Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница36/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41

Будущее в прошедшем
В час, когда один день кончается, а другой еще не

настал,

в час, когда время застыло,

найди человека, который тогда и теперь, от начала

времен, управлял твоим телом,

ищи его хотя бы затем, чтобы кто то

отыскал его после, когда ты умрешь.

Георгос Сеферис. Костры святого Иоанна
Дэн смотрел, как Дженни стоит у стойки бара, гораздо дольше, чем требуется, чтобы заказать напитки. Бар только что открылся и был почти пуст, как она и предсказывала, ведь это – «ее пивнушка»: здесь, в северной части Лондона, которой Дэн почти не знал, была ее родная почва, ее мир. Стену за стойкой украшали фотографии с автографами телевизионных и других представителей шоу бизнеса: наилучшие пожелания, шутливые надписи… Неразборчивые подписи, неразличимые таланты. Как то, в Лос Анджелесе, Дженни говорила ему, что бар на самом деле – неофициальное театральное агентство… Здесь по утрам, каждое воскресенье, собираются те, кто, как она, живет в этом районе, но не преуспел, или – преуспел, как она, но считает, что будет выглядеть лучше в глазах других, если порой станет делать вид, что не добился успеха. Тогда Дэну не понравилось то, что она сказала, а теперь не нравилось то, что он увидел в реальности; однако он догадывался, что Дженни выбрала «пивнушку» для встречи отчасти по этой причине.

Человек за стойкой – хозяин, – видимо, знал о ней многое, и теперь она сообщала ему последние новости. Она с улыбкой повернулась, чтобы отойти, бросила последнюю реплику через плечо и вернулась к столику с бокалом и кружкой в руках. Какой то молодой человек в дальнем конце бара внимательно смотрел, как она идет через зал к Дэну. На Дженни по прежнему была одежда, которую она носила в Калифорнии, – джинсовый костюм, туфли без каблуков, вязаная, облегающая голову шапочка из сиреневой, голубой и белой шерсти, лицо не накрашено. Из за всего этого она выглядела не такой умной, чуть простоватой и более спортивной, чем была на самом деле.

Она поставила бокал и кружку на стол – виски для него, полпинты пива «Гиннес» для себя – и села рядом с ним на банкетку.

– Это всего лишь «Гленливет», «Деттола» он не держит.



Дэн улыбнулся – «Деттолом» она прозвала «Лафроэйг»445,

который, как она знала, он любит, хотя он просил просто шотландского виски.

– Ты, кажется, чувствуешь себя здесь как дома.

– Прошу прощения.

Дэн опять улыбнулся; сделал еще одну попытку:

– Я слышал, на студии все в восторге. – Она слегка пожала плечами. – Билл звонил на днях.

– Мне тоже.

– А с новым фильмом? Решено и подписано?

– Не совсем. Дэвид ждет, чтобы благая весть облетела округу. Чтобы выжать из них хоть чуточку побольше. – (Дэвид – ее коммерческий агент.)

– Но ты ведь согласишься? Она не ответила; потом сказала:

– Дэн, не будь таким! Пожалуйста.

– Каким?

– Вот таким «каким?». – И она добавила: – Я ведь тебе не дочь. – Потом: – Да, кстати. – Она наклонилась к плетеной сумке, стоявшей на банкетке рядом с ней, и достала небольшую картонную коробочку. Протянула Дэну, не поднимая на него глаз. – Я подумала, может, тебе будет приятно дать ей это. Не обязательно говорить, что от меня.

Он снял крышку и раздвинул складки папиросной бумаги. Там лежала серебряная цепочка, а на ней, в виде кулона, – черепок из Тсанкави, обрамленный серебряным ободком.

– Спасибо, Дженни! Это и правда приятно.



Она искоса взглянула на кулон или на то, как он его рассматривал.

– Он может и ей принести беду.

– На эту удочку я поддаваться не собираюсь. – Дэн повернулся к ней, поцеловал в висок и снова принялся рассматривать кулон. – И разумеется, я скажу ей, что это – от тебя.

Она произнесла неловко:

– Я, видно, совсем с ума сошла. Очень много таких заказала.

– Он просто прелестный. – Дэн замешкался. – Знаешь, я привез тебе кое что из Египта. Только у меня не хватило смелости это сюда принести.

– А что это?

– Старые бусы. Из захоронений. Тебе они, может, и не понравились бы.

Она пожала плечами:

– Не имеет значения. Я все равно теперь настроена против всяческих украшений.



Он снова закрыл кулон папиросной бумагой.

– Каро он очень понравится. Дженни отпила пива.

– А она все еще?..

– Теперь он заговорил о разводе.

– А она?

– Стучу по дереву.

– А за тебя она рада?

– Она всегда очень любила свою тетку. – Он продолжал – чуть слишком поспешно, чуть слишком легким тоном: – Это позволяет ей двух родителей одним камнем убить. Первое, что она мне заявила: «Я всегда знала, что ты выбрал не ту сестру».



Дженни не улыбнулась. Допрос продолжался. Однако он велся очень осторожно, и на Дэна она не смотрела.

– А твоя бывшая?

– Кажется, она решила, что может все таки не рвать с нами отношений. Поскольку мы оба всегда были совершенно несносными людьми. Как она деликатно нам объяснила.

– А что вы делали в Италии?

– На пару дней останавливались, чтобы повидать младшую дочь Джейн. Она там, во Флоренции, изучает итальянский.

– И чтобы написать мне уведомление об отставке.

– Чтобы объяснить почему, Дженни.

– А я и так поняла. Из той открытки, что ты из Асуана послал. – Она взяла кружку с пивом, но пить не стала. – Жалко, ты не сказал мне, что происходит, до того, как вы уехали.

– Честно, Дженни, я ведь и сам не знал. Ты должна мне поверить.

– Но какое то представление об этом у тебя должно было быть.

– Только – что мне ее очень жаль. Это я и попытался объяснить тебе в письме из Италии.

Последовало долгое молчание. Дженни выпила немного пива и теперь смотрела в противоположный конец зала, на стойку бара. Дэн чувствовал себя ужасно, он ведь пришел сюда с уверенностью, что не допустит такого. Но с первой минуты, с первого взгляда на Дженни, которая уже ждала его… ее одиночество в пустом зале, ее пальто и сумка на банкетке рядом с ней, натянутая улыбка, облегчение, что он все таки пришел, неприязнь и обида… символический поцелуй в щечку, банальный спор по поводу ее настойчивого желания самой заплатить за напитки – «Мы же теперь в Лондоне» – …всякая возможность оставаться естественными исчезла, растворилась в притворной естественности обоих. Дженни заговорила, все еще пристально глядя на стойку бара:

– Каждый день я думаю – что ты делаешь, чем занят? Хотя твердо знаю, какой ты изощренный лгун и подонок.

– Ты же обещала, что мы…

– Просто я хочу тебе об этом сказать.



Он помолчал.

– А я сам иногда думаю – что же я делаю? Если это может служить утешением. – Дэн почувствовал ее взгляд на своем лице, но сам на нее не взглянул. – Когда оба гораздо старше, становится очень трудно. За жизнь оба понадевали на себя столько брони, что теперь непонятно, как ее снять. Так что «подонок» знает, что он теряет в тебе.

– Не пытайся позолотить пилюлю, Дэн.

– Если бы можно было ее позолотить!



Дженни поставила кружку на столик, оперлась спиной о стену и скрестила на груди руки.

– Завтра я домой уезжаю. В Чешир.

– А твои знают?

– Я сделала вид, что ты повел себя как настоящий джентльмен. Бог знает зачем. – Но тут она поморщилась, глядя в стол. – Ты заставляешь меня произносить все те реплики, которые я собиралась вырезать. – Потом: – Я хотела встретиться с тобой здесь только потому, что здесь мне стыдно плакать.

– Ты же знала, что я чувствовал. До отъезда.

Дженни опустила руки на колени, разгладила шов на рукаве.

– Но ты так и не узнал, что чувствовала я. В глубине души. – И вдруг спросила, понизив голос: – А если бы я написала про Тсанкави с самого начала? Все было бы по другому?



Он не ответил. Он тоже пришел на эту встречу, заранее решив заговорить о Тсанкави, как только представится возможность: и повод был прекрасный, когда она показала ему кулон; он же чувствовал себя распоследним трусом, потому что понимал – то, что он молчал об этом, несомненно, окрасило их недолгий разговор по телефону, предшествовавший встрече. Она – в Лондоне; ей просто хочется еще раз с ним повидаться; она не расчувствуется; всего на час, где нибудь на нейтральной территории, в каком нибудь людном месте. Теперь она подняла на него глаза:

– Ты ведь его получил?

– Да, Дженни. Попала в самое яблочко. Куда и метила. – Она опустила глаза, а он добавил очень мягко: – Но так ужасно не вовремя. Мне очень жаль.

– А если бы вовремя?

– Я думаю, тогда, в один непрекрасный день, ты почувствовала бы себя еще несчастнее, чем сейчас.

Она по прежнему рассматривала собственные колени.

– Но мы по крайней мере попробовали бы.

– Дженни, моя дорогая, невозможно опередить жизненный опыт. То, как ты справляешься с жизнью. Открываешь жизнь вместе с кем то того же возраста, что и ты. Кто тоже учится.

– Я уже прошла через все это. С Тимоти.

– Нет. Тебе только кажется, что прошла.

Она с минуту обдумывала сказанное – поспорить в открытую или не стоит.

– Если бы только ты смог понять, что мое дурацкое притворство с этой «оценкой тебя по честному» на самом деле было вовсе не о том, почему я не могу любить тебя. А о том, почему люблю. – Помолчав, она сказала: – Вот эта часть твоего письма была ужасна Больнее всего.

– Ничего дурацкого в этом не было. Была смелость. И проницательность.

– Необычные для актрисы.

– Необычные для любого человека твоего возраста. Тебе трудно будет найти такого, Дженни. Но зато ты знаешь, кого искать.

– Ну, значит, со мной все в порядке.

– Ты же знаешь, я не это имел в виду.

Ее лицо становилось все более и более замкнутым.

– Мне хотелось бы, чтобы ты их вернул.

– Чтобы ты их уничтожила?

– Этот «Третий вклад»… одна мысль о нем заставляет меня краснеть.

– Из за того, что писала честно?

– Будто онанизмом перед камерой занималась.

– А теперь ты рассуждаешь по стариковски.

– Вижу, ты и сейчас веришь, что так оно и было.

– Никогда я так не думал. Но твердо знаю, что никакого значения не имеет, было так или нет.

Она глубоко вздохнула и подняла на него глаза.

– Единственное, что я в реальной жизни сделала, это отказалась еще раз пойти с ними вместе в ресторан. Думаю, они решили, что я ужасно скучная. Англичанка. – Дженни отпила черного пива из кружки, и вдруг ее мысли, как часто бывало, перескочили на другое. – А ты помнишь, как первый раз вернулся сюда?

– Этот шок с годами не слабеет.

– Начинаешь скучать о тех вещах, какие там думал, что презираешь. А тут заново открываешь вещи, которые всегда принимал как нечто само собой разумеющееся. Знаешь, когда я впервые взяла из за двери моей квартиры бутылку молока, я готова была ее расцеловать. – И тут, без всякого перехода, она сказала: – Я тебя никогда не прощу, если ты их кому нибудь когда нибудь покажешь.



Он улыбнулся:

– Ну я мог бы призанять главную идею. Ты ведь сама говорила, что можно.

– Знаю я эти твои игры. Со всеми нами гораздо легче сосуществовать, когда мы становимся лишь образами из твоего прошлого. Я думаю, ты – весьма оригинальное воплощение мужского шовинизма.

– Все писатели такие. Даже писательницы.



Кажется, она собиралась с этим спорить, но вместо этого опять устремила полный неодобрения взгляд в другой конец зала.

– И где же это будет?

– Подозреваю, это будет всегда в одном и том же месте. В размышлениях.

– А сценарий?

– Отдан на машинку.

– Доволен?

– Счастлив был закончить последнюю сцену.

– Как и тут.

– Это неправда.

Наверное, это на всех нас сказывается. Два месяца на это. Два месяца на то. – Она бросила на Дэна осторожный взгляд. – Не думаю, что тебе хватит терпения написать роман. – Он понимал, что она на самом деле имеет в виду под словом «роман», но не знал, как ответить ей, не обидев. – Наверняка опять возьмешься за сценарии – не пройдет и полгода.

– Даже года не дашь?



Она молча покачала головой, но так, что он впервые внимательно вгляделся в ее лицо и взял под столом ее руку.

– Поэтому я и не хотел, чтобы мы встретились.



Она наклонилась вперед, подняла локоть этой руки на стол, другой подперла щеку, внимательно глядя в кружку с пивом. «Пивнушка» постепенно наполнялась людьми, восемь или десять посетителей толпились у стойки.

– Не стану плакать. Это унизительно. – Дженни отобрала свою руку и снова откинулась к стене. – У меня не хватает смелости даже друзьям позвонить. Боюсь завтра домой ехать. Говорить с ними об этом. Притворяться, что это ничего не значит. – Она опять потупилась. – Лучше бы ты оставил мне какую нибудь другую миленькую болезнь. Вполне тривиальную. Вроде сифилиса.

– Лучше, чем что?

– В самолете ко мне прицепился какой то тип. Самолет был битком набит. А он сидел в соседнем кресле.

– И что же?

– Был довольно мил. Очень интересовался искусством. Театром. Какой то босс в торговом банке. Только что развелся. Все мне в подробностях рассказал. Вел себя в высшей степени по дурацки. Предполагается, что мы пообедаем вместе.

– Молодой?

– Чуть за тридцать.

– Он тебе понравился?

– Довольно симпатичный. Забавный. В Нью Йорке был по делам. Рассказывал мне про то, как ему вызвали по телефону девицу, очень дорогую, высший класс. Как они провели всю ночь, просто разговаривая. До постели дело так и не дошло. А она сказала, так очень часто случается.

– А зачем ты мне про это рассказываешь?

– Потому что я не пойду с ним обедать.

– А почему у них не дошло дело до постели?

– Он подумал, что это может быть сговор с целью шантажа. И нечего менять тему разговора.

– Тогда опиши мне симптомы.

В бар явилась группа молодежи – трое мужчин, две девушки; при виде Дженни одна из них округлила глаза и открыла рот; Дженни приветственно подняла руку. Девушка сделала вид, что набирает номер телефона, Дженни кивнула в ответ; потом объяснила Дэну, что они вместе работали в репертуарной труппе, в Бирмингеме. Дженни внимательно наблюдала, как молодежь прошла к столику в противоположном конце бара; потом продолжала, не сводя глаз с этих людей:

– В самолете мне все время хотелось, чтобы ты был рядом. Чтобы сказал, что мне делать. Расспросил, что я чувствую.

– Значит, я и был с тобой рядом.

– Это звучит как одна из реплик в твоих сценариях. Все должно быть так, как должно быть. Не так, как есть на самом деле. – Тут она задала ему совсем наивный вопрос, но именно такую наивность он в ней и любил: – А она то видит это в тебе?



Дэн заметил два три взгляда, исподтишка брошенных в их сторону от столика молодежной группы – на Дженни, разумеется: успех! – и подумал, интересно, их не удивляет, что она так всерьез обсуждает что то, опустив голову к самому столу?

– Ты же знаешь меня в геологическом разрезе, Дженни. А она – в историческом. В результате получается одно и то же.

– А она не возражает, что ты со мной встречаешься?

– Нисколько. Она ведь и сама была очень неплохой актрисой в студенческие годы, когда мы в Оксфорде учились. У тебя с ней гораздо больше общего, чем ты можешь себе представить.

– Кроме тебя.

Это было сказано так мрачно, что Дэну оставалось только улыбнуться… и подумать, что же еще не было у них общим; а кроме того – насколько легче был бы диалог с Дженни, если бы он его сочинил. Он прятал так много совсем недавних воспоминаний о Джейн, прятал уверенность, разрушавшую крохотную надежду, которая, как он знал, все еще втайне теплилась в душе этой девочки, что сидела сейчас рядом с ним; он знал, что вовсе не эта надежда заставила ее искать встречи с ним, она возродилась – против ее первоначального намерения – как только они встретились. Что в гораздо большей степени говорило о ее характере, чем льстило его самолюбию.

– Полагаю, ты ей все обо мне рассказал?

– Все о том, почему я никогда не был тебя достоин.

– Мечтаю, чтобы ты написал сценарий о женщине, которая в гневе убивает мужчину из за его фальшивой порядочности. Я вполне сейчас способна на это.

– Не ты. Актриса, в тебе живущая.

– Вряд ли ты когда нибудь видел во мне кого то другого.

– Меня бы здесь сейчас не было, если бы не видел.

– Ты будто хочешь, чтобы я стала безжалостной тщеславной сучонкой, для которой главное – успех.



Дэн помолчал. Потом заговорил снова:

– Как ты думаешь, почему друзья твоей подружки за тем столиком все время исподтишка поглядывают на нас? – Она не ответила. – Этим молодым людям нравится, как ты смотришься, Дженни. Но еще больше – то, какой ты становишься. Ты обречена стать чем то вроде богини. Даже теперь. Неприкасаемой весталкой девственницей. Какой мечтает быть каждая молодая женщина. Какую мечтает заполучить каждый мужчина. И не важно, что они знают, что ты не девственница. Очень скоро в воображении публики ты станешь особой священной и неприкосновенной. Ты прекрасно знаешь, какова альтернатива. Либо ты поворачиваешься ко всему этому спиной, отказываешься играть роль иконы. Либо принимаешь правила игры и расплачиваешься за последствия.

– Я звоню по телефону в свой последний час, а он стал слишком важной шишкой и не отвечает.

– Мы живем в иной культуре. Ты никогда не станешь Монро. И судьба уже сравняла этот счет446. – Дженни ничего не ответила. – Нельзя иметь и то и другое. Я знаю. Я слишком долго прожил в мире кино.

– Я не хочу отказываться от себя – такой, какая есть.

– Тогда тебе останется только выбрать, весталкой какого из современных стилей ты хочешь быть. И всегда помнить, что ты работаешь в самом прогнившем из современных искусств. Где даже самых лучших «опускают» чуть ли не до того, как они ногу на порог поставить успеют. Где всегда правили и будут править кретины. Где привычная модель отношений – это отношения сутенера и проститутки. Ты все это и сама знаешь. Знаешь все «отчего» и «почему».

– Кажется, ты и вправду прожил в мире кино слишком долго.

– Я только прошу тебя не отказываться от себя – такой, какая есть. Но за это придется расплачиваться.

– Я привыкла принимать прекрасные – четкие и ясные – решения по разным поводам. А ты взял и все безнадежно запутал.

– Это не я. Просто ты взрослеешь.

– Я прекрасно взрослела и без этого, до того, как мы встретились.

– Я не собираюсь играть роль Ловеласа в твоей жизни.

– А это еще кто?

– Соблазнитель в «Клариссе» Ричардсона447.



И наступила тишина, тяжкая, тупиковая, когда просто больше нечего сказать. Дженни оказалась более угрюмой и невосприимчивой, чем Дэн ожидал, точно возвращение домой, в знакомую обстановку позволило ей расслабиться, выплеснуть прочь тот эмоциональный заряд, который она носила в себе все то время, что была в Калифорнии, и теперь за блестящей внешностью, стильной одеждой, профессиональным успехом осталась маленькая, растерянная, сердитая и одинокая Дженни. Однако Дэн знал что происходит с актрисами, когда заканчиваются съемки, и понимал, что ее настроение отчасти объясняется обстоятельствами, за которые он сам ответственности не несет. Но чувствовал он себя совершенно несчастным из за того, что не способен был утешить ее тем единственным способом, который мог сработать. Дженни нарушила молчание, сказав подобающе светским тоном, но потухшим голосом:

– Может, съешь что нибудь?

– А ты? Возьмем сандвичи?

– Я бы взяла с копченой севрюгой, если у них есть. Тут скоро станет совсем полно.

– Еще пива?

Она покачала головой:

– Нет. Только кофе.



Джон фаулз дэниел мартин

Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница