героя. Все эти качества доброго христианина – «общее место», дань автора житийному жанру. В облике и поведении героя нет ничего аскетического: храбрый воин, он полон мужественной красоты и силы. Своеобразие этого агиографического сочинения как раз и состоит в том, что все внешнебиографическое не подчинено внутреннему, как мы видели до сих пор в житийной литературе Древней Руси, и герой вовсе не стремится уйти от суеты жизни. Александр все время в водовороте событий, нет ему покоя, он то в сражениях, то в ханской ставке, то занят мирным строительством. Подвижничество его состоит не в монашестве и аскетизме, но в мирском, княжеском служении государству, Русской земле в лихую для нее годину. «Личная» святость князя просвечивается за его государственной и воинской деятельностью. Подвиг Александра – подвиг национально-общественный.

Александр, сообщает житие, «родился от отца милостилюбца и мужелюбца, паче же и кротка, великаго князя Ярослава, и от матере благочестивыя Феодосии» (родился от отца милосердного и человеколюбивого, и более всего – кроткого, князя великого Ярослава и от благочестивой матери Феодосии), но автор ничего не говорит о детских годах своего героя. А оно, скорее всего, как и у всех княжичей того времени, проходило, с одной стороны, в благости церковных богослужений и, с другой, в приобщении к государственной деятельности (на первое княжение Александр был поставлен своим отцом, когда ему было девять лет). Житие как раз и показывает совмещение в образе Александра его воинской доблести и постоянной обращенности к Богу. В 1236 году когда Ярослав получил великокняжеский стол в Киеве, 17-летний Александр становится новгородским князем. Монголо-татарское нашествие 1238 года задело лишь своим крылом земли Новгородского княжества: начавшееся таянье снегов и разливы рек, распутица и топкие болота преградили путь татарской коннице. Однако Новгороду угрожали и другие, не менее страшные враги – шведы и Ливонский орден.

Если татары находили на Русь лавинами, грабили и облагали поборами, но не стремились искоренить православие, то вражеский натиск с запада при той же беспощадности был не только имущественно-территориальным, но и религиозным завоеванием. Этим можно объяснить различие западной и восточной политики Александра: нашествие татар можно было перетерпеть, временно склонив голову под их игом, выждать время для накопления сил, враждебная же волна с запада подрывала саму внутреннюю силу русского народа, угрожала его душе, национальным основам жизни. И потому, когда, завидуя славе Александра, сразиться с ним приходит «краль части Римскиа», князь не ждет, пока прибудет дружина отца и соберется все новгородское ополчение.


В походе 1240 года участвовал не шведский король Эрик Эриксон Картавый, а его зять ярл Биргер. Римлянами на Руси назывались народы по признаку католического вероисповедания.
Князь идет на врага «въ мале дружине… уповая на святую троицу… имеяше жъ веру велику къ святыма мученикома Борису и Глебу». И помощь небесных сил приходит: «старейшина в земли Ижерстей именемъ Пелугий» видит корабль, на котором Борис и Глеб, святые заступники русской земли, спешат помочь своему «сроднику». Помимо этого чуда совершается и другое: за рекою, где войска Александра не сражались, «обретошася трупие мертва отъ арханьила божия».

Александр в битве на Неве проявляет чудеса воинской доблести и отваги, он «изби их множество бесчислене и самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемь» (перебил их (врагов) бесчисленное множество и на лице самого короля оставил след острого своего копья). Употребляя выражение «възложи печать на лице», автор жития, возможно, хотел намекнуть на древнеримский обычай клеймить рабов, ставя, таким образом, предводителя «римлян» в унизительное положение раба. Скупо, в нескольких фразах, но ярко показан героизм и простых ратоборцев. Это Гаврила Алексич, который, прорубившись сквозь строй врагов, въехал на коне на шведский корабль и, сброшенный с него, вновь вступает в битву; это новгородец Збыслов Якунович, который «не имяша страха въ сердци своемъ, и паде неколико отъ топорка его»; это новгородец Миша, потопивший со своей дружиной три корабля врагов; это Савва, подрубивший столб королевского шатра, что вызвало панику в рядах врага; это мужественно бившийся и погибший Ратмир; это Яков Полочанин, который «наехавъ на полкъ съ мечемъ и мужествовалъ».


Появление выходца из Полоцкой земли в дружине Александра, скорее всего, не случайность. В 1239 году новгородский князь женился на княжне Александре (по сведениям В. Татищева – Параскевии), дочери полоцкого князя Брячислава, троюродной племянницы Ефросиньи Полоцкой. Этот брак свидетельствовал о политическом сближении Новгорода и Полоцка на почве общей борьбы с немецкой и шведской агрессией. Сопровождавший Александру полоцкий отряд, видимо, участвовал в битве. Первый сын Александра долгое время жил в самом восточном городе Полоцкого княжества – Витебске.
То, что образ князя дан не на безликом фоне дружины, но в окружении названных по имени, известных по происхождению и совершенному подвигу воинов, нарушает жанровый принцип одногеройности, вносит в агиографическое произведение светскую тему самопожертвенного, деятельного вклада русского народа в борьбу за независимость страны.

Вполне вероятно, что в основе описания богатырских подвигов русских воинов лежало устное новгородское предание или героическая песня. Скорее всего, приведенные имена и события достоверны, но даже если их образы и являются художественным обобщением, несомненной остается демократическая направленность «Жития Александра Невского». Этот памятник предваряет тот ряд произведений русской литературы на историческую тему, в которых рядом с героями-полководцами изображены простые люди, чья моральная стойкость и самоотверженность, по сути, оказывались решающими факторами на крутых поворотах исторической судьбы русского народа.


Житие упускает события, последовавшие вскоре после Невской битвы: Александр ссорится с новгородцами и вместе с семьей и дружиной уезжает в Суздаль. Слава и власть князя, усиление его влияния и популярности делали Александра опасным в глазах городских бояр для новгородской вольности. Лишь когда враг вторгался в пределы новгородской земли, воля веча и князя сливались воедино.
В следующем 1241 году объединенные силы меченосцев (Ливонский орден в 1237 году соединился с Тевтонским орденом) вторглись в новгородские владения Чудь и Водь, обложили их данью и воздвигли город Копорье. Александр со своей дружиной «изверже градъ изо основания» (срыл до основания). В ответ войска ордена захватили Псков, посадив в городе своих наместников. Александр во главе новгородского ополчения и дружины своего брата Андрея, которого послал ему на помощь Ярослав, «град Псков освободи от плена» и подошел к границе орденских владений, встав на русском берегу Чудского озера.

Ледовое побоище описывается в житии в традиционной стилистической манере воинской повести. Уверенные в победе рыцари «похваляются»: «Поидемъ и победимъ Александра и имемъ его рукама» (Пойдем и победим Александра, и захватим его). И Александр, и его воины осознают, что исход битвы решал участь русской земли. Отсюда та напряженность ожидания сечи, которая передается в «Житии» через слова новгородцев, обращенные к своему князю («ныне приспе время намъ положити главы своя за тя») и через молитву к Богу самого Александра.

В «день суботный» началась «сеча зла»: «не бе видети леду, покры бо ся кровию». И как во время Невской битвы Божьи силы не оставили без помощи русских воинов. Автор ссылается на «самовидца», который «видехомъ полкъ божий на воздусе, приишедши на помощь Александрови».

Со славою, ведя пленных рыцарей, въехал Александр в Псков. В словах автора, завершающих описание торжественной встречи Александра, слышен и упрек псковичам в том, что они позволили захватить немцам город, и предупреждение: если они и их потомки забудут о ратном подвиге князя, то уподобятся «жидовамъ», которые «забыша бога своего».

Борьба с меченосцами возобновлялась еще не раз при жизни Александра Невского. В житии упоминается об успешном походе на Юрьев (1262) его девятилетнего сына.
При малолетнем княжиче были его дядя Ярослав Ярославич Тверской, полоцкий князь Товтивил и смоленский князь Константин Ростиславич. Упоминание в житии о походе на Юрьев осенью 1262 года явно связано с намерением указать на истинного преемника великокняжеской власти в годы (1280-е) соперничества Дмитрия со своим братом Андреем. Приведенные в житии слова Александра Невского к «домочадець»: «Служити сынови моему, акы самому мне, всмемъ животомъ своимъ», звучат как политическое завещание князя. Дмитрий Александрович станет восприемником власти своего отца, родоначальником московских князей и будет, как и отец, причислен к лику святых (4 марта).
Победы русских войск на Неве и Чудском озере в самое тяжелое время татарского ига знаменовали собой решительный перелом в борьбе с вражеской волной с Запада. В житии подчеркивается историческая значимость и величие совершенного князем: имя его стало всемирно известным, его «начаша слышати… по всемъ странам».

Кратко упоминаются в житии и последущие ратные подвиги Александра Невского. Когда «языкъ литовьски… начаша пакостити волости Александрове», он «победи 7 ратий единемъ выездомъ». Борется Александр с набегами врагов до тех пор, пока они «начаша боятися имени его».

После смерти своего отца великого князя Ярослава Всеволодовича (ум. 30 сентября 1246 года) и последующих перемещений на княжеских столах перед Александром, который «прииде въ Володимеръ», встала проблема поездки в Орду за ярлыком – правом на княжение. Отказ от поездки в Орду был равносилен объявлению войны, поездка же была смертельно опасна: в ханской ставке не могли не понимать, что именно Александр, ставший народным героем, князь единственной области Руси, куда не дошли татары, обладает наибольшими возможностями в организации борьбы с завоевателями. В словах Батыя, которые приводит житие, таилась прямая угроза: «… аще хощеши съблюсти землю свою, то скоро приеди ко мне» (если хочешь сохранить землю свою, то приди скорее ко мне). Речь шла, по сути, о выработке общерусской политики по отношению к монголо-татарским завоевателям: «Можно твердо сказать, что Русь и, особенно, Новгород, ждали неповиновения воле хана. Перед Александром был путь прямой героической борьбы, надежда победы или героической смерти… Если бы у него была сила, он пошел бы на хана, как шел на шведов. Но твердым и свободным взглядом он видел и знал, что нет силы и нет возможности победить. И он смирился»1.

В житии намечается иной, не воинский, путь избавления от гнета чужеземной власти – путь исполнения Божьих заповедей, праведной, безгрешной жизни. «Не в силах богъ, но въ правде», – провозглашает Александр. В смирении Александра перед властью хана составитель жития должен был видеть проявление христианского смирения перед Божьей волей. Однако в самом памятнике отсутствует традиционная формула оправдания покорности русских князей золотоордынским властителям («Несть власти, аще не от Бога, тем же противляйся власти Божию повелению противляешься»), да и унижение поездок Александра на поклон к хану маскируется его грозной славой – «жены моавитския» (татарские женщины) пугают его именем своих детей.

Александр предстает в житии дальновидным политиком и искусным дипломатом, делающим все, чтобы избежать открытого столкновения с ханской властью, дать возможность Руси постепенно восстановить свои силы после страшного разорения. Особо говорится в житии о, пожалуй, самой значительной победе Александра на дипломатическом поприще – он добивается для русских освобождения от участия в войнах на стороне монголо-татар. «Отмолилъ люди от беды» Александр Невский в последнюю свою поездку к хану в 1262 году.

Александр показан в житии и устроителем внутренней мирной жизни русской земли. После того как хан «разгневася» на его брата Андрея и карательные отряды под предводительством татарского вельможи Неврюя беспощадно «повоева землю Суждальскую», Александр «церкви воздвигну и грады испольни, и люди разпуженныа собра в домы своя» (церкви восстановил, город отстроил, людей разбежавшихся вернул в дома их).


Неврюево нашествие на Владимиро-Суздальскую землю произошло в 1252 году. Ханом Золотой Орды в это время был сын Батыя Сартак. Князь Андрей Ярославович был вынужден бежать в Швецию. Позже он вернулся и получил от Александра вотчины в Суздале и Нижнем Новгороде. Основываясь на отдельных косвенных свидетельствах летописных источников, русский историк В. Татищев высказал предположение, что поход Неврюя был вызван интригами самого Александра Невского, обиженного неправильным разделом княжений, когда более богатое и обширное Владимирское княжество было отдано младшему брату. Мысль о предательстве Александра по отношению к своему брату наиболее последовательно проводится в книге профессора Оксфордского университета, признанного главы английских историков-славистов Дж. Феннела «Кризис средневековой Руси. 1200–1304 гг.» 1.
В житии ничего не говорится о трагичности положения Александра Невского, не приводится ни одного эпизода из его биографии, который мог бы омрачить героизированный и просветленный его облик (наказание мятежных новгородцев в 1259 году, татарская помощь князю в его борьбе с соперниками).
Стараясь оградить Русь от гнева золотоордынских ханов, князь был вынужден становиться на сторону чужеземцев и казнить тех, кто был приверженцем того же дела, что и он, однако, восставая против татар, влек на Русь новое разорение. В историю русской церкви Александр Невский вошел и как победоносный воитель, и как святой князь, совершивший жертвенный подвиг во имя своей родины. Политику сдерживания и умиротворения монголо-татар продолжили потомки Александра Невского – московская ветвь Рюриковичей.

Поводом для восстания новгородцев в 1259 году послужило известие о поголовной переписи населения Руси монголо-татарами. К восставшим присоединился и сын Александра Невского князь Василий. После подавления восстания и казни зачинщиков отец больше не допускает Василия Александровича к государственной деятельности.


Не рассказывает автор жития и о том, как разрешился самый драматический момент, каждый раз встававший перед русскими князьями при поездке в Орду: все они должны были пройти языческий обряд очищения огнем и поклониться идолам. За год до поездки Александра отказавшиеся исполнить татарский обычай Михаил Черниговский и его боярин Феодор были подвергнуты мучительной смерти. Милость Батыя по отношению к Александру, то, что он «почьстивъ же его и честно, отпусти и» (почтив его достойно, отпустил), может быть объяснена только тем впечатлением, которое произвел на него храбрый и мужественный человек. Автор жития вкладывает в уста хана признание: «Несть подобна ему князя во отечествии его».
На самом деле Александр отсутствовал на Руси три с лишним года. По требованию Батыя он совершил вместе с братом поездку в ставку великого хана г. Каракорум, расположенный в преддверии Китая. Там Александр получил ярлык на великокняжеский стол, а его брат Андрей на стол Владимирский.
Александр поклонился Батыю, подчинился Орде, но отказался от такого пути спасения Руси, как измена православию. Отказ Александра вступать в переговоры с папой предстает в житии как продолжение битв на Неве и Чудском озере, продолжение дела защиты русских земель и русского православия от католического Запада.
В 1246 году папа Иннокентий IV предпринял очередную попытку ввести унию на Руси. В его послании говорилось о принятии отцом Александра Невского Ярославом Всеволодовичем католичества в ханской ставке Каракорум под влиянием папского легата Плано Карпини и предлагалось последовать его примеру. (На обратной дороге из Каракорума Ярослав Всеволодович умер, поэтому факт принятия им католичества ученые воспринимают достаточно скептически259.) За признание власти римского папы Иннокентий IV обещал князьям Александру Невскому и Даниилу Галицкому королевский титул и крестовый поход против татар. В отличие от Александра Даниил принял условия папы. Получив титул короля, он, однако, не торопился переходить в католичество. Даниил отнял у татар Киев, но вскоре ордынский воевода Бурундай вынудил его оставить город. Татарские войска подвергли грабежу и разорению земли Галичского княжества.
Непреклонность Александра в вопросах веры была особой формой выражения государственных, национальных и патриотических чувств. Для русского человека того времени православная вера была символом родины. Неоднократно в житии подчеркивается мысль о том, что именно в вере черпал Александр силы для служения русской земле. «Разгоревся сердцемъ» от дерзкого вызова «краля части Римскиа» Александр, однако, не сразу бросается навстречу врагу, но спешит в церковь Святой Софии, где «нача молитися со слезами богу». И лишь заручившись благословением новгородского архиепископа Спиридона, он крепит боевой дух своей дружины речью. С одной стороны, такое обращение князя к дружине перед битвой является «общим местом» воинской повести, с другой, слова Александра мало похожи на гордые слова витязей Киевской Руси, это скорее обращение святого подвижника, проповедника, нежели доблестного воителя: «Он же, изшед из церкви, утеръ слезы, нача крепити дружину свою, глаголя: «…Помянемъ Песнотворца, иже рече: «Сии въ оружии, а си на конех, мы же во имя господа бога нашего призовемъ, тии спяти быша и падоша, мы же стахом и прости быхом» (Князь же, выйдя из церкви, осушил слезы и начал ободрять дружину свою, говоря: «…Вспомним Песнотворца, который сказал: «Одни с оружием, а другие на конях, мы же во имя господа бога нашего призовем; они поверженные нами, мы же устояли и стоим прямо»). Возвращаясь из похода, Александр славит, прежде всего, Святую Троицу.

На всем протяжении рассказа о деяниях Александра присущая агиографической литературе торжественная церковно-панегирическая тональность слабо ощутима, но она становится определяющей в описании кончины и погребения князя. Предчувствуя свою смерть, он постригается и принимает схиму – обет о соблюдении особо строгих правил аскетического поведения.

Оплакивая «кончину господина своего», речь автора становится необычайно эмоциональной, чувства горя и отчаяния гиперболизируются, сам он «аще бы лзе, съ нимъ во гробе влезль» (если бы можно было, то в гроб бы сошел с ним). В таком же духе возвещает народу о смерти князя и митрополит Кирилл: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской». Народная печаль грандиозна, ее описание подается в стиле монументального историзма: «Вси людие глаголааху: «Уже погибаемъ!»… Бысць же вопль, и кричание, и туга, яка же несть была, яко и земли потрястися» (Весь народ тогда громко вскричал «Уже погибаем!»… Стояли же вопль и стон, и плач, каких еще никогда не было – даже земля содрогнулась).

Своим ревностным, самоотверженным трудом княжеского служения земле Русской, православным христианам Александр достигает святости, которая и была явлена чудом при его погребении. По собственно русскому обычаю во время обряда погребения священником читается молитва о прощении грехов, текст которой после этого вкладывается в правую руку умершего.


Обычай этот, как свидетельствует Киево-Печерский патерик, установился после того, как Шимон Варяг завещал похоронить себя с молитвою в руке, написанной Феодосием Печерским.
Автор, ссылаясь на свидетелей чуда митрополита Кирилла и «иконома Севастьяна», описывает как усопший князь «сам, аки жив сущи», берет из рук митрополита эту «разрешительную грамоту». Вследствие посмертного чуда и нетления тела, которое перевезли из Городца, где умер князь, во Владимир, началось почитание Александра Невского как святого. Митрополит Киприан, при котором состоялось открытие мощей (1381 год), повелевает называть Александра Невского «блаженным» и устанавливает монастырское церковное празднование. После общерусской канонизации (1547 год) культ святого князя распространяется повсеместно. После своей смерти, как и при жизни, князь Александр Невский оставался неутомимым защитником державы Российской. Как святой ратоборец русской земли он помогает Дмитрию Донскому на Куликовском поле, Ивану Грозному при осаде Казани и в сражении при Молодех с крымским ханом Девлет Гиреем в 1572 году. Исключительный характер почитание Александра Невского приобретает в XVIII веке, когда Петр I сделал его святым патроном Петербурга. В ознаменование Невской битвы, происходившей на месте основанной Петром столицы, была построена Александро-Невская лавра, куда 30 августа 1724 года (с тех пор в этот день празднуется память святого Александра) и были перенесены мощи святого князя.

Автор жития не скрывает своего живого чувства преклонения перед героем-воином и святым; патетичность и взволнованный лиризм пронизывают всю ткань повествования. Особенно заметны ликующие авторские интонации в описании выигранных битв и скорбные при описании кончины князя. Среди литературных источников, на которые опирался автор при создании своего «исповедания», исследователи называют «Александрию», «Историю иудейской войны» Иосифа Флавия, «Повесть о троянском пленении», «Летописец вкратце» патриарха Никифора, «Девгениево деяние». Плотное окружение образа Александра литературными аналогиями и цитатами было призвано прославить его силу, красоту, храбрость, мудрость. О незаурядном таланте и профессиональном мастерстве книжника свидетельствуют искусное соединение в органическую художественную целостность риторической украшенности церковно-книжного характера при прославлении христианских добродетелей святого князя и стиля воинских повестей, поэтики народных преданий при прославлении героя как ратоборца и мудрого правителя.

«Житие Александра Невского» послужило литературным образцом для написания позднейших княжеских житий, в частности житий Дмитрия Донского, Всеволода и Довмонта Псковских, Мстислава Ростиславича Храброго. Сам же текст «Жития Александра Невского» неоднократно переделывался (известно более 20 его редакций) с неизменной тенденцией приближения к каноническому житийному образцу. В обрисовке облика героя на первый план выходили черты монаха-схимника, подчеркивались его христианские добродетели, увеличивался перечень посмертных чудес у раки святого. Но этот памятник агиографического жанра одновременно является и этапным героико-патриотическим произведением в процессе становления русской патриотической прозы. Житие прославленного князя было призвано сформировать у читателя чувство исторического оптимизма, представить русским князьям идеальный образец патриотической готовности спасти Русь от «погибели», вдохновить их на подвиги во имя Отчизны.

Но все же не князь-воин, удалой ратоборец, подобный Александру Невскому, выходит на первый план в русской агиографии периода монголо-татарского ига, а иной герой – мученик, жертва безбожной и окаянной власти золотоордынцев.

Уже первое столетие татарщины ознаменовано появлением первых князей-мучеников за веру: принявший смерть в бою Юрий Всеволодович Владимирский (ум. в 1238 году), казненные в Орде Михаил Всеволодович Черниговский (ум. в 1246 году), Михаил Ярославич Тверской (ум. в 1318 году), замученный в татарском плену ростовский князь Василько (ум. в 1238 году).
Ростовский князь Василько был захвачен тяжелораненым в плен в той же битве с войсками Батыя на р. Сити 4 марта 1238 года, где погиб Юрий Всеволодович. Татары с угрозами принуждали его к перемене веры, предлагали великие почести, если он пойдет воевать с ними. Ничего не добившись, они «много мучиши» убили его, а тело бросили в лесу. Василько Ростовского следует считать первым князем-мучеником, принявшим смерть за веру1.
В условиях утраты государственной самостоятельности Руси борьба с врагами перемещалась в сознании русских книжников в область религиозно-нравственную. Гибель русских князей за христианскую веру от рук татар воспринималась и как духовный, и как политический протест, носила характер высокого подвига, одухотворенного идеалом преданности родине. Составлявшиеся житийно-некрологические повести о людях, которые не покорились несмотря ни на что воле «поганых», приобретали ярко выраженную патриотическую окраску. Таким вдохновляющим на борьбу с врагами литературным памятником является «Сказание об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и боярина Феодора».

После покорения Руси монголо-татарами право на княжение (ярлык) русские князья должны были получать в ханской ставке. В 1246 году такое посещение Орды князем Михаилом Всеволодовичем, который хотел получить ярлык на Черниговское княжение, закончилось трагически – он и его боярин Феодор были убиты по приказу хана Батыя в столице Золотой Орды Сарай Бату.


Михаил Всеволодович был великим князем черниговским с 1224 по 1234 г. и несколько раз князем новгородским; долго боролся он за киевский княжеский стол. Во время нашествия Батыя бежал в Венгрию, оставив организацию обороны Киева на посадника Дмитрия. Предшествующую поездке в Орду жизнь Михаила Черниговского, таким образом, трудно назвать героической.
По распоряжению дочери Михаила Черниговского княгини Марьи (ум. в 1271 году) было установлено местное церковное почитание мучеников. В Ростове, где была построена в их честь церковь, не позже конца XIII века на основании уже бытовавшего краткого сказания о Михаиле и его боярине Феодоре было составлено «Слово о новосвятых мучениках, Михаиле, князе русском, и Феодоре, первом воеводе в княжестве его. Сложено вкратце на похвалу этим святым отцом Андреем». Впоследствии памятник неоднократно перерабатывался. В распространенной и проложной редакциях он вошел в состав Московского летописного свода конца ХV века, Никоновской летописи, Тверского сборника, Пролога и Четьи-Минеи.
Некоторые исследователи полагают, что отец Андрей, лицо духовного звания, участвовал в трагической поездке в Орду Михаила и был свидетелем гибели князя.
Каталог: documents -> %D0%9A%D0%B0%D1%84%D0%B5%D0%B4%D1%80%D0%B0%20%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BA%D0%B0%D0%B9%20%D0%BB%D1%96%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%83%D1%80%D1%8B
documents -> Пояснительная записка Содержание и контекст Методы обучения
documents -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
documents -> Лингвосинергетическая трактовка учебно-педагогического дискурса
documents -> Государственные требования к минимуму содержания и уровню подготовки выпускников по специальности 050202 Информатика
documents -> Социальная психология
documents -> 1. общая характеристика направления 220600 — инноватика
%D0%9A%D0%B0%D1%84%D0%B5%D0%B4%D1%80%D0%B0%20%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BA%D0%B0%D0%B9%20%D0%BB%D1%96%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%83%D1%80%D1%8B -> Судьба и творчество а. Н. Радищева. «Путешествие из петербурга в москву»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   29


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница