Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница35/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   ...   41
Сука
Дэн спал глубоким сном, когда в дверь постучали. Он откликнулся стоном, не поднимая головы от подушки. Послышалось непонятное ворчание, затем удаляющиеся шаги. Сквозь ставни пробивался первый, холодный свет дня. Несколько мгновений, еще не совсем проснувшись, он не мог вспомнить, где находится; лежал, пытаясь в своем сознании совместить эту комнату со спальней в Торнкуме, продираясь сквозь привычную путаницу не признающего последовательности сна и логически последовательной реальности. Потом вдруг осознал, что на нем нет пижамы. И вспомнил. И все же несколько мгновений он лежал не двигаясь, зная, что стоит только повернуться, протянуть руку… Что то такое ему снилось, что вымыло тревогу из его души: в этой разделенной обоими неподвижности, тишине, в свете зари он обязательно обретет ее снова. Он протянул руку. И рука ощутила лишь грубую простыню, а не теплую и нежную кожу женщины. Дэн поспешно повернулся и, полностью проснувшись, привстал на локте.

Рядом никого не было: вмятина на подушке, одеяла аккуратно расправлены. И пальто ее исчезло со стула. Он подумал было, что Джейн тихонько вышла на минутку – в ванную, но провел рукой по постели, где она лежала ночью: простыни остыли, она не могла только что уйти. Дэн молча смотрел на опустевшую постель, потом перевел глаза на закрытую дверь. Воздух холодил плечи, но в душе царил еще больший холод. Надо было убедить себя, что она поступила так из за странного почтения к условностям, но разум подсказывал иные объяснения. Любовь, да и простой такт или привязанность не позволили бы ей оставить его просыпаться вот так, в одиночестве. Она хотела дать ему понять что то другое и сделала это с предельной жестокостью. Будто хотела заставить его поверить, что он просто вообразил себе прошедшую ночь. Но подушка все еще хранила легкий запах ее духов.

Он встал с постели и накинул привезенный с собою плащ. В коридоре у двери стояло ведро с горячей водой, в холодный воздух поднимался парок. У комнаты Джейн никого не было. Дэн пересек коридор и постучал, потом открыл дверь. Упакованная сумка стояла у кровати, в ногах аккуратно лежало пальто, но в комнате никого не было. Он вернулся в свой номер и раскрыл ставни. И это явилось новым потрясением. Туман рассеялся, как и было предсказано, правда, вершины холмов, окружавших долину, едва начинали высвобождаться из под серого полога туч. Однако этого он почти не замечал.

Сама долина, протянувшаяся перед ним мили на две или чуть больше, выглядела совершенно необычайно: бесконечная вереница руин, там и сям – отдельные кучи обломков, словно город, погубленный каким то древним ядерным взрывом, а потом еще полузасыпанный песком. У горизонта, на западе, над долиной поднимались грозные квадратные башни. Развалины, ее испещрявшие, были густого серого цвета, местами оттененного желтовато коричневым и охряным. Нигде не видно было ни дома, ни дерева, ни человеческой фигуры. Невозможно поверить, что ночь могла прятать так много, могла скрывать такой уникальный пейзаж, такой замораживающе безнадежный, такой нескончаемый и статичный; он явился глазам столь неожиданным, далеким отовсюду, несравнимым в своей беспредельной опустошенности ни с Геркуланумом436, ни с Помпеями437, ни с другими древними городами, какие приходилось Дэну видеть. В первый момент его реакция была чисто профессиональной: он поразился, что эта незабываемая картина никогда не была использована ни одним из создателей фильмов, не стала общей частью зрительной памяти каждого образованного человека. Дэн посмотрел, нет ли Джейн где нибудь рядом с гостиницей, но так ее и не увидел. Земля вокруг оставалась совершенно безжизненной.

Он отправился в ванную, вымылся и побрился; вернулся к себе, оделся. Исчезновение Джейн представлялось все более непростительным, негуманным… неужели нельзя было разделить хотя бы это первое впечатление от вида за окном! Он пошел в большую комнату с печью. Джейн сидела за столиком, за которым они накануне ужинали; перед ней стоял медный кофейник. В комнате больше никого не было. Она улыбнулась ему, когда на миг он остановился у дверей, и не отводила глаз, пока он шел к столику через всю комнату. У стола он опять остановился, стараясь прочесть выражение ее лица. Но Джейн успела прочесть выражение его лица, и теперь глаза ее просили прощения.

– Я рано проснулась. Не могла больше спать.

– И давно ты встала?

– Час назад.



Он сел, ожидая какого то жеста, прикосновения руки… Но она взяла кофейник и налила ему кофе, словно банальный домашний жест мог скрыть от глаз реальность. Это было настолько неожиданно, что он поддался на уловку:

– Жалко, ты меня не разбудила. Она улыбнулась:

– Ты так сладко спал.

Улыбка была еще нелепей, еще невыносимей; Джейн улыбалась так, словно она – хозяйка положения, жена, долгие годы спавшая рядом с ним. Она подвинула к нему сахарницу, но он поймал ее руку прежде, чем она успела ее убрать.

– Джейн?



Как в Ком Омбо, она посмотрела вниз, на их соединенные руки. Не ответила на пожатие, но это было сделано как бы нормально, как просьба, не как утверждение чего то. Потом подняла глаза и встретила его взгляд, подтверждая его впечатление. В них было признание: эта ночь не забыта, она существует; но больше ничего они ему не сказали. Дэн заговорил снова:

– Что произошло?

– Ничего.

Он сильнее сжал ее ладонь, но теперь ее рука лежала на столе словно неживая.

– Ничего?



Джейн снова посмотрела на их соединенные руки, на миг сжала его пальцы, потом высвободила свои.

– Да нет, разумеется, что то произошло.



Дэн затаил дыхание, понимая, что настроение, охватившее его при первых проблесках утра, разбито вдребезги, и уставился в чашку с кофе.

– Зачем тебе понадобилось встать?

– Может, надо было порепетировать?

– Порепетировать – что?

– Возвращение к реальности. В Рим. – Она опять посмотрела ему прямо в глаза. – После самой нежной из грез, Дэн.

Его охватило возмущение, в частности и потому, что она могла теперь смотреть ему в глаза так же открыто, как открылась ему этой ночью; это было возмущение человека машиной, которая отказывается работать, хотя он скрупулезно выполнил все инструкции по ее запуску. Он припомнил все свои доводы, все уговоры, словесные и телесные, и вдруг заподозрил – объективных оснований было достаточно, – что имеет дело уже не с психологией, а с патологией, с неизлечимой, доведенной до предела зашоренностью. Она, видимо, еще до самого акта решила, как поступит: отдастся, чтобы доказать, что не может. Дэн чувствовал, что вот вот сорвется, устроит скандал или разрыдается; но ему было ясно, что никакие уговоры больше не помогут. Возможно, она и сделала то, что сделала, чтобы он понял это; и вела себя сейчас так, чтобы это доказать. Мы же взрослые, цивилизованные люди… но Дэн чувствовал, что сейчас ему потребовались бы миллионы лет, чтобы стать взрослым и цивилизованным. Он не отрывал глаз от скатерти.

– Зачем ты ночью говорила мне о Тарквинии?

– Пыталась снова почувствовать к тебе то, что чувствовала тогда. Когда еще была цельным существом. – Он молчал, и она тихо спросила: – Ты в окно утром смотрел?

– Да.

– Это – как я. Поэтому не могу. Ради тебя.

Он молчал, сдерживаясь. И вдруг взорвался:

– Господи, и ты еще говорила о словаре отчаяния! – Джейн опустила голову, а он с горечью продолжал: – Вот что знаменует это проклятое кольцо у тебя на пальце. Узы вечного брака с самой собой. Неумирающую любовь к собственным ошибкам.



Из кухни вышел старик с ведром растопки для печи, за ним следовал повар, жестом спросивший, не хотят ли они еще кофе. Дэн отрицательно мотнул головой, потом одним глотком осушил свою чашку: горькую чашу до дна. Старик и повар подошли к печке, старший араб принялся выгребать золу, молодой стоял и смотрел. Они заговорили по арабски, похоже, что то про печь. Дэн и Джейн сидели молча, ожидая, пока те уйдут; Джейн не поднимала головы. Но когда огонь в печи разгорелся, арабы уселись перед ней на деревянных стульях.

Джейн спросила упавшим голосом:

– Выпьешь еще кофе?

– Нет. Кофе отвратительный.

Она проглотила эту отповедь и опять – тем же упавшим голосом – спросила:

– Можно, мы пойдем погуляем?



Дэн помешкал.

– Может и можно.

– Схожу за пальто.

Он подождал, пока она скрылась в коридоре, и только тогда встал из за стола; придя к себе, подождал, пока не услышал, что она вернулась в столовую, и пошел туда же. Ему удалось объяснить двум арабам, указывая на часы у себя на руке, что им следует сказать Лабибу – он и Джейн вернутся через час. Лабиб ж появлялся. Они вышли за дверь.

В утреннем свете вдали виднелись финиковые пальмы современного оазиса и несколько плоских крыш, но впечатление было такое, что современный город отступил, отошел подальше и прячется от древнего собрата. Безжизненность ландшафта ужасала, никакими силами нельзя было бы ни приноровиться к ней, ни ослабить. Время от времени из развалин молча поднималась какая то птица, похожая на жаворонка, и летела над песками прочь от Дэна и Джейн; больше здесь не было ни одного живого существа. Вернулся ветер, влажный холод пронизывал так же, как накануне, и приходилось шагать очень быстро, чтобы не замерзнуть. У Дэна было отвердевшее, мрачное лицо, на Джейн он не смотрел. Когда они вышли из гостиницы, она указала в сторону самых массивных развалин.

– Я думаю, это и есть храм Ваала438.

– Пожалуй.

Они направились к храму; Дэн чувствовал, что Джейн хочет заговорить, и уже приготовился резко прервать ее на полуслове или возобновить отповедь. Но она, видимо, поняла, что говорить больше не о чем: сама напросилась, придется терпеть.

По правде говоря, даже в более удачное время их безмолвие вполне соответствовало бы обстановке.

Широкая равнина, руины без конца и края служили неопровержимым комментарием к самим себе и к тому, что пролегло между двумя молчащими. Когда Джейн с Дэном приблизились к квадратному пространству, огражденному осыпающимися стенами храма, оттуда поднялась стая черных птиц; по иронии судьбы, это были тотемные птицы Дэна; здесь, видимо, гнездилась целая их колония; и на этот раз он увидел их такими, как видят их все остальные представители рода человеческого, какими всегда видел их Эдгар Аллан По: сегодня они стали для Дэна не символом свободы и жизнестойкости, а вестниками беды и смерти. Зато у Джейн появился повод нарушить молчание:

– Что это за птицы, Дэн?

– Вороны.

Его тон запрещал дальнейшие расспросы. Они подошли к храму и вошли внутрь. Храм был массивным, больше напоминал египетские, а не римские храмы, здесь до сих пор витал дух жестокой плотской ереси. Дэн, как только они вошли, дал понять, что ему здесь скучно и неприятно. Стоял, задрав голову, наблюдая за воронами, кружившими над ними; вороны каркали, иногда издавали странные звуки, похожие на стук сухих костей друг о друга, на треск палки, бегущей по прутьям решетки; Джейн отошла и бродила поодаль, на минуту предоставленная самой себе. Он остановился сбоку от входа, укрываясь от ветра, ждал ее возвращения.

– Ну, все?



Она кивнула, и он повернул к выходу, как человек, которого заставили напрасно ждать. Пошли назад, через самый центр древнего города, прошли под триумфальной аркой, вдоль колоннады, мимо унылых пилонов из асуанского гранита, и подошли к театру, на удивление хорошо сохранившемуся, но отчего то, как и весь этот город, холодному и мертвому; потом миновали древний форум, пересекли угрюмую равнину: остатки стен, курганы разрушенных зданий; и вот невдалеке – лагерь Диоклетиана439. В театре и у форума они обменялись несколькими словами – краткими, типично туристскими замечаниями, до боли искусственными и нарочитыми; но здесь ими снова овладело безмолвие.

Они смотрели и не видели того, на что смотрят. Оба понимали это. Путешествие их продлилось слишком долго – на целый роковой день дольше, чем надо; все их былые реальности, все устремления лежали в руинах, как этот город. Их отношения свелись к тому, что представители разных полов никогда не могут ни понять, ни простить друг другу. Теперь они шагали без цели, словно совершая идиотскую оздоровительную прогулку, единственным оправданием которой служило то, что не надо было притворяться перед чужими людьми. Джейн выглядела изможденной и осунувшейся, лицо ее стало таким же мрачным, как У Дэна. Он чувствовал, что его надежда на то, что судьба ее (и его собственная) может измениться, рухнула, повержена во прах ее непримиримостью, утекла в трещину, расколовшую душу и психику Джейн. Они не обладали свободой воли: здесь, в этом злосчастном, Богом забытом месте они вернулись назад, к начала когда не могли коснуться друг друга, не могли говорить, не могли взглянуть друг другу в глаза; только теперь все стало еще хуже.

Даже Пальмира и та стояла между ними, безжалостно отделяя их друг от друга, потому что они смотрели на нее с противоположных точек зрения. Для него она была символом того, во что он превратил свою жизнь; для Джейн – во что жизнь превратила ее. Точнее говоря, это был символ того, как он видел свою жизнь в самые тяжкие моменты депрессии и самообвинений; в то время как Джейн усматривала в этом символе, как в свое время в религии, нечто более глубокое, хотя ему это ее видение представлялось просто ослиной иррациональностью, чуть ли не снобизмом, слишком похожим на некоторые интеллектуальные формы католицизма.

В глубине души она считала его неисправимо поверхностным, непосвященным, неспособным достаточно глубоко смотреть на вещи. Он, разумеется, мог использовать пейзажи последних суток как иллюстрацию, как притчу, но они все равно оставались для него чем то сугубо внешним, тогда как у нее они жили глубоко внутри… да еще эти ее малопонятные слова о неспособности любить, словно она говорила на невероятном чужом наречии, на здешнем арабском. Скорее всего, где то в потаенных глубинах ее существа, она просто хочет, чтобы так было.

Подстрекаемый уязвленным самолюбием, Дэн возмущался узостью ее видения, узостью кабинетно интеллектуального видения вообще. В видении этом недостает горизонтального пространства, оно сплошь вертикально, ограничено стремлением проникнуть в предполагаемую внутреннюю суть, глубинную тайну – в человеческую душу, в Абсолют… кожный покров и здравый смысл его не интересуют; ему несвойственны самоирония, компромисс, терпимость, уступчивость, будто эти качества не могут быть частью целого, частью истины, оттого что они так нередко встречаются, так всеобщи и необходимы… потому и сводятся всего навсего к таким эпифеноменам440 более элитной реальности, как минуты физической близости в ночной тьме. Дэн возлагал вину на Энтони и все, что он в себе воплощал, – на оксфордство… и чувствовал все возрастающий гнев на Джейн, на ее сверхзаумную, сверхусложненную систему ценностей, внутри которой она оказалась замурована. Монастырь – вот что ей нужно. Атмосфера замкнутости, мазохизм, самопогруженность под маской самоотречения, сомнительной ценности мистический брак с изображениями Христа… Он испытывал ко всему этому глубочайшее отвращение.

Они оказались на разных человеческих полюсах, навечно непримиримые.

Несколько сотен ярдов они прошли молча и теперь, в самом конце долины, почти приблизились к лагерю Диоклетиана. Дэн чувствовал, что каменеет от злости. Джейн ведет себя как вывернутая наизнанку Федра, королева трагедии. К тому же он с сардонической мрачностью ощущал, что вся его жизнь вела именно сюда, к этой кульминационной точке, к этому фокусу… и все, что из этого вышло, – ложный пафос, вульгарная сентиментальность. Акт милосердия, пощечина мужскому самолюбию, один ночной перетрах; точно так же и его профессиональный «успех» пришел к нему в мире, обратившемся в руины в бесплодной пустыне, как только он – Дэн – сумел этого успеха достичь. И даже та, первоначальная судьба, что выпала ему на долю, была навязана ею. Он проклинал тот день, тот вечер в Торнкуме, когда впервые предложил Джейн поехать: сам напросился, вернул прежний стереотип, былое обреченное на провал стремление создать обреченную на провал ситуацию.

И тут случилось то, чего он никак не мог предвидеть, не мог и вообразить.

Уже совсем вблизи лагеря они заметили справа развалины храма, примерно ярдах в сорока от них. От здания осталась всего лишь груда обломков. Огромные обтесанные глыбы, основания дорических колонн, фрагменты резных карнизов и капителей, лиственный орнамент на камнях, расколотые волюты лежали тяжкой массой там, где, вероятно, и были свалены каким нибудь землетрясением много веков назад. Но над песком, откуда то из развалин, сочился к ним тихий жалобный звук: голос несчастья из глубин земного существования. Оба они невольно остановились, пораженные; потом Дэн, чуть ли не с раздражением, словно такое отвлечение внимания было для него сейчас оскорбительно, прошел туда, откуда доносился плач. Остановившись у первых камней, откатившихся от основной груды, он увидел, в чем дело.

Два мышастых щенка стояли у входа в темную щель среди нагромождения карнизов и обломков колонн, усеявших основание храма. Щенки были совсем маленькие, явно только начинающие ходить, слишком маленькие, чтобы знать страх: они Уставились на Дэна из своей норы и даже не попытались спрятаться, когда он сделал пару шагов по направлению к ним. Правда, скулить они перестали. Дэн оглянулся на Джейн. Она остановилась в нескольких футах позади него, чуть сбоку. Она тоже рассматривала щенков, засунув руки в карманы; казалось, ей неприятно стоять слишком близко к нему. Он сказал:

– Последние обитатели Пальмиры.



Джейн кивком указала куда то налево от груды обломков и глухо произнесла:

– Там их мать стоит.



Дэн глянул в ту сторону. Ярдах в шестидесяти от них появилась грязная, серая с черным сука неопределенной породы; она молча следила за ними издали. Потом сделала несколько прыжков прочь и снова остановилась. Сука была ростом со среднюю борзую, тощая до предела, ребра торчали над вспухшими сосками, и выглядела она одновременно запуганной и злобной.

Глядя на щенков, Дэн сказал:

– Близко лучше не подходить.



Джейн не ответила.

Он оглянулся. Она повернулась к нему спиной, словно ей наскучило, и медленно шла по песку назад к дорожке, с которой они сошли. Он нагнал ее и пошел рядом.

– Вот бедняги.



Джейн качнула головой, тень улыбки мелькнула на губах, будто она хотела показать, что, несмотря на все происшедшее, не отказывается участвовать в этой небольшой сцене. Но голову она больше не поднимала, руки по прежнему были засунуты глубоко в карманы пальто, а шла она так, словно готова каждую минуту остановиться, словно каждый ее шаг – последний. Дэн коснулся ее руки.

– Джейн?



Но она покачала головой: ничего не случилось. Они прошли еще несколько шагов. На этот раз он крепко взял ее за руку повыше локтя, заставив остановиться.

– Джейн!



Она опять покачала головой, будто отгоняя его. Но он взглянул на ее склоненное лицо и обнял за плечи. С минуту они стояли так, потом она медленно повернулась и уткнулась лицом ему в грудь. Это настолько не соответствовало его настроению, что он по глупому опешил. Другая его рука чуть ли не боязливо погладила Джейн по спине. Он взглянул через усыпанное песком пространство туда, где стояла собака. Сука наконец то решилась повести себя нормально, по собачьи: она подняла морду, принюхиваясь. Дэн наклонился к Джейн.

– Скажи мне, что с тобой?



Но единственным ответом был ее судорожный вздох. Она по прежнему стояла, держа руки в карманах, ничего не желая, ничего не давая, способная только плакать. Он обнял ее крепче, поцеловал в голову, но не пытался унять рыдания Она сдерживалась изо всех сил, и рыдания вырывались с трудом, как у ребенка. Ему вдруг пришло в голову, неизвестно почему, что боги порой принимают странные обличья, выбирают странное время и еще более странную погоду, чтобы явить истину; и он понял, что все, что он передумал и перечувствовал за последние три четверти часа, – всего лишь песок, прах.

За всеми ее грехами, ложными догмами, одержимостью, уклончивостью крылось, как крылось и прежде, глубокое и вовсе не интеллектуальное чувство естественной ориентации, подобное тому расплывчатому понятию, какое марксисты именуют совокупностью, целостным осознанием сути и феномена одновременно… загадочное чувство, которое он всегда воспринимал как ощущение того, что правильно. Но он воспринимал это чувство как нечто статичное и неизменное, возможно даже, осознанное, хотя и скрытое; на самом же деле оно всегда было живым, подвижным, меняющимся и трепещущим, даже способным резко изменить направление, как магнитная стрелка… оно так легко может быть искажено, отброшено за пределы истины воздействием ума, эмоций, обстоятельств, среды. И оно вовсе не означает, что Джейн способна смотреть глубже. В каком то смысле это чувство должно ограничивать и затуманивать рациональное видение, провоцируя бесчисленные погрешности фактического выбора. Если следовать его подсказке, оно неминуемо приводит к конфликту с природой, с наименее тяжкими сторонами общественной жизни; а если противиться – порождает тревогу, шизофрению. Джейн просто чувствует глубже и постоянно теряется при необходимости сознательно выбрать путь, потому что в глубине ее подсознания живет неумолимое ощущение того, какой путь правилен. Человечество может полагать, что существуют два полюса; однако в географическом пространстве человеческого мозга, целостного человеческого «я» существует лишь один полюс, как моральный, так и магнитный, пусть даже расположен он в такой далекой арктической области, где никакой реальный мозг существовать не может.

Порыв ветра тряхнул сухой куст чертополоха, стоявший между ними и собакой, и, будто ветер принес с собой более сильный запах, сука как то боком отскочила еще ярдов на двадцать назад, но снова остановилась, следя за людьми: двое двуногих превратились в одно, застыли в какой нибудь сотне ярдов от нее. Наконец Джейн смогла выговорить:

– О, Дэн!



Он снова поцеловал ее в голову.

– Это пройдет. Пройдет.



Она все еще прятала лицо у него на груди, долго молчала. Потом снова послышался судорожный вздох, теперь, похоже, от отвращения к себе.

– Ты должен меня просто возненавидеть.

– Это тоже был бы симптом.

– Не понимаю, как ты меня терпишь.

– Ты меня смешишь.

– Как последняя невротичка.

– Не представляю, что говорит тебе это место. Что оно на самом деле для тебя означает.

– Оно вызывает такое чувство безнадежности. И эти щенята.



Дэн крепче прижал ее к себе.

– Тогда зачем ты бежишь от тепла? – Она покачала головой, не поднимая лица, мол, она сама не знает. – Это все наш идиотский одномерный век, Джейн. Все узурпировано светом дня… все наши инстинкты, все, чего мы сами в себе не понимаем. А ведь в нас столько же животного, сколько в этом несчастном создании, что сейчас наблюдает за нами. – Он теснее прижал ее голову к своей груди. – Сегодня ночью было так по настоящему. Потом. Когда я просто обнял тебя. Когда ты просто была рядом.



Джейн шевельнулась, подняла руку к лицу. В последний раз тихонько всхлипнула. Дэн спросил:

– А ты разве чувствовала не то же самое?

– Конечно.

– Тогда почему сбежала?

– Потому что почувствовала, что совершила что то ужасное. Не понимала ни где я, ни кто мы. Ни как такое могло случиться. – Она вздохнула. – Сумасшествие какое то. Слепота. Неспособность видеть реальную ситуацию.

– Кроме той, какую только что ощущала.



Джейн чуть отстранилась, хотя лицо ее по прежнему пряталось на его груди, а он по прежнему ее обнимал; она как бы все еще его отвергала… а может быть, теперь уже не его, а любые его утешения.

Она опять вздохнула, но вздох был более банальным – извиняющимся:

– Я, кажется, забыла взять платок.



Дэн отпустил ее и сделал самый старый мужской жест на свете. Она не поднимала на него глаз, однако минуту спустя повернула голову и через плечо глянула назад, на собаку.

– Почему она вот так бросила своих щенят?

– А почему ты всегда спешишь с выводами? – Он взял ее за плечи и повернул в ту сторону, где все еще стояла сука; потом снова прижал к себе и сказал ей на ухо: – Дело не в том, что она не любит своих щенков, Джейн. Это хорошо известная уловка. Биологи называют это отвлекающим поведением. Птицы тоже так себя ведут. Мать предлагает сделку. Мы можем погнаться за ней, даже убить, если не тронем ее малышей. Потому она и стоит там, где ее не достать из ружья. Чтобы отвлечь от норы.

Джейн смотрела на собаку с трогательным любопытством, словно маленькая девочка, впервые столкнувшаяся с миром взрослых, где царит разум и где не плачут.

– А я думала, она просто испугалась.

– Если бы она просто испугалась, она повела бы себя как ты. Бросилась бы прочь сломя голову.

Они наблюдали за собакой, собака – за ними. Джейн медленно проговорила:

– Мне не надо было отказываться от католичества.

– Прежде всего тебе не надо было его принимать.

– Церковь предназначена для таких людей, как я.

– Для тех, кто не верит в любовь?

– Для тех, кто так ее страшится.



Собака сделала круг, потом исчезла за грудой обломков.

– Она вернется?

– Конечно. Как только мы уйдем.

Джейн глубоко вздохнула, словно не в силах принять столь простое и оптимистическое обещание, и некоторое время не поднимала глаз от земли. Потом ее рука поднялась и легла на его ладонь, все еще лежавшую у нее на плече.

– Дэн, мне нужно остаться здесь одной на минутку. Иди вперед, ладно? Я тебя догоню.



Его встревожило и смущение, звучавшее в ее голосе, и сама просьба.

– А что случилось?

– Я хочу сделать кое что. Побыть одна. Это не займет много времени.

– Не подходи к щенкам. Она может…

– Я знаю.

Он попытался прочесть выражение ее лица, заглянув сбоку, но профиль ее ничего ему не сказал. Он сжал на миг ее плечи и медленно зашагал назад, в сторону еле видной отсюда гостиницы. Его одолевало любопытство, а вместе с ним странное смущение; но вот, пройдя шагов тридцать сорок, он не выдержал – оглянулся. И был поражен: Джейн сидела на песке, спиной к нему, опираясь на одну руку и подогнув ноги; опустив низко голову, она рассматривала что то перед собой. Дэн остановился в беспредельном удивлении; подумал – может, она молится, но стесняется встать на колени как надо, боясь, вдруг он обернется и увидит.

Ему никогда не забыть этого необыкновенного, прямо таки сюрреалистического зрелища: пронзительный ветер теребит меховой воротник ее пальто и уголок головного платка; опустошение и руины кругом, обступившие долину холмы с угрюмыми сторожевыми башнями на вершинах, безмолвная спина Джейн, сидящей словно перед невидимой скатертью, расстеленной для пикника; и странное эхо – отзвук Тсанкави, там, на другом краю света, и Дженни, собирающая черепки в селении индейцев пуэбло. Но поза Дженни не была застывшей, она была хотя бы рационально объяснима. А Джейн казалась прикованной к месту. Это походило на в высшей степени эксцентричный рекламный кадр, из тех, что производят гораздо большее впечатление, чем сам фильм, в котором этот кадр появляется лишь мельком.

Он очень медленно прошел еще с дюжину шагов и снова оглянулся. Джейн уже поднялась на ноги и шла к нему. Он ждал, пытаясь по ее лицу отгадать, чем она занималась. Но лицо ее ничего не выражало, пока она не подошла совсем близко; тут она состроила гримаску и остановилась.

– Мои глаза выглядят хуже некуда? Он пожал плечами и улыбнулся:

– Ветер.

Подходя к нему, она вытянула в его сторону руку, как бы побуждая идти дальше. А он ждал объяснений, как общих, так и конкретных: что она там делала, какое решение приняла, к чему они оба в результате пришли? Но все ограничилось ее рукой. Они прошли рука об руку шагов пятнадцать – двадцать в полном молчании, потом она сжала его пальцы:

– Расскажи мне об отвлекающем поведении.

– Вот тебе идеальный пример. Ее рука снова сжала его пальцы.

– Говори о чем угодно, Дэн. Только не обо мне.


Через полчаса, в гостинице, когда они снова сидели за кофе, Дэн нисколько не лучше знал, что происходит в душе у Джейн. На обратном пути они в конце концов немного поговорили о Пальмире, о том, чего не успели друг другу о ней сказать. Типично туристская беседа старых друзей – ведь они вместе учились в Оксфорде… во всяком случае, так это представлялось ему, приведенному в замешательство неразрешимой загадкой: фигура Джейн, сидящей на песке, эмоциональный взрыв, предшествовавший этому… а как быстро потом она пришла в себя! Как будто, пока она там сидела, она приняла новое, вполне ординарное решение – больше не досаждать ему «как последняя невротичка». Однако она больше не делала попыток установить между ними ту ужасающую дистанцию, что опустошила сегодняшнее утро: они как бы вернулись назад, к тем отношениям, какие установились на Ниле, к тесному товариществу. Лабиб и другие двое мужчин были здесь же, в столовой, так что нужно было играть роль; но Джейн, казалось, ушла в себя настолько, что не нуждалась в этом. Он чувствовал, как трепещет в ней та магнитная стрелка, и ему хватило ума не допытываться, куда она теперь указывает.

Это состояние длилось и тогда, когда Лабиб повез их по окрестностям. Сначала – в захудалый крохотный оазис, где находился музей; он вернулся к машине, как только передал их в руки гида, который должен был сопровождать их все утро. Иссохший старик в изношенном костюме, гид говорил на беглом, хоть и старомодном французском языке. Он знал свое дело, даже слегка иронизировал над тем, что говорил, и они вполне разделяли его настроение, осматривая бесчисленные каменные головы, которые древние жители Пальмиры так любили водружать на своих могилах: стена за стеной были уставлены сомкнутыми рядами голов, странно самодовольных и каких то викторианских; множество вдов знатных римских граждан в самых парадных своих украшениях, множество серьезного вида джентльменов, похожих одновременно на Катона441 и мистера Гладстона442. Дэн наблюдал, как к Джейн возвращается ее «египетская» манера поведения, ее явно развлекали некоторые комментарии гида, и она охотно откликалась.

Un beau visage d'entrepot, n'est ce pas, madame?443 Вполне ординарное, вечное, довольно приятное лицо торгового агента.

Потом их повели к глинобитной хижине вблизи древних развалин, и вдруг – еще один странный миг – они очутились в помещении, гораздо больше напоминающем раздевалку футбольной команды, чем что либо другое: дурно пахнущий пар, крючки с одеждой на стенах, мужчины, закутанные в полотенца, смех. Спустились по ослизлым ступеням в какое то подполье, к совершенно необычайному водоему, наполненному чем то вроде бледно зеленого супа; это оказался один из горячих серных источников, которые поначалу и привлекли сюда римлян. Еще с дюжину мужчин в белых трусах – их обнаженные, кофейного цвета торсы блестели от влаги – стояли в воде, от которой поднимались клубы пара. Некоторые улыбались двум иностранцам, другие поворачивались спиной. В современной Сирии, оказывается, все еще оставались сибариты, хоть и в подполье.

У Дэна потом остались весьма смутные воспоминания об этих двух трех часах. Он с радостью отказался бы от этой экскурсии. Но оказалось, что теперь Джейн не хочет ее пропустить: к ней, видимо, вернулось обывательское стремление сполна получить все то, за что заплачено. Какой то атавистический инстинкт мешал Дэну прояснить создавшуюся неопределенность; вероятно, он все еще оставался жертвой любви к утратам; во всяком случае, он испытывал тайное удовольствие от возможности продлить эту неопределенность еще на несколько часов. Теперь не Джейн с ним, а он сам избегал встречаться с ней глазами. В машине она дважды брала его за руку, но, как это было в Крак де Шевалье, лишь для того, чтобы успокоить, призвать к терпению. Как будто его поддразнивали, заставляя ждать приезда в Бейрут для окончательного объяснения. Будто и ее слез не было, как не было прошлой ночи.

Наконец их привезли в долину меж холмов, дальше к востоку и выше руин, на древнее городское кладбище. Они посетили башенную гробницу, что то вроде четырехэтажного колумбария, только там стояли не урны, а каменные саркофаги. Даже здесь, сказал им гид, восторжествовало умение римлян делать дела: лучшие места для могил шли с большой выгодой, продавались и покупались, как современные квартиры. Он повел их и в похожие на лабиринт катакомбы, где места для захоронений шли по особенно высокой цене, поскольку катакомбы имели «центральное отопление»: совсем вблизи от поверхности здесь проходили серные ключи. Джейн перевела старику то, что Дэн сказал о Форест Лоун в Калифорнии. Старый араб сощурил глаза в морщинистых, как у черепахи, веках:

– Plus сa change…444 – ничего нового о человеческой глупости сказать ему они не могли.



Вскоре после полудня – старика гида к тому времени успели вернуть в музей – они выбрались из руин Пальмиры на дорогу, чтобы совершить долгий путь обратно в Ливан; Лабиб снова разглагольствовал о глупости сирийцев, неспособных использовать эти места с большей выгодой… Построить хорошие дороги, хорошие отели, казино, аэродром. Когда он умолк, Джейн с Дэном рискнули обменяться взглядами: им лучше судить. Дэн, к этому времени примирившийся с тем, что его оставляют в неведении, взял руку Джейн в свою и стал большим пальцем осторожно поглаживать костяшки ее пальцев. А у него ведь хватало времени за вторым завтраком или в тех случаях, когда она снимала перчатки… Но даже самые наблюдательные мужчины порой бывают удивительно слепы. Дэн поспешно глянул на ее руку. Розоватая вмятинка на безымянном пальце была еще видна, но золотого обручального кольца на нем не было.

Он посмотрел на Джейн чуть ли не с упреком. Она рассматривала свою лишенную кольца руку, а он видел ее сидящей там, в пустыне, устремившей взгляд на укрытый от чужих взоров клочок земли. Сейчас ее лицо выражало и самоосуждение, и робость, будто она была не вполне уверена, ее ли это рука. Но когда она подняла глаза и встретила его взгляд – правда, всего лишь на краткий миг, – он понял, что ответ ему дан и решение принято. Джейн отвернулась и стала смотреть в боковое стекло, а он – в ветровое, но он не выпускал руки Джейн, а она ее и не отнимала. Почти полминуты прошло, пока она заговорила:

– Ты думаешь, ее убьют? Дэн крепче сжал ее руку.

– Не сразу.


Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   31   32   33   34   35   36   37   38   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница