Кристиан Гайар Карл Густав Юнг


Глава 1 ПЕРВЫЕ ВОПРОСЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ



Скачать 170,24 Kb.
страница2/8
Дата17.10.2020
Размер170,24 Kb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8
Глава 1
ПЕРВЫЕ ВОПРОСЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Время и пространство являются важными категориями опыта. Сначала большее предпочтение в своих изысканиях Юнг отдавал пространству, считая категорию пространства решающей по отношению к категориям времени и истории. Эта позиция Юнга отразилась в его ранних трудах по психологии.


Дом священника в Швейцарии. Отец Юнга был пастором. Шесть месяцев спустя после рождения малыша Карла Густава отец обосновался на четыре года в доме для священника недалеко от Рейна. Эти четыре года и эти места повлияют на восприимчивость и чувствительность Юнга по отношению к миру. Сначала он был материалистом, опирающимся на ощущения и впечатления, которые были личными и зависели от обстоятельств и в то же время могли быть безличными: вкус и запах теплого молока, золотистый луч солнца, играющего на воде или в листве деревьев. Ребенок словно находился вне своего тела. Видимо, тогда зародилась его способность чувствовать и быть самим собой.
Эти ощущения, основополагающие и составляющие сознания, обычно исчезают, как и первые детские воспоминания. Юнг не утратил их и мог дать им выход при возникновении похожих обстоятельств или условий, как это было на берегу Цюрихского озера, где он предпочел жить с 1908 года, или, что более специфично, с помощью реминисценций, которые возникали во время регрессивного ухода в себя. Так Юнг поступал в кризисные моменты своей жизни. Их можно назвать кризисами становления: в три или в четыре года, в двенадцать лет, с 1912 по 1918 год, в тридцать шесть лет; этап, наступивший после разрыва с Фрейдом, послевоенный период, 1944—1945 годы, с 1951 по 1952 год, после 75 лет и до начала редактирования автобиографии. Автобиография дала ему возможность в последний раз пережить свое раннее детство. При написании автобиографической книги Юнг поразил не только себя самого, но и нас своим бойким пером, отчетливостью и красочностью воспоминаний.
Эта способность ориентироваться с помощью ощущений, это неизменное обращение к сути и смыслу, чувственное отношение к себе и другим, — все это характерно для Юнга. Именно здесь нужно искать ключи к пониманию особенностей его клинической практики, в частности работы со сновидениями и постоянный призыв о необходимости эмпирического метода, включая подход к религии. Конечно, не останется без внимания и типология, которую он предложил в конце 1910-х годов, когда увлекся изучением необычной литературы или когда занялся алхимической иконографией, начиная с 1934—1935 годов.
Одиннадцать его кузенов со стороны отца и матери были пасторами, поэтому в доме всегда было оживленно: возникали дискуссии на теологические темы и обсуждались церковные дела. Такая же обстановка будет царить и в Кляйн-Хюнингене, что недалеко от Базеля, где его отец станет совершать богослужения. Отец прослужит здесь, пока болезнь, которая донимала его долгие годы, не собьет его с ног, — он умер в 1896 году.
В семье любили вспоминать о докторе Карле Юнге. Он преподавал медицину и право в Майенне в начале XVII века. Таким образом, его можно назвать современником Мишеля Майера, Жерара Дорнеуса и учеником Парацельса. Все алхимики, которыми занимался наш Карл Густав Юнг, когда-то состояли в переписке с другим Карлом Густавом Юнгом.
Другой Карл Густав Юнг — его дедушка со стороны отца. Карл Юнг-старший уехал из Германии после того, как попал в неприятную историю. Он был связан с политическими движениями, проводившими подрывную деятельность накануне революции 1848 года. В Берлине он стал протестантом, попав под влияние философа Шлейермахера, с которым к тому же его связывали родственные узы. В Париже они объединились и занялись медициной. Последовал переезд в Базель. Здесь Юнг стал известным и уважаемым человеком.
Его внук, который преподавал в Цюрихе, а затем в Базеле, воскресил в памяти «семейный роман». Он хотел бы, чтобы его знаменитый дед, полный тезка, был сыном Гете (В юности Юнга поразили слухи, будто его дед был незаконнорожденным сыном Тете. — Прим. ред.). Ничего, конечно, не могло подтвердить этого (вспоминал он не без улыбки), но эта, несомненно, смелая генеалогическая гипотеза подкреплялась настоящей историей его семьи и его работой над «Фаустом» (с этим произведением Юнг познакомился в шесть лет). Наверно, это была своего рода игровая проба пера, предшествующая его серьезным работам.
Дедушка Юнга со стороны матери, Самуэль Прайсверк, имел приход. Он был первым пастором в Базеле и слыл интеллектуалом. Сначала Прайсверк преподавал иврит и Ветхий Завет в Женеве, а затем в Базеле. Но он был не только пастором и преподавателем, но еще и медиумом. Медиумом была и его первая жена, бабушка Юнга, происходившая из семьи французских протестантов, эмигрировавших в Германию после отмены Нантского эдикта. Дедушка Юнга написал грамматику древнееврейского языка, которую переиздавали много раз, руководил журналом «Das Morgenland»(«Восток»), выступавшим за то, чтобы Палестину вернули евреям.
Юнгу не довелось общаться со своими бабушками и дедушками. Они были бы очень удивлены и, возможно, смущены, прочитав написанную им докторскую диссертацию «Психология и психопатология так называемых оккультных феноменов»1(На французском языке книга вышла под названием «UEnergetique psychique», Geneve, Georg et Paris, Buchet/ Chastel, 1956.). Не исключено, что они признали бы эту работу, хотя им, вероятно, такой взгляд показался бы несколько странным. Прежде темы, подобные выбранной им для диссертации, были покрыты мраком таинственности, для них необычен научный метод, а религиозный подход казался оправданным.
Смятение необычного ребенка. Три или четыре месяца спустя после рождения малыша Карла Густава его мать слегла на несколько месяцев в Базельскую больницу. Причина госпитализации неизвестна, но, скорее всего, ею послужило разочарование в муже и продолжительная ссора с ним. Сына в то же время поразила обширная экзема.
Отец Юнга, окончив факультет теологии в Геттингене, казалось, продолжил интеллектуальную традицию семьи, защитив диссертацию об арабской версии Песни Песней. Но, вероятно, на этом вкус к учебе у него пропал. Приняв назначение деревенского пастора, он стал испытывать бесконечные финансовые затруднения, вызывая этим разочарования не только жены, но и сына. Отец Юнга затосковал по счастливым студенческим годам. Сомнения не оставляли его, но он избегал задумываться над неясностями, загадками и вопросами проповедуемого им самим вероучения.
Первые воспоминания об отце, которые приводит Юнг в своей автобиографии, исполнены почтения и трогательны, но в них нет благодарности. Он описывает его как человека заботливого, безгранично любящего делать добро, но порой хмурого и раздражительного. Юнг пишет: «Слово «отец» означало надежность и — слабость. Это был подсознательный импульс, с которого все начиналось»2.(C.G.Jung «та vie», Souvenirs, rives et pensees, Paris,Gallimard,1973, с 27 (BCP, с 19.) Известно, что Юнгу в написании его автобиографии помогала секретарь Анис-ла Яффе. Сначала автобиография вышла на немецком языке. По просьбе Юнга она не упоминается в издании Gesammelte Werke и в английском Collected Works. S.Sharndasani «Memories, dreams, omissions» Spring№3,1995 и «Misunderstanding Jung: the afterlife of legends», The Journal of analiticalpsychology;,\rol.45, № 3, July 2000. Как я уже упоминал во введении этой книги (с. 6 и 7), автобиография, которая является автобиографией лишь отчасти, далее будет обозначаться аббревиатурой SRP (Souvenirs, reves etpensees). (От редактора русского издания: Ссылки на русский перевод даны по изданию: Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения и размышления. Минск, 2003). Данные приводятся со слов биографов и самого Юнга.)
«Подсознательный импульс», с которым он должен был объясниться, и стал движущей силой его исследований. Трудности отца и то, как он их воспринимал, натолкнули Юнга на мысль о безвыходности христианства. Отсюда происходит и его доктрина о любви и нескончаемые рассуждения о Троице. Его выводы вызовут гнев и протестантов, и католиков. Юнг не отступится от своих отрицаний до конца жизни, так как главным для него было отстаивание правды.
Юнгу всегда было свойственно опровержение устоявшихся мнений. Все виды идеальных формаций обречены сталкиваться с бессознательным, представляющим для них угрозу.
Теперь вернемся к матери Юнга. В противоположность отцу она казалась спокойной, представительной, с устойчивой психикой. Она отлично готовила, была гостеприимной, одним словом, слыла хорошей хозяйкой. В своих мнениях она не отличалась оригинальностью, стараясь придерживаться традиционных взглядов, но иногда в ее поведении проскальзывало что-то странное, видимо вызванное внутренними переживаниями.
Например, неожиданно резкие суждения, которые шли вразрез с тем, что говорил ее муж, служитель церкви3 (Как-то во время семейной трапезы произошел разговор о том, что некоторые литургические песни скучны и стоило бы пересмотреть книгу песен. Сын, которому было около шести лет, услышал бормотание матери: «О любовь моей любви, ты проклятое блаженство...» — и неожиданную пародию, где немецкое слово verwunscht (проклятое) тайком было подменено erwunscht, словом, означающим вожделенное. SRP, р. 70 (ВСР, с. 57).)
Кому, чему верить, когда любовь и желание так переплетены? Когда слова так хрупки, что с легкостью приобретают противоположный смысл? Когда семейные ценности, которые должны словно щит ограждать от зла, становятся злом, демонстрируя свою изнанку?
Юнг позже скажет, как он потерял все ориентиры, проанализировав смысл, содержащийся в словах, поняв их силу, то, что в них вкладывали другие и что подразумевал он сам. Ему суждено будет снова и снова испытывать такую растерянность в кризисные периоды, которые отметят его жизнь и творчество.
Словарь существенных для Юнга понятий пополнялся с годами. После того как его родители расстанутся, он узнает слово «недоразумение». Он вспомнит это слово и на склоне лет, когда будет писать или диктовать автобиографию. Недоразумение он свяжет и с вечерней молитвой, которую запомнил со слов матери. Эта молитва защищала от ночных тревог и от дьявола: «Распростри крылья / Милостивый Иисус / И прими птенца Твоего / Если дьявол захочет уловить его/Вели ангелам петь:/Этот ребенок должен остаться невредим!»4 (SRP, р. 29 (ВСР, с. 20).)
Образ этой большой птицы казался успокаивающим и защищающим. Но и здесь была игра слов, она обнаруживала внутреннее противоречие: птенец на базельском диалекте звучит как Kuechli. Kuechli означает «маленькие пирожки», которые птица Иисуса должна похитить у дьявола, который также их поедает.
Странная и волнующая сцена, которая смогла бы вызвать у Леонардо да Винчи ощущение однажды виденного и которая заинтересовала бы Зигмунда Фрейда5(S. Freud, Un souvenird'enfance de Leonardde Vinci (1906), Paris, Gallimard,1977. (Русский перевод: Фрейд 3. «Леонардо Да Винчи и его воспоминания о детстве» в кн: К. Юнг, Нойман Э., Психоанализ и искусство. — М., REFL-book 1996.). С помощью игры слов одна птица словно прячется в другой. Ребенок, который боится собственного тела и своих фантазий, боится, что его проглотят, боится неожиданного появления матери, боится своей болезни, боится своего непостижимого ухода.
Иногда факты способствуют сближению различных школ психоанализа и совпадению их толкований. Например, «детские воспоминания» Леонардо. Фрейд показывает становление личности и «пульсацию знаний» великого художника и ученого. Юнг, в свою очередь, излагая парадигматическую сцену из своего детства, уже спустя много лет замечает, что она подтолкнула его к необходимым, жизненно важным рассуждениям. Благодаря им он пренебрег всеобщими доктринами и стал строптивым психологом, который пошел своим путем, путем анализа6(О понятии apras coup, J.-В. Pontalis, Apnts Freud, Paris, Gallimard, 1968, и J.Laplanche et J.-B. Pontalis, Vocabulaire de la psychanalyse, Paris, PUF, 1967.).
Итак, Юнг рос одиноким и уязвимым мальчиком. В семь лет он страдал от приступов удушья, на которые обратил внимание его отец. В полном одиночестве мальчик любовался природой и выдумывал себе тихие игры. Он строил башни, которые потом с восторгом разрушал, рисовал сражения. Как-то раз вырезал человечка из школьной линейки и долгое время хранил его как свой секрет.
На самом деле эта несмелая, в форме игры, работа проводилась упорно, была скрыта от других, и отношение к ней было очень серьезное. Эта работа-игра в детском возрасте не была переходной ступенью к построению отношений Юнга с другими людьми, как то усматривает Винникотт7(D. W. Winnicott, Jeu etrealite, Paris, Gallimard, 1975.). Скорее эта игра отражала внутреннее состояние, давала выход эмоциям и аффектам. Таким образом, намечалось то, что уже обнаруживало сущность его концепции, ее живой символ. Игра была самовыражением, она помогала познать еще неизведанную реальность.
Юнгу еще предстояло найти средство, чтобы «объясниться». Для этого нужно было мобилизовать свои чувства и ощущения.
Необходимость мыслить. Услышанная мальчиком в три или в четыре года вечерняя молитва не прошла для него бесследно. Напугавшие его слова отложились в сознании и породили различные образы. Далее речь пойдет о сне, который он увидел в то время, когда открыл для себя игру слов. Этот сон воспроизведен в автобиографии Юнга.
Мальчику приснилось прямоугольное отверстие на лужайке, которая находилась рядом с домом священника. Он проник внутрь отверстия и там, за тяжелым занавесом, обнаружил дугообразное пространство, где царили сумерки. Посреди пространства возвышался трон, а на нем восседало какое-то огромное существо. Высотой это существо было около четырех или пяти метров, а толщиной от пятидесяти до шестидесяти сантиметров. Голова у него была в виде конуса, лицо отсутствовало, но был один-единственный глаз, устремленный вверх.
Ребенка парализовало от страха. Вдруг этот монстр спустился с трона и направился к нему. В этот момент мальчику послышался голос матери, доносящийся сверху: «Взгляни, это же людоед!»8(SRP, с. 31.)
Если есть желание, можно приступить к «дикому анализу» этого сна. Можно все объяснить возрастом ребенка и неблагоприятной обстановкой в семье. Многие авторы так и делают. Но у нас свои подход: исторический и эпистемологический. Более рационально подойти к этому сну с позиции ребенка, который жил в напряженном ожидании, которое было знакомо и пожилому Юнгу.
Этот непропорциональный и угрожающий монстр сначала был безымянным. Этот напряженный момент ожидания назначения станет маркером метода, помогающим Юнгу фиксировать работу бессознательного.
Этот напряженный момент ожидания, отрицающий всякую преждевременность, открывает категории времени и пространства. Обретенный опыт еще не осознан, не истолкован Юнгом; он внушает опасения.
Итак, в момент ожидания обнажаются все смыслы и выявляются все значения; но это же влечет за собой и некое замешательство, которое разрешается в процессе работы психоаналитика (обычно это работа со снами). Позднее Юнг в своих методологических работах по этому поводу будет охотно использовать немецкое выражение geschehen lassen, что означает «позволить случиться». У него это выражение часто будет сочетаться с глаголами betrachten («полагать», «внимательно наблюдать») и sich auseinander setzen («всему и всякому сопоставлять себя»)9(Е. G. Humbert, Jung, Paris, Editions Universitaires, 1983, p. 14.).
Таким образом, получается последовательное движение с определенным тактом. Вполне естественно, что его пытаются интерпретировать. Не будем торопиться. Идем осторожно, словно на ощупь. Это лучший способ для осознания момента. Интерпретация, полученная путем размышлений и основанная на теории, может быть только предварительной. Сама по себе она символ.
Этот сон Юнга является таким же основополагающим, как и слова его матери. Философ пишет: «Я никогда не смог до конца понять, что же тогда хотела сказать моя мать: «Это людоед» или «Таков людоед».
В первом случае эти слова служат разоблачением. Они словно снимают вуаль с чего-то мистического: эти истории про людоеда, сказки и легенды; нужно ли к ним относиться, как к тому, что рассказывает отец-священник. Это людоед. Здесь слышится призыв к тому, чтобы увидеть прикровенное. Настало время все разъяснить для себя.
Во втором случае, напротив, его мать успокаивающе говорит: «Не бойся, угрожающий монстр, которого ты обнаружил, — твое собственное творение. Тебе о нем рассказывали, он известен, этот людоед».
Эти две трактовки ставят нас в затруднительное положение. Мы столкнулись с оттенками смысла. Невозможно мысленно сосредоточиться на услышанном. Нужно продвигаться вперед, очевидно не касаясь больше ни отца, ни каких-либо других ориентиров. Нужно подумать. Это необходимо.
Следует помнить, что Юнг делал свои далеко идущие интересные умозаключения будучи совсем юным. Этому способствовало одиночество, общение с природой, «тайные» игры, недоверие к взрослым и трудности в общении со сверстниками.
В школьные годы с ним случались обмороки, которые помогали абстрагироваться. Однажды на мосту над Рейном Юнг пытался свести счеты с жизнью. В автобиографии по этому поводу приведены такие слова: «Неизбежное сопротивление жизни в этом мире»10(SRP, р. 28; р. 50 (ВСР, с. 20 и с. 40).
Вот так в жизни Юнга наступил второй кризис детства. Тогда Карлу Густаву Юнгу было двенадцать лет. Вокруг все начали беспокоиться, никто не знал, что предпринять, чтобы помочь этому странному ребенку.
Два события сильно повлияли на него. Первое было связано с отцом. Ребенок, будучи любопытным, однажды услышал, как его отец рассказывал друзьям о том, что семья находится на мели и что он не представляет, как будет зарабатывать себе на жизнь его сын. Услышав это, ребенок испытал шок.
Пытаясь избавиться от мыслей о побеге и от обмороков, Юнг приступил к учебе. Он относился к ней серьезно: усердно изучал грамматику, делал домашние задания. Позже он напишет, что укрывался от невроза и требований я в одиночестве, в котором искал счастья. Все, что Юнг в дальнейшем проанализирует и напишет о процессах индивидуации, будет сопряжено с осознанием, что нужно отдалиться от того, что находится ближе всего. Дискуссии о правильном подходе и злоупотребление восточной мудростью и медитацией начнутся гораздо позже.
Второе событие, произошедшее с ним в двенадцать лет, связано с религиозными речами его отца.
Каждое утро мальчик ходил в базельский колледж пешком. На обратном пути он останавливался у местного собора. Собор величественно возвышался, его крыша, покрытая свежей глазурью, играла на солнце.
Зрелище было восхитительным. Казалось, собор воплощал в себе божественную незыблемость. Вот здесь в голову Юнга закралась мысль, которую еще трудно было выразить, но она рвалась наружу. Мысль о преступлении, грехе. Нет, ничего подобного.
Юнг в своей автобиографии шесть страниц посвятил описанию трех дней и трех ночей, которые он провел в напряжении11(SRP, р. 56 (ВСР, с. 44). Это беспокойство было вызвано мыслью, терзавшей двенадцатилетнего ребенка.
Ребенок размышлял: «Поскольку Бог позволил нашим прародителям Адаму и Еве совершить грех, значит, в своих планах он позволяет случиться тому, чтобы я последовал таким же путем».
В воображении мальчика неожиданно появилась пугающая сцена. Из-под божественного трона, который расположен высоко над миром, падают экскременты. Они обрушиваются на крышу собора и разрушают его.
Какова связь между Богом — разрушителем и тем, перед кем преклоняются в храме и дома?
Любопытно, что ребенок не забыл эту картину. Для него она была благодатью. Он открыл великую тайну. Но кому он ее расскажет? И что он будет делать?
Интерпретация и аналитическая теория.
«...Пришло нечеткое еще представление о том, что Бог способен быть чем-то ужасным. Это была страшная тайна, и чувство, что я владею ею, наложило тень на всю мою жизнь» (ВСР, с. 49).
Эти слова, вызванные переживаниями Юнга, подсказали его дальнейший путь: предметом его занятий стала аналитическая психология. В этот период Юнг меньше внимания уделял внутренним движениям, связанным с начальными условиями, и механизмам торможения. Он предпочел этому модальности и все, что связано с обстоятельственным выходом наружу бессознательного.
С термином «бессознательное» Юнг во всех своих работах использует прилагательное wirklich, глагол wirken и существительное Wirklichkeit. На немецком языке это означает то, что реально и в то же время относится к впечатлениям. Этот особый подход к бессознательному связан с его энергетическим и креативным потенциалом.
Двенадцатилетний ребенок еще не знает, как далеко он зашел. Он попал на этот путь из-за первого кризиса, произошедшего в три или в четыре года. Тогда он столкнулся с реальностью, жесткой и щемящей. Она непроницаема. У нее своя компетенция. Ее можно познать, мобилизовав способности к интерпретации и теоретические познания.
Главные определения Юнга относятся к узнаванию. Этот процесс не минует никого. Спонтанный, затем он должен приобрести более организованный, строгий подход. Анализу подвергаются личность, душа, тень. На этом пути Юнгу помогли способность и склонность к наглядному изображению, наделению смыслом мельчайших деталей и знакомство с системой образов различных культур. Все это можно найти в его работе о бессознательном.
Эти понятия, такие своеобразные по форме образования, выражения и по тому, как они реализуются в клинической практике, являются определяющими юнгианского метода и выделяют его среди всех психоаналитических направлений. Они позволяют избежать интеллектуальной западни. Но здесь возникает неожиданная конфронтация: открывается картина, характеризующая внутренний мир и мышление.
С другой стороны, в этом эпизоде с базельским собором говорится о представлении мысли, зародившейся в голове мальчика, которого воспитывали в религиозной обстановке. При дезавуировании культурной подоплеки оказывается, что в этой мысли есть что-то садистско-анальное.
Итак, юнговская проблематика, отчитывается перед структурной организацией и конфликтной динамикой психического функционирования, за которым стоят другие концепты, характеризующие их. Разъединение, компенсация, комплиментарность, противоречие, интеграция — все эти концепты используются в аналитической работе. Здесь движущей силой является неожиданность, позволяющая избежать строгого присмотра, позволяющая все разрушить и ударить в тыл. Юнг будет говорить о кризисе двенадцати лет как об облегчении, но в то же время и как об опыте, которого он стыдился.
Итак, рассмотрим еще одну юнговскую проблематику: сопровождение и понимание процессов бессознательного. В повседневной жизни, в сновидениях, в клинической практике можно замечать прорыв наружу бессознательного, которое желает проявиться и реализоваться.
Юнг не стоит на месте. Попутно, от одного признака к другому, Юнг разовьет из этой части своих наблюдений теорию комплексов, из других работ — теорию психозов. Когда речь заходит об индивидуации, его подход уже предельно дифференцирован. Особенно пристальное внимание Юнга привлекает переход от одного поколения к другому: ребенок столкнулся лицом к лицу с правдой, высказанной отцом. Здесь уже речь идет не об индивидуальном, а о трансперсональном.
Читать и рисковать. Увиденный Юнгом сон о фаллосе датирован 1879 или 1880 годом, а эпизод с базельским собором, вероятно, произошел в 1888 году. Юнг обнаружил, что Фридрих Ницше (также сын пастора) преподавал в университете этого города с 1869 по 1879 год. Когда Юнг начал свое обучение в этом же университете в 1895 году, философ, провозгласивший, что «Бог умер», и написавший либеральные афоризмы и «Веселую науку» (1881), еще жил в швейцарской долине Энгадин, но уже тяжело страдал от душевной болезни. Казалось, в Базеле витал дух Ницше12(Письма X. Фон Кейссерлингу от 2 января 1928 года и А.В. Рудольфу от 5 февраля 1961 года в «Переписке 1906— 1940» и «Переписке 1958-1961», Paris, Albin Michel, 1992 и 1995. Во время обучения Юнга в Базеле самой влиятельной фигурой был специалист по истории искусств и цивилизаций Якоб Буркхарт, который также преподавал в Цюрихе.).
Семья Юнга и все его многочисленные родственники, конечно, не могли принять, понять и обсуждать учение Ницше и его влияние на Юнга. Сейчас нам не составит большого труда узнать то, что читал Юнг в молодости. Конечно, мимо него не прошло то, что было в библиотеке отца. В основном ее составляли пастырская литература, произведения философского характера и эпистолярного жанра на немецком языке. «Фауст» Гете, «Так говорит Заратустра» и «Несвоевременные мысли» часто упоминаются Юнгом в трудах, в переписке и в автобиографии13(Том 20, и последний, из Gesatnmelte Werke («Избранные работы») Юнга. Здесь содержится общий алфавитный указатель использованных авторов. Все эти авторы публиковались во Франции у Албана Мишеля. Следует отметить, что последователи Юнга составили список всех его книг, сохранив таким образом его библиотеку.).
Познакомившись со списком авторов, которых цитировал Юнг, можно провести тематический и интертекстуальный анализ его работ. Таким образом, получается, что все работы Юнга следует читать со ссылкой на цитируемых им авторов, и здесь между текстами обнаруживается взаимодополняющее родство14(Ch. Maillard, «Les sept sennons auxmoits de С G.Jung», Presses Universitaires de Nancy, 1993, и его статьи в № 73, 1992 и 79, 1994, Cahiers jiungiens depsychanalyse.).
Ницше с его критическим отношением к религии, с его умением задавать вопросы и размышлять и с его представлениями о дионисийском начале бытия был образцом для Юнга. Но в то же время Юнг не желал уподобляться одержимому идеей сверхчеловека Ницше. Не нравился Юнгу и трагический конец автора максимы «Стань тем, кто ты есть»; такой неадекватности Юнг страшился|5(Он писал: «Как «Фауст» в свое время приоткрыл для меня некую дверь, так «Заратустра» ее захлопнул, причем основательно и на долгое время», SRP, с. 129 (ВСР, с. 109). В конечном счете Юнг вернется к Ницше.).
Давайте вернемся к тем вопросам, которые терзали Юнга в период его становления. Итак, до Ницше первым открытием Юнга стал Шопенгауэр.
Юнг писал: «Он был первым, кто рассказал мне о настоящих страданиях мира, о путанице мыслей, страстях и зле — обо всем том, чего другие почти не замечали, пытаясь представить мир либо как всеобщую гармонию, либо как нечто само собой разумеющееся. Наконец я нашел философа, у которого хватило смелости увидеть, что не все было к добру в самих основаниях мира. Он не рассуждал о совершенном благе, о мудром провидении, о космической гармонии, он прямо сказал, что все беды человеческой истории и жестокость природы происходят от слепоты творящей мир Воли»16(SRP, с. 90-91 (ВСР, с. 74-75)..
События стали тому подтверждением, когда окружающие сочли Юнга богохульствующим. Но как Шопенгауэр мог выступать против слепой Воли, опираясь только на интеллект? Это ведь лишь функция человеческого духа; интеллект — не все зеркало, а лишь малый его осколок, который ребенок подставляет солнцу в надежде ослепить его.
Эти мысли посетили его, когда ему было семнадцать лет и он готовился к поступлению в
университет. Именно трудное чтение Канта и, в первую очередь «Критики чистого разума», указало Юнгу путь его дальнейшего развития.
Урок, который Юнг получил у Канта, помог ему найти ту основу, на которой строился в дальнейшем его метод. Он признает только метафизическое утверждение. «Вещь в себе», «чистый ноумен» ускользает от нашего восприятия, оставаясь для нас недосягаемым. Работа с фактами, феноменами — вот область нашей компетенции. До конца своих дней Юнг разоблачал Троическую ипостась, приписывающую реальности существование трансцендентных качеств, индуцированного опыта или дедуцированных умозаключений.
Для него это было возвращением к наблюдению над событиями, так сказать, к психической реальности. «Wirklichkeit der Seele» («Реальность души») — таков будет заголовок одной из его работ, опубликованной в 30-е годы. Уже обращение к этой теме обнаруживает и подтверждает законность достижений аналитической психологии. Продемонстрированный в этой работе интеллектуальный прорыв стал возможен также благодаря работе Юнга в клинике и удачному развитию им распространенных метафизических утверждений.
Откуда эта неизменная настойчивость, определившая его эмпирический путь, столь цельный характер, противостоящий полемичному миру, теологам и религиозным людям, в то время как те считали, что его исследования и интерпретации покушаются на их область деятельности? Некоторые из его читателей или последователей, напротив, ждали от Юнга изложения убеждений деиста или других высказываний, которые бы справедливо или несправедливо опровергали догмы Фрейда.
В основу эпистемологической позиции Юнга положен метод, позитивный по отношению к школе Аристотеля и критичный, вплоть до язвительных оговорок в адрес платоновской философии, когда она теряется в бессвязной, взятой из «Диалогов» Сократа аргументации.
В этом же направлении, говоря о христианской традиции, идет и бл. Августин, таким образом, мы сталкиваемся с философией томизма, относящегося к интеллектуализму просвещенных людей. Что касается немецкой мысли, то здесь Лейбниц осмыслил современные размышления о пространстве и времени и акаузальные отношения путей, которые в 50-е годы он исследовал вместе с нобелевским лауреатом физиком Вольфгангом Паули. Он не боялся суровых слов, чтобы опровергнуть презумпцию неконтролируемых гегельянских конструкций. Вместе с тем Юнг не разделял подход М. Хайдеггера, основным положением своей теории сделавшего утверждение «язык язычит».
Философские открытия, сделанные Юнгом в студенческие годы, помогли ему позднее наметить свои пути исследования в немецкой традиции Aufklarung. Сопроводив тексты Библии и «Фауста» перекрестными вопросами, Юнг создал единый глоссарий. Философские пассажи произведения Гете — вплоть до договора с дьяволом — очаровали Юнга. Особый интерес вызвал Мефистофель, неизменно вносящий беспорядки в мир людей; Юнг никогда не простит Гете его трюка, с помощью которого душа Фауста была спасена ангелами.
В связи с этим любопытно констатировать, что в своих записях, даже в автобиографических, Юнг определяет тесную связь между событиями личной жизни, своими пылкими спорами с Фаустом и вечерней молитвой, услышанной от матери. Определив свой путь и цели, он продвигается вперед. Юнг говорит о своей жизни как о прогрессивной работе, с присущей ей динамикой и напряжением внутренних противоречий.
Если принять эту позицию, то станет понятно, что для Юнга Гете и его Фауст — это сильные личности с репутацией пророков, а при случае — и мечтатели; это последователи метода, введенного в оборот немецкими философами Люмьер и кантовской критикой.
Юнг будет опираться на вторую волну немецкой мысли. В дальнейших наблюдениях он опирается на апофатическую теологию Майстера Экхарта, на натурфилософию, разработанную алхимиками и продолженную Парацельсом и Якобом Беме, наконец, на психологию бессознательного, продолжающую романтическую традицию Карла Густава Каруса, и на систему взглядов, близкую Шлейермахеру, Гете и Эдварду фон Хартманну.
Это постоянное внутреннее напряжение, отметившее путь Юнга, приближалось к современным требованиям научных исследований, а — одновременно — к чему-то исконно мистическому, свойственному нашей культуре. Это отразилось даже на доме Юнга в Кюснахте, в холле которого был установлен бюст Вольтера работы Гудона. Над порогом этого дома были написаны загадочные афоризмы Эразма Роттердамского17 (В книге Collectanea adagiorum, 1563.) «Vocatus atque поп vocatus, Deus aderit», «Зови не зови, Бог явится»18(Ch.Gaillard, «Le musee imaginaire de Carl Gustav Jung», Paris, Stock, 2000, с 11 и 13.).
Как же тогда быть с ницшеанской критикой Бога? Юнг задумывается над этим вопросом и увлекается работой об анализе и психологии сегодня...19(Ч. Майар, статьи.); при этом он, придерживаясь романтической традиции в ее анахроническом варианте, обрел свой опыт бессознательного.
Странные фразы с фаустовским налетом, которые он приводит в автобиографии по поводу «пребывания на земле», разъясняются его высказыванием в связи со сном о фаллосе: «Сегодня я знаю, что это случилось затем, чтобы внести как можно больше света в окружавшую меня темноту. Это посвящение в царство тьмы. В этот момент неосознанно началась моя интеллектуальная жизнь»20(SRP, с. 34.).



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница