Книга взята из библиотеки сайта



страница17/23
Дата27.04.2016
Размер3.18 Mb.
ТипКнига
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   23

' Из переписки Derrida — Chertok (04.09.84 г.). г Из переписки Morin — Chertok (13.08.82 г.)

172


Этнолог Heusch сравнивает феномен транса с гипнозом1, тог­да как социолог Lapassade, занимающийся также вопросами этно­логии, в своей работе «Видоизмененные состояния сознания» со­поставляет три вышеназванные понятия. Такие состояния, которые включают аналогичные психофизиологические процессы, оцени­ваются по-разному в зависимости от отношения к ним общества, где они наблюдаются. В тех обществах, которые обычно изучаются этнологами, одержимость рассматривается как нормальный фено­мен и в том случае, когда она возникает спонтанно, и тогда, когда она спровоцирована с лечебной целью; у нас же истерия, будь она также естественной или вызванной, воспринимается как патология, тогда как гипноз, несмотря на свою терапевтическую эффективность, все же окружен предрассудками.

С поэтической точки зрения Payet-Burin сравнивает роль речи в аристотелевском катарсисе и катарсисе Фрейда2; и в том, и в дру­гом она основывается на аффективной власти слов, о чем свиде­тельствуют внушение и гипноз. Но Аристотель и Фрейд придают этой власти лишь офаниченное значение. То, что заставляет перво­го связывать удовольствие, получаемое от трагедии, с интеллекту­альной, познавательной деятельностью, приводит второго к отказу от метода катарсиса и созданию психоанализа, основывающегося на когнитивном значении языка.

Работы, посвященные дофрейдовскому периоду развития гип­ноза, способствовали переоценке последнего и в области истории психотерапии. В 1971 г. в монографии «Животный магнетизм» Amadou собрал воедино и прокомментировал работы Месмера. Важная роль, которую сыфал последний, освещена в статье Peter и в работе Rausky (1977) «Месмер, или терапевтическая революция». Американский историк Darnton (1984) в своей книге «Конец про­свещения. Месмеризм и революция» показал связь месмеризма с событиями 1789 г. Отметим также появление в «Revue Francaise de Psychanalyse» статьи под названием «От чана Месмера к «чану» Фрейда», первой части исследования, посвященного «предыстории психоанализа». Его автор, Roussillon (1984), хотя и признает ориги­нальность психоанализа, тем не менее считает необходимым пере­местить его в ряду других психотерапевтических методов соответ­ственно его значимости.

1 Семинар на тему: «Гипноз, истерия, одержимость» (май, 1986 г.).

2 Семинар, состоявшийся в октябре 1988 г.

173


Применение гипноза, являющегося одновременно есте­ственным феноменом и излюбленным инструментом исследо­ваний, поднимает особую гносеологическую проблему, которой посвящена недавно опубликованная нами совместно с Stengers работа «Сердце и разум. История гипноза от Лавуазье до Лака­на» (1989). Известный с давних времен гипнотический фено­мен оказался, однако, исключенным из многих областей науч­ных исследований, что не способствует его дальнейшему изуче­нию. Речь идет прежде всего о выяснении мотивов такого ис­ключения. Затем мы показываем, что следует сделать, чтобы покончить с подобным положением, внедрить межотраслевую практику исследований, позволяющую осуществлять комплекс­ное изучение всего многообразия отношений, существующих в живой природе, на базе знаний, накопленных в биологии, пси­хологии, этнологии, этологии1.

Наибольшие результаты были достигнуты в области этоло­гии. Определенный интерес представляют работы двух этологов, одновременно являющихся психоаналитиками, Bowlby и Stern. Пер­вый автор особенно подчеркивает значение привязанности, кото­рая характеризует поведение как маленьких детей, так и детены­шей животных, инстинктивно ищущих у матери удовлетворения своей потребности в защите. Привязанность, удовлетворение чув­ства безопасности представляются не менее важными, чем удов­летворение голода или сексуальных потребностей. И хотя Bowlby не делает прямого сопоставления привязанности и гипноза, он до­пускает «возможность построения гипнотических отношений по модели отношения привязанности, что вовсе не кажется невероят­ным»2. Что же касается Stern, то в своей работе о развитии детей до периода освоения речи он показал, как голос, жесты, движения, прикосновения матери постоянно «сопровождают» ребенка, объе­диняют его с матерью, давая ему тем самым понять (т. е. внушая ему), что она разделяет его эмоциональную жизнь. Это внушение, по-видимому, играет первостепенную роль в формировании у ре­бенка ощущения своего «я». И хотя Stern также не делает ссылки на гипноз, ясно видно сходство между описанным им способом коммуникации, в которой обычное использование языка играет не­значительную роль, и индукцией гипноза.

1 В 1967 г. нами было уже организовано такое межотраслевое собрание [Chertok, 1969].

2 Из переписки Bowlby — Chertok (23.10.86 г.).

174

В своей работе «Сердце и разум» мы, кроме того, подчер­киваем, что гипноз вновь подвергает сомнению общепринятое деление наук на гуманитарные и естественные. Действительно, он устанавливает между гипнотизером и гипнотизируемым спе­цифическую связь, которая не сводится ни к чисто эксперимен­тальным отношениям, ни к отношениям двух индивидуумов, ха­рактеризующихся личностными особенностями, социальным и культурным сходством. Для выяснения данной проблемы мы попытались определить экспериментальный идеал, которым ру ководствовался Фрейд, отвергая гипноз, и показать последствия, к которым привела практическая неудача этого идеала, что Фрейд сам признал в 1937 г. в своей работе «Анализ, имеющий конец и бесконечный анализ». В этой связи мы подчеркиваем, что ак­цент, который ставится сегодня на сопереживании, выражает определенный (правда, пока подразумеваемый) возврат того, что Фрейд хотел исключить вместе с гипнозом и что в действитель­ности никогда не исчезало из аффективных отношений между аналитиком и его пациентом. Наконец, мы анализируем измене­ния, которые произошли со времен Фрейда, в мотивировке осуж­дения гипноза. В целом данная работа затрагивает основопола­гающую проблему, возникшую у истоков психотерапии, пробле­му, которую поднимал в свое время Ferenczi, стремясь устано­вить, что обусловливает изменения, происходящие в процессе лечения, какую роль в этом играют эмоциональность и созна­ние, «сердце и разум».



Психоаналитические институты — стражи догм

В то время как в различных областях науки, о которых мы говорили, отмечалось возрождение интереса к гипнозу, психо­аналитики предпочитали оставаться, так сказать, при своем мне­нии. Один из них, член Парижского психоаналитического обще­ства, не побоялся уверенно заявить в 1980 г. в France-Culture: «Гипноз мертв». Никакого сомнения в том, что его коллеги мог­ли бы лишь подтвердить эту констатацию смерти: Общество пси­хоаналитиков Парижа (SPP) и Общество психоаналитиков Фран­ции (SPF) выступают в качестве стражей догмы. Только эти два общества во Франции, признанные Международной ассоциаци­ей психоаналитиков, являясь последней инстанцией и служа ру­пором ортодоксальности, устанавливают всеобщие законы и вы-

175

носят вердикты. Поскольку гипноз объявлен ересью, вопрос о пе­ресмотре данного вердикта даже не ставится, и считать его «умер­шим», несмотря ни на что, остается для них лучшим способом из­бежать подобного искушения.



В обычной для них манере деятельности были приняты всевозможные предосторожности с целью защиты от «под­рывных» идей. Утверждение членов данных обществ являет­ся в этом отношении некоей суверенной акцией, тем более, что не принятые в них кандидаты никогда не получают пись­менного уведомления с мотивировкой отказа. Подобная прак­тика может лишь подталкивать претендентов к полному кон­формизму. Надо ли говорить, что нет ничего губительнее для свободы исследований и прогресса научных знаний.

Причину столь неблагоприятного положения дел Viderman (1980), занимающийся также вопросами дидакти­ческого анализа, усматривает в подготовке психоаналитиков, о чем он пишет в статье «Деформирующий механизм». Ав­тор, в частности, отмечает: «Общества психоаналитиков иг­рают пагубную роль, сковывая конформизмом живую мысль, которая гибнет, едва родившись, и, будучи не в состоянии спо­собствовать развитию умов, они расширяют институты, уве­личивают штаты, плодят инструкции и насаждают бюрокра­тию, несгибаемую и вредоносную, в лучшем случае — со­вершенно бесполезную». Однако он спрашивает: «...если бы Эйнштейн вынужден был жить в ситуации неприкосновен­ности теоретической физики Ньютона, смог ли бы он поко­лебать ее законы?» [Viderman 1980, р. 27, 37].

Такое суждение, прозвучавшее из уст одного из пэров, вызвало бурю протестов среди психоаналитиков. Вслед за этим некоторые из них, дабы продемонстрировать свою го­товность к изменениям и полную настроенность учитывать результаты, достигнутые в других областях науки, начали организовывать междисциплинарные коллоквиумы, куда при­глашались биологи, физики, математики, представители дру­гих областей знаний и где каждый делал сообщение о прове­дении собственных исследований. Однако эти «параллельные выступления», даже сопровождаемые кратким обменом мне­ниями, не смогли дать начало совместным исследованиям, ка­сающимся психоанализа, и тем самым способствовать изме­нению существующей доктрины.

176


Между тем некоторые аналитики пожелали пойти дальше и наладить сотрудничество со специалистами других отраслей. Так, Lebovici проводил в парижском округе вместе с группой психиат­ров, психологов, педиатров, гигиенистов раннего детского возрас­та исследования, посвященные развитию ранних взаимоотноше­ний матери и младенца, что позволило ему познакомиться, в част­ности, с работами Bowlby и Stern. По достоинству оценивая инте­рес, который они представляют, Lebovici отдает себе отчет в том, что во многих отношениях они ставят под сомнение теорию пси­хоанализа у детей. Bowlby, впрочем, категорически отвергает пос­леднюю. Stern, со своей стороны, не представляет, каким образом на фрейдовской модели можно описать опыт младенца, оперируя понятиями фантазмов и приписывая ему конфликты между этими фантазмами и реальностью. Для него речь идет о теоретической конструкции, используемой взрослыми, начиная с их собственно­го опыта, конструкции, которую опровергают наблюдения, сделан­ные без apriori. Отношения между матерью и младенцем, как уже отмечалось, весьма напоминают по своей сути гипнотические свя­зи, и можно полагать, что они отчасти сохраняются во взаимоот­ношениях взрослых, «фундаментально проявляясь», по словам Фрейда, феноменом внушения.

Однако Lebovici стремится прежде всего показать, что пси­хоаналитик, предпринимающий исследование ранних взаимодей­ствий, вовсе не обречен на растерянность. Его заключение с этой точки зрения представляется вполне успокаивающим. «Наблюде­ние и психоаналитическое понимание, — отмечает автор, — по­зволяют нам в определенной мере отождествлять себя с двумя парт­нерами, находящимися во взаимодействии, тем самым освобож­дая нас и давая возможность думать и говорить об этом, описывать это» [Lebovici, 1983, р. 368]. Следовательно, «ребенок как таковой может быть описан с помощью психоанализа». Во всяком случае любопытно, что в исследовании, представляющемся междисцип­линарным, делается подобное заключение, постулируются приви­легии если не аналитической теории, то по крайней мере аналити­ческого подхода.

Для того чтобы еще одним примером проиллюстрировать дог­матический склад ума, который развивают психоаналитические институты у своих воспитанников, мы бы хотели сказать несколь­ко слов о релаксаторах. Мы уже упоминали об опыте тех аналити­ков, которые в 60-е годы попытались совместить технику аутоген-

177


ной тренировки с основными данными психоанализа. К ранее назван­ным именам следует добавить Canet-Palaysi, Lehmann, Lemaire, Roux, Sapir, Sorlin. Приемы аутогенной тренировки были упрощены, но ос­тавались направленными на освобождение пациента от внешних сти­мулов. В таких условиях пациент в состоянии ощущать свое тело. Roux говорит о «протоколировании собственного тела», тогда как Lehmann использует выражение «посредничество тела». Речь идет о возникно­вении своего рода перенесения вследствие перехода релаксатора из «одного тела в другое» вместе с релаксантом. Таким образом можно подойти к прикосновению к телу, о котором говорит Lehmann, под­черкивая отличие этого «касания» от медицинской пальпации: оно «слегка касается чувствительной струны... будоражит, ворожит, дохо­дит до прикосновения к таким вещам, которых предпочли бы не ка­саться. Порой легкое, как дыхание, едва ли даже прикосновение, по­рой нажатие, иногда legato, иногда staccato или даже pizzicato» [Lehmann, 1985, p. 8].

Такие приемы уводят пациента на путь регрессии. Lehmann впол­не обоснованно сопоставляет их с техникой, предложенной в 1929 г. Ferenczi под названием неокатарсиса. Однако он не упоминает о том, что Ferenczi подвергся в связи с этим резкой критике. И прежде всего потому, что в то время психоаналитические институты не признавали воздержания. Кроме того, при описании своего метода Ferenczi не скрывал, что больные, у которых он его применял, в некоторых случа­ях впадали в состояние «настоящего транса... исключительные состо­яния, которые можно было бы квалифицировать как более или менее аутогипнотические и которые поневоле приходилось сравнивать с ка-тартическими проявлениями, согласно Breuer и Freud» [Ferenczi, 1982, p. 92]. Далее автор добавляет: «Не следует пугаться внезапного появ­ления в современном психоанализе фрагментов старой техники и те­ории; вспомним в связи с этим, что психоанализ до настоящего вре­мени не сделал ни одного шага в ходе своего развития, который мож­но было бы вычеркнуть как бесполезный, и надо постоянно надеять­ся, что обнаружатся новые золотые жилы во временно покинутой штольне».

Релаксаторы психоаналитического толка позволяют поставить под сомнение правило умеренности1 . Но в противоположность Ferenczi и Schultz (своему «патрону») они остерегались употреблять

' Lehmann, «Нейтралитет или профессиональное лицемерие?». Сообщение на коллоквиуме «Нейтралитет психоаналитиков» (коллегия психоаналитиков, 21-23.10.88 г.).

178

слово «гипноз» во избежание малейшего сопоставления их метода с практикой, все еще осуждаемой. Однако состояние, в которое впада­ют их пациенты, — их выключение из окружающей среды или поток слов, к которому их побуждают с целью выявить их телесные ощуще­ния, — весьма напоминает состояние, наблюдаемое у загипнотизи­рованных субъектов. Нет ли определенного «лицемерия в нежелании признать это?» Почему бы не говорить открыто о гипноанализе? От­метим, наконец, что релаксация психоаналитического типа за преде­лами Франции не практикуется [Chertok, 1988].



Лакан, во имя этики...

Можно было бы ожидать наибольшего раскрытия разума, про­являемого психотерапевтами, вдохновляемыми идеями Лакана. Ведь их учитель охотно выдает себя за антиконформиста или даже революционера. Можно признать, что во многих аспектах он оп­рокидывал существующие идеи. Однако не те, которые касаются внушения и гипноза. Действительно, Лакан мало писал на эту тему. Можно отметить всего несколько страниц во «Введении к коммен­тариям Jean Hyppolite о «Verneinung» Фрейда», а также «Четырех основополагающих концепциях психоанализа» (1975) и коммента­рии к «Методикам Фрейда» (1975). В этих коротких текстах выра­жены взгляды, очевидно, сообразные с фрейдовскими. Автор про­тивопоставляет гипносуггестивную технику, устраняющую сопро­тивление пациента, анализу, при котором сопротивление сохраня­ется и лишь несколько уменьшается благодаря введению методики сотрудничества пациента с аналитиком.

В общем, с одной стороны, власть, с другой — свобода. Дискуссия на эту тему между Лаканом и Hyppolite довольно по­учительна. Сравнивая власть Шарко в гипнотизме с «фрейдовс­кой властью», Hyppolite (1966) делает вывод: «Значит, воля к власти при ее победе над сопротивлением сильнее, чем при про­стом подавлении этого сопротивления». Понимая, что иногда не­возможно исключить «опасность принуждения пациента вмеша­тельством аналитика», Лакан уточняет, что она существует лишь в современных методиках. «Однако по отношению к Фрейду, — добавляет он, — подобное обвинение в корне противоречит ос­вобождающему эффекту его труда и его терапевтической дея­тельности» [Lacan, 1975, р. 37].

179


Следовательно, Лакан выдвинул против гипноза в первую очередь этический аргумент. Осуждение было высказано без вся­ких оговорок в его «Римском выступлении», где после описания состояний, возникающих при гипнотизации, он заявил: «Мы от­казываемся от всякой поддержки провоцирования таких состоя­ний независимо от того, с какой целью они вызваны, — для вы­яснения симптома или для его лечения» [Lacan, 1966, р. 237]. «Римское выступление» датировано 1953 г.; в тот год было опуб­ликовано сообщение о больной С. Можно считать, что оно со­держало ответ, которого мы напрасно ждали четыре года назад. Жаль, что он касается не сути (как действует гипноз), а лишь формы (запрещено прибегать к нему).

Отказ Фрейда от гипноза основывается на соображениях технического порядка (он считал, что, маскируя сопротивление пациента, гипноз мешает раскрытию причин имеющихся у него нарушений). Теперь это оправдывается прежде всего по мораль­ным соображениям. Лакан задал тон своим ученикам, которые кое в чем перещеголяли учителя. В качестве примера можно назвать Roudinesco, которая в своей объемистой «Истории пси­хоанализа во Франции» нападает на гипноз при каждом удоб­ном случае. Полемический пыл порой приводит ее к откровен­ной лжи, как, например, в случае, когда она утверждает, что в начале своего существования психоанализ отказался от гипноза «по причине его варварства»! В ее глазах психоанализу посто­янно угрожает то, что она называет «гипнотическим симптомом», определяя его в следующих выражениях: «Всякий раз, когда пси­хоаналитическое движение испытывает тяжелый кризис, вопрос гипноза выходит на поверхность, но не как теоретическая про­блема, а как симптом всегда активной политической реальнос­ти» [Rousinesco, 1986, I, p. 169]. Теми, кто говорит о гипнозе в связи с психоанализом, в действительности движут политичес­кие мотивы, ибо гипноз благосклонен к тем, кто с его помощью реализует возможность власти. Он заставляет вспомнить о «роли тайной Магии, так как он предписывает пациенту отречение от свободной вербализации своих симптомов». Тот же автор захо­дит так далеко, что усматривает в гипнозе некий «фашистский ритуал». Чтобы дойти до такой крайности, нужно иметь по от­ношению к гипнозу навязчивую идею, что, по нашему мнению, и является настоящим гипнотическим симптомом [Chertok, 1989].

180

«Свободная циркуляция слова» представляет ведущий прин­цип лакановского лечения. Слово «лечение» здесь употреблено не в своем привычном смысле, оно не означает лечения, приводяще­го в лучшем случае к выздоровлению пациента или хотя бы к улуч­шению его состояния (за исключением, разумеется, неудач). Все, что подвергающийся анализу может ожидать от анализа лакановс­кого типа, — это раскрытие с его помощью глубоких тайн своего существа, выявление сути своего состояния, что трагично, как и у всякого человека. Знаменательно, что для Лакана чистый анализ — это анализ дидактический, а не анализ, направленный на лече­ние, которым занимался Фрейд.



Иногда в процессе такого анализа может наблюдаться изле­чение от какого-нибудь невроза, однако оно в этом случае происхо­дит «сверх всякого ожидания» и является результатом счастливой случайности. Что касается роли, приписываемой в таком излече­нии действию оператора, Лакан в конце концов признается: «Воп­реки всему, что я говорил, я об этом ничего не знаю. Это вопрос трюкачества». Предполагается, что аналитик знает «трюк, способ, которым он лечит невроз» [Lacan, 1979, р. 219-220]. Но поскольку в обучении анализу не существует правил передачи этого «трюка», то шансов на то, что подвергающиеся анализу когда-нибудь выле­чатся, весьма мало. А ведь большинство из них преследуют имен­но такую цель. Честно ли с их стороны подменять антропологи­ческую истину, к которой они сами же пришли благодаря свобод­ному экспериментированию с языком? Где уверенность, что в те­чение курса больные не приспособятся к языку своего аналитика при помощи феномена внушения, сравнимого с тем, который ис­пользовал Фрейд при лечении своего знаменитого пациента—«Че­ловека с волчанкой»? Известно, что последний в конце концов при­знался, что он всегда говорил то, что Фрейд хотел, чтобы он гово­рил [Obholzer, 1981].

Психоанализ за 40 лет; от взлета до кризиса

После таких пессимистических итогов, подведенных Фрей­дом в 1937 г. по практическим результатам психоанализа, можно было бы ожидать, что последний войдет в стадию заката. Однако случилось обратное. Конечно, в Европе развитию психоанализа, как и других научных направлений, помешала война, оккупация. В Со­единенных Штатах Америки его развитие было иным. Там анали-

181


тики могли свободно экспериментировать; более того, их ряды по­полнились за счет беженцев из европейских стран. Однако в пос­левоенные годы отмечается явный расцвет психоанализа. Прово­дились интенсивные теоретические исследования, особенно на­правленные на изучение Ego Psychology. Что касается практики, то она имела значительный успех, психоаналитические консультации, так сказать, входили в жизнь. К концу 60-х годов эмпатическое те­чение укрепило эту популярность, расширив терапевтические по­казания (как мы уже говорили), распространив их на пограничные состояния и больных психозами.

Расцвет наблюдался на протяжении полных 20 лет. Но, по-видимому, с некоторых пор стало отмечаться его угасание. Ego Psychology уже не вызывает прежнего энтузиазма, между тем как аналитикам, которых мы объединяем под именем «эмпатис-ты», до сих пор не удалось выдвинуть общую теорию. Действи­тельно, у них уже возникли разногласия по поводу определения слова «эмпатия» [Lichtenberg, 1984].

Если мы обратимся к Фрейду, то отметим, что понятие Einfiihiung (немецкий эквивалент «эмпатии») редко встречается в его работах. Термин «внушение», наоборот, находим часто, по­скольку внушаемость представляется ему неотъемлемым свой­ством человеческого разума. Еще в 1904 г. он обращал внима­ние на то, что внушаемость пациента оказывает влияние на «те­рапевтические процессы» пущенные в ход врачом; но последний не должен позволять пациенту овладеть действием этого психи­ческого фактора, так как иначе он становится «неконтролируе­мым и не может быть ни ослаблен, ни усилен». Поэтому очень важно иметь возможность управлять им. По словам Фрейда, «именно это и ничего другого не предлагает научная психотера­пия» (т.е. психоанализ) [Freud, 1953, р. 11].

В дальнейшем Фрейд разработает концепцию контртранс-ференции, определив ее как результат «влияния больного на нео­сознанные чувства врача». Эмоциональные отношения между врачом и больным выступают здесь в их взаимосвязи. В то же время Фрейд подтвердит необходимость для терапевта сокра­тить до минимума контртрансферентные манипуляции путем собственного анализа, предстать как бы чистым зеркалом. Имен­но об этом будет сожалеть Ференци, констатируя в 1928 г. наи­меньшую эффективность психоанализа: «Эмоционально насы­щенные отношения гипносуггестивного типа, существующие

182

между врачом и пациентом, постепенно остывают, чтобы стать чем-то вроде бесконечного ассоциативного опыта, т. е. по сути дела интеллектуальным процессом» [Ferenczi, 1982].



Среди представителей эмпатического направления наиболее приверженным идеям Ференци (даже если сам он не объявлял себя таковым) является, несомненно, Kohut. Более того, он единствен­ный, кто теоретизировал этот поток идей, начиная с собственных инноваций. Мы хотим здесь поговорить о Self-Psychology. Kohut утверждает, что психоаналитику надлежит проявлять к страдаю­щему взрослому те же чувства уважения, восхищения, которыми обычно окружен ребенок в своей семье. Контртрансференция, за которую ратует Фрейд, далеко не всегда нейтрализует врача, он за­ведомо находится на защите интересов больного. Объяснения, да­ваемые больному, играют лишь вспомогательную роль, служат толь­ко дополнительным средством для усиления эмпатических отно­шений. В более подробном анализе Self-Psychology, который мы осуществили с Isabell Stengers, мы показали, что хваленая тактика аналитика использует непрямое внушение, хотя Kohut даже не упот­ребляет слово «внушение». Так что для него внушение (по крайней мере то, что мы считаем его эквивалентом) является не только фак­том, оно отвечает самой основной психической потребности и пред­ставляет аутентичное условие онтогенеза индивидуума [Chertok, Stengers, 1989]. Отметим также, что в отличие от других эмпатис-тов Kohut открыто говорил о гипнозе. В своей последней книге «How Does Analysis Cure?» он действительно говорит, что «реши­тельным шагом в сторону психоанализа явилась не замена гипноза иной терапевтической методикой, а радикальное изменение в пси­хопатологии, которую следует лечить посредством гипноза» [Kohut, 1984, р. 112]. Таким образом, он различает неаналитический гип­ноз и психоаналитический гипноз; этот последний (в отличие от первого) требует глубокого изучения психики.


Каталог: library
library -> Система психологического сопровождения детей группы риска
library -> Ролевая игра в бизнес-курсе английского языка
library -> Культурного и природного наследия имени д. С. Лихачева
library -> Музейная педагогика
library -> Учебно-методический комплекс дисциплины основы журналистики для студентов факультета журналистики
library -> Монолог… или диалог? (Закономерности развития и формирование побуждений детей в семье)
library -> Библиографический обзор Махачкала, 2013 Человек – творец, созидатель культуры
library -> Стандарты и управление проектами


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   23


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница