Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница33/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   ...   41

В молчанье других голосов
В этот вечер – последний вечер на корабле – у них не выдалось больше ни минуты, чтобы побыть вдвоем. Те несколько минут, что Джейн переодевалась, Дэн провел у себя в каюте, перечитывая неоконченное письмо к Дженни. Он писал его, стараясь ее развлечь, приуменьшая удовольствия, преувеличивая скуку путешествия… давая понять, что тут завидовать нечему. Даже на этом уровне письмо не было честным; кроме того, о Джейн он вообще писал не много, да и в этом немногом она выглядела как новейшей формации социалистка из уютной гостиной, постепенно обучающаяся реальной жизни; совсем ничего не писал он о том, что творится у него в душе, об истинных чувствах, о своем восприятии происходящего; письмо было не чем иным, как паутиной лжи, сплетенной из умолчаний, дешевенькой пылью в глаза, отвратительным плацебо406, оскорблением ее стараний писать откровенно и честно. Он скомкал странички, открыл окно и разжал пальцы, дав бумажному шарику слететь на несколько футов вниз, в спокойные воды Нила. Шарик лениво поплыл прочь, исчез из вида. Дэн достал открытку с пейзажем острова Китченера, купленную в отеле, и написал: «Пусть он живет рядом с Нью Мексико, Дженни. Я влюбился в этот остров снова и по уши. Вода, тишина, листья, покой, вневременье – слишком хорошо для съемок. К счастью, истинную его суть не передать ни в каком фильме. Если бы у этой прекрасной и благородной реки было одно – главное – место… Все это помогло моему сценарию гораздо больше, чем я сам ожидал. И Джейн. – Тут он замешкался, посидел с минуту над открыткой и снова принялся писать: – Я правильно сделал, что привез ее сюда. Думаю, это пошло ей на пользу. Мы пробудем здесь два дня, потом – в Бейрут, чтобы съездить в местечко под названием Пальмира: мы купились на рассказы двух наших спутников. Скоро увидимся. Д.».

Он перечитал написанное. Получилось еще лживее; а первое предложение (если бы он только знал!) из за ее «последнего вклада», конверт с которым в это время уже лежал, нераспечатанный, в Торнкуме, оказалось гораздо худшим оскорблением; однако умолчания и двусмысленности в открытке были настолько явными, что Дэн почувствовал, как утихают угрызения совести. Он бросил открытку в корабельный почтовый ящик, когда шли обедать.

После обеда обе группы смешались, будто теперь, когда предстояло расстаться, вполне можно было обойтись без барьера, разделявшего восточноевропейцев и французов. Заверения в крепости интернациональной дружбы походили на чеки, выписанные таким поздним числом, что их вряд ли когда нибудь можно будет представить к оплате, а выражение добрых чувств в большинстве случаев отдавало притворством. Но Джейн с Дэном были искренне опечалены прощанием с герром профессором, с которым они не смогли побыть наедине (его паства устроила небольшой пир в его честь), с молодым французом Алэном и даже с Хуперами, Они подозревали, что Хуперов ждет трудное будущее, что брак их рано или поздно распадется. За обедом Дэну удалось порадовать их сообщением, что они с Джейн решили последовать их совету и собираются посетить Пальмиру по пути домой. И если англичанство Дэна заставляло его внутренне ежиться при мысли о том, что совет Хуперов в таких вещах хоть чего то да стоит, менее снобистская часть его существа была радостно тронута энтузиазмом, который вызвала у молодой пары эта новость. Вот здорово, просто фантастика! Посыпались новые описания, объяснения, ненужные советы: Сирия, сама по себе, страна серая и чертовски грязная, настоящее полицейское государство, поосторожнее с фотокамерой… Джейн говорила мало, будто хотела показать Дэну, что все еще не вполне одобряет столь стремительное отступление от первоначального плана; однако Дэн почувствовал, что она все таки поддерживает его старания хоть ненадолго избавить молодых американцев от неуверенности в себе.

На следующее утро они наняли дрожки и потрусили со всеми своими чемоданами в отель. Их уже ждала телеграмма от Ассада. Им заказаны авиабилеты в Бейрут, а там – номера в гостинице, машина и водитель. Последние сомнения Джейн – если таковые еще оставались – были подавлены, и она отправила Энн телеграмму, что прибытие в Рим откладывается. Они прошлись по магазинам и купили галабийи. Потом поехали посмотреть храм в Филах407: долгий путь на гребной лодке по озеру, а затем медлительное, словно в гондоле, путешествие вокруг храмовых колонн, колеблющимися тенями уходящих в прозрачную зеленоватую воду. Кружевные блики света играли на мраморе там, где верхушки колонн поднимались над поверхностью озера. Джейн с Дэном и их гида везли двое стариков, с иссохшими, оплетенными вздутыми венами кистями рук и босыми, с пергаментной кожей ногами. Время от времени, когда приходилось долго идти против ветра, они затевали странный гребцовский речитатив: он состоял из вопросов и ответов, которые оба старика то выпевали, то ритмически проговаривали. Работы по переносу храма на новое место начнутся через несколько месяцев, – с гордостью пояснил гид; очень скоро затопленный храм в Филах будет восстановлен и «абусимбелован». Они не стали с ним спорить, но за ленчем говорили о том, что и слово это, и весь проект отдают вульгарностью… этот вывод они сделали в обстановке, отдававшей нисколько не меньшей вульгарностью – в ресторане отеля «Новый водопад»: старый отель теперь не имел своего ресторана.

Зал был переполнен в основном русскими, работавшими да плотине; впрочем, Джейн и Дэн заметили среди них некоторых из своих недавних корабельных спутников и приветственно кивнули. Русские здесь явно преобладали: мужчины с твердыми, массивными лицами, массивные женщины; казалось, все они уже далеко не молоды. Еда, на взгляд Дэна, была нисколько не лучше, чем на корабле, а оформление зала гораздо хуже – этакая смесь дурного египетского вкуса с дурным европейским. Это казалось особенно непростительным, потому что совсем рядом, под рукой, располагался прекрасный образец – спокойный и элегантный старый отель; новый же являл собою яркий пример современной тупости, стремления к прогрессу, который прогрессом вовсе не был: здесь все достойные принципы архитектуры были принесены в жертву маммоне и Шовену408.

– Господи, да тут все равно что в Майами! – Они только что сели за указанный им столик. – Даже посетители так же выглядят.

– Эстет! – пробормотала себе под нос Джейн.

– Извини. – Он обвел взглядом длинное помещение. – Я и забыл, как все они общественно полезны.



Она улыбнулась, но ничего не ответила, а он вдруг почувствовал, что в нем нарастает какое то «комплексное» раздражение – на уродство этого зала, на Филы, на Джейн, в конце концов, – и побуждает его завязать с ней спор. Но тут снова ему вспомнились Филы: зеленоватая вода, тени и блики, отраженный от стены античной целлы409 солнечный луч, на миг осветивший лицо Джейн снизу… это было совершенно естественно и в то же время совсем необычно, как искусственная подсветка: лицо обрело поразительную мягкость, спокойную серьезность – она смотрела вниз, в озерную глубь. Получился бы великолепный снимок, но мгновение было мимолетным… впрочем, и в этом тоже заключалась его красота.

Много лет назад Дэн заинтересовался философией дзэн буддизма410, тогда очень модного в Калифорнии, и обнаружил с некоторым удивлением, что в философии этой существуют параллели с тем, что он всегда считал производным своего детства, проведенного в английской деревне, всего лишь способом видения окружающего мира, навязанным одиночеством и подавлением чувств. Интенсивная работа воображения тогда помогала уйти от монотонности вполне предсказуемых недель и лет. Разумеется, Дэн был слишком англичанин, чтобы всерьез воспринять философию дзэн буддизма, но она усилила жившее в нем ощущение, что в остром восприятии преходящего заключена некая внутренняя правда. Он пришел бы в замешательство, если бы нужно было дать определение или как то доказывать существование этой правды, но она заключалась в самой значительности настоящего момента, «сейчасности» жизни; высокое значение, которое он придавал этой правде, явствовало уже из того, что он требовал – или ожидал – от настоящего гораздо больше, чем оно обычно могло дать. Именно поэтому, например, у него не было твердых политических убеждений, ведь они должны опираться на способность, какой бы слабовыраженной она ни была, к совершенствованию, на веру в будущее. Именно поэтому он и смог осознать, что его раздражение на самом деле вызвано посещением храма в Филах, где настоящее вот вот навсегда исчезнет; пребыванием в битком набитом уродливом ресторане – в настоящем, которому следовало бы навсегда исчезнуть; а Джейн представляла собой и первое и второе вместе: настоящее, готовое вот вот исчезнуть, и – в ее якобы социалистической и независимой ипостаси – настоящее, отгородившее Дэна от того немногого, что оставалось ему от первого.

Все эти размышления шли на фоне возобновившейся беседы о позорном проекте переноса Фил, о планах на вторую половину дня, о еде… но воспоминание о мимолетном взгляде на лицо Джейн в затопленном храме, освещенное снизу трепещущим прозрачным лучом, было, так сказать, сигналом, знаком приближения к распутью, нарастающего ощущения, что вот вот придется сделать выбор, нужно будет действовать; было в этом мимолетном восприятии что то если и не вполне плотское, то во всяком случае достаточно чувственное. И, обсуждая теперь планы на остаток дня, он знал, что на самом деле предпочел бы провести его совсем близко подле нее, в закрытой комнате с опущенными шторами, высказать все то, о чем не решается заговорить прямо сейчас. Это не было любовью, не было и плотским желанием, но необходимостью излить (а может быть, в какой то степени и изгнать из сердца) все возрастающую нежность.

Дэн не хотел довериться своему настроению, понимал, что оно отчасти плод нарциссизма, а отчасти атавистично, если помнить о прошлом, о всегдашнем стремлении к эмоциональным отношениям с женщинами, замещающими утраченную мать, или с более молодыми, выбираемыми часто, пусть и бессознательно, ради того, чтобы избежать такого упрека, если бы он мог прийти кому то на ум. Он снова подумал, да не берет ли Джейн некоторый реванш, столь твердо установив меж ними нерушимую границу, пребывая в столь твердой уверенности, что ничего плотского не может между ними возникнуть, так как она уже непривлекательна как женщина. Но он тут же отбросил эту мысль. Она просто была слишком горда, просто слишком рассудительна или просто совершенно уверена, что не испытывает к Дэну ничего подобного его чувству к ней: другими словами, чувство унижения тоже испытывал только он. Думал он и о Дженни. Старый детский грех: коль жаждешь недостижимого, создаешь его в своем воображении.

Спустившись к причалу у «Старого водопада», они обнаружили, что молчаливый и обязательный Омар ждет, как договорились; и снова их фелюга пошла, петляя средь мелких островков, к дальнему берегу. На этот раз они высадились недалеко от мавзолея Ага хана411, потом прошли пешком по дюнам около мили, чтобы посмотреть на разрушенный коптский монастырь святого Симеона: варварски искалеченный шестью веками нашествия бедуинов, он все еще мощным призраком возвышался над окрестностями.

Здесь царили великий смертный покой и уединенность; красота, равная – хоть и по контрасту – красоте затопленных Фил. Они поговорили об увиденном, как и подобает туристам, но Дэн все больше и больше сознавал, как много не сказано между ними. Его состояние походило скорее на смущение, чем на волнение, и смущение это все нарастало. Это же глупо, говорил он себе, это просто мальчишество – дважды подумать, прежде чем протянуть ей руку, чтобы помочь перейти через груду обломков или подняться по неровным ступеням на верхние террасы монастыря; прежде чем дать на ничего не значащие вопросы ничего не значащие и еще более осторожные ответы. Когда они вернулись к реке, Омар снова отвез их на остров Китченера. Они побродили по острову, и Дэн сделал несколько совершенно ненужных снимков. Потом они посидели в ином, чем в прошлый раз, месте, в более ухоженном саду над рекой, среди клумб с герберами и геранями. Дэну казалось – они отступили от рубежа, достигнутого накануне; ему даже не хватало энергии попытаться возобновить разговор, начатый вчера на скамье у пересечения пешеходной тропы с боковой дорожкой. У него создалось впечатление, что Джейн если и не скучает, то отсутствует, витает где то далеко, наверняка не думает ни о нем, ни об их отношениях.

В отеле они сразу же разошлись по своим комнатам, гораздо раньше, чем вчера: крик муэдзина раздался уже после их возвращения. Джейн хотела принять ванну; потом она не спустилась в бар – выпить перед обедом, и Дэн провел мучительные полчаса в одиночестве. Кончилось тем, что он позвонил ей от администратора. Оказывается, она неожиданно заснула. Появилась через десять минут, сжимая ладонями щеки в шутливом отчаянии от мысли, что он никогда и ни за что ее не простит.

Обнаружилось, что их столик занят. Но тут послышался чей то голос. Алэн и его друг фотограф тоже были здесь: за их столиком нашлось два свободных места. Дэн с радостью отказался бы, но Джейн вроде бы понравилась эта идея. Она вдруг оживилась, будто почувствовала облегчение оттого, что будет с кем поговорить.

Заговорили о Филах, где оба француза тоже побывали сегодня, обсудили «за» и «против» переноса храма. Спорить было не о чем – все оказались против, и тогда, словно им необходимо было найти повод для разногласий, речь зашла о восприятии массового искусства вообще, о том, что важнее – польза или хороший вкус. Дэн, которому не хватило смелости молчать столько, сколько хотелось, высказал предположение, связанное с тем, что пришло ему в голову раньше днем: жизнь происходит в настоящем, и все, что разрушает или умаляет качество жизни в настоящем – если даже необходимость используется как козырь, побивающий вкус, – дурно по самой сути своей. Джейн полагала, что если выбор делается между уродливым домом и отсутствием дома вообще, если в нем есть необходимость, то… беседа длилась бесконечно, социальное искусство и искусство социалистическое, ответственность, лежащая на образовании, голлистский элитизм, gloire и раtrie…412 тучи слов. Беседа расстроила Дэна, он говорил все меньше и меньше. Алэн принял сторону Джейн, и Дэну порой хотелось одернуть собеседников, накричать: такой абсурд эта заумь, это использование языка для того, чтобы доказывать необходимость выбросить за борт все остальные интеллектуальные и художественные ценности ради решения глобальных социальных задач; это казалось ему самоубийственным, подспудным стремлением к смерти, именно тем, против чего выступал Лукач, – представлением, что пресловутая мыльная вода не содержит в себе ребенка. Но он ничего не сказал.

Постепенно беседа раздвоилась – Джейн и Алэн перешли на французский, хотя по прежнему, как Дэн мог догадаться по отдельным словам, речь шла о политике; сам же он и фотограф, которому в свое время приходилось работать с рекламными кадрами и он хорошо знал французскую киноиндустрию, говорили на профессиональные темы. Дэн сохранял заинтересованный вид, но краем уха прислушивался к оживленной беседе на том конце стола. Уходил он из ресторана в убеждении, что Джейн использовала собеседника, чтобы продемонстрировать ему – Дэну – реальность существования «иных ценностей».

И вот они шагали вдвоем по направлению к старому отелю. Алэн и фотограф собирались в какой то ночной клуб, звали и Джейн с Дэном, но те отклонили приглашение. Завтра надо было рано встать, чтобы успеть на самолет в Абу Симбел.

Несколько шагов прошли в молчании, потом Джейн сказала:

– Извини, пожалуйста. Тебе хотелось уйти.

– Это не важно.

– Тебе следовало незаметно лягнуть меня как следует под столом, Дэн.

– За то, что эта беседа доставляла тебе удовольствие?

– За то, что не сразу поняла, что тебе она удовольствия не доставляет.

– Не обращай внимания. Просто я этот ресторан не переношу. Она помолчала.

– А ты уверен, что хочешь лететь в Абу Симбел завтра?

– А ты – нет?

– Я то хочу, но… Я хочу сказать: может, ты хочешь поездить один? У тебя ведь работа. – И она добавила, как бы подсмеиваясь над собой: – Ты меня беспокоишь. Я думала, ты все время будешь лихорадочно записывать всякие мысли…

– Создавать видимость не входит в мои обязанности.

– Ох, я и забыла. Только исследовать душу.

– Плюс строить диалоги.

Вошли в гостиницу. Дэн подумал было предложить ей выпить по рюмочке перед сном, но решил, что более всего ему хочется наказать ее… а может быть – себя. Взял у администратора ключи и вместе с Джейн поднялся наверх. Их комнаты были не рядом, а через несколько номеров друг от друга. У своей двери Джейн протянула руку и на миг сжала его ладонь:

– Ты правда не из за меня?

– Конечно, нет.

Она пытливо взглянула на него исподлобья, запоздало обнаружив, как он мрачен; но это ее запоздание его еще больше раздражало; она снова сжала и сразу отпустила его ладонь:

– Спи спокойно, Дэн.



– И ты тоже.

Через несколько секунд он стоял в своем номере; откуда то с севера, из громкоговорителя в кафе на набережной, сквозь шторы его окна доносились приглушенные звуки навязчивой арабской музыки. Дэн медленно разделся, облачился в пижаму и халат, потом раздвинул шторы и, оставшись у окна, закурил сигарету: надо было преодолеть приступ обычной для обитателей двадцатого века болезни – инакости иного. Иным было все: собственные недостатки и промахи, ситуации, в которых оказался, слепота, слабость и гнев, да и скука была иной. Они как бы никому не принадлежали, были столь же чужими и безразличными, как потертая старая мебель в старой комнате. Он взглянул на часы. Чуть больше одиннадцати.

Он отправился за чемоданом – извлечь желтый блокнот: намеревался сделать набросок эпизода, где Китченер встречается со своим «ка» в образе древнего памятника. Однако, увидев лежавшую там книжечку Лукача, Дэн взял и ее; раскрыл на отрывке, который прочел и отметил еще на корабле, – там виделось ему что то, имевшее отношение к сценарию о Китченере. Это был кусок из статьи о Вальтере Скотте:
««Герой»романа у Вальтера Скотта всегда личность более или менее заурядная, средний английский джентльмен. Он обычно наделен некоторым, хотя нисколько не выдающимся, практическим умом, некоторой моральной стойкостью и порядочностью, причем эта последняя порой возвышается до способности к самопожертвованию, но никогда не перерастает во всепоглощающую человеческую страсть, никогда не превращается в восторженную преданность великому делу».
От этого отрывка глаза Дэна скользнули к другому, несколько выше прочитанного, тоже отмеченному им на корабле:
«Скотт относится к тем честным консерваторам тори в Англии своего времени, которые ничего не оправдывают в развитии капитализма и не только ясно видят бесконечные страдания народа, последовавшие за крахом старой Англии, но и искренне сочувствуют им; и тем не менее они, именно в силу их консерватизма, не оказывают активного противодействия новому развитию, которое сами же отвергают».
Зеркала: он понимал, почему отметил эти отрывки и чья это характеристика на самом деле; ни Скотт, ни Китченер были здесь ни при чем: речь шла о его собственном поражении. Дэн мог бы перевернуть страницу и увидеть, как Лукач защищает Скотта и его заурядных героев, сравнивая их с героями романтическими и демоническими (не в пользу этих последних), завоевавшими популярность с легкой руки Байрона. Но это место он уже читал, и ничего, кроме литературоведческого анализа, там не увидел: ни хотя бы частичной защиты себя самого, ни защиты Англии. Может быть, вот в чем секрет Китченера: всепоглощающее тщеславие, недостаток порядочности (или – умение манипулировать порядочностью других) в стремлении удовлетворить это тщеславие, способность любой ценой делать дело, не гнушаясь грубыми методами.

Деймон413 – поиски себя. Дэн обвел взглядом комнату. Он смотрел на себя как на человека, который глубоко чувствует искусство, но сам не обладает талантом это искусство создавать; так чувствуешь себя перед великими композиторами и исполнителями музыкальных произведений, перед великими художниками; такое чувство он раз или два испытывал, наблюдая актерскую игру на экране, на сцене: обладаешь способностью убедиться в превосходстве чьей то гениальности… и в то же время – измерить степень своей собственной бесталанности, а в случае Дэна – почувствовать презрение к собственному благополучному, полному компромиссов, не вполне самостоятельному коллективному искусству. Единственная надежда – театр, но он задушил в себе эту надежду, как ему теперь кажется, в самом зародыше. Вдруг ему подумалось, что и будущий роман – всего лишь несбыточная мечта, еще одна попытка достичь невозможного.

Страх перед грандиозностью задачи: создание целого мира, в одиночку, без чьей либо помощи, без путеводителя… цель подсмеивалась над ним, словно недостижимый горный пик… Заурядность, серость, облаченная в халат. Он не сможет ничего сделать. И не важно, что то, что он сейчас чувствует, чувствовали все писатели, все художники в начале творчества, что не испытывать страха на деле было бы наихудшим предзнаменованием из всех возможных; не важно, что у него в руках уже есть один прекрасный путеводитель… он не сможет ничего сделать. Не сможет прежде всего потому, что все эти мысли – лишь метафоры: и отношение они имеют вовсе не к художественному творчеству, а к тому лицу, глядя в которое он там, в коридоре, пожелал спокойной ночи.

Сапожник, до последнего не желающий менять свое шило, Дэн попытался найти спасение в той доле практического, хотя и нисколько не выдающегося ума, которой обладал; он отложил Лукача, сел за стол и принялся работать над эпизодом. Полчаса спустя он уже перечитывал три страницы написанного текста. Начал сокращать диалог. Постепенно становилось все яснее, что суть сцены может быть передана уже тем, как Китченер подъезжает на коне к памятнику, как смотрит, какое у него выражение лица, как скачет прочь: ему самому не нужно ничего говорить. Сцену можно было выстроить и в молчании других голосов, так было бы еще лучше.

Дэн сделал второй набросок: теперь он занимал всего одну страницу. Он знал: эту сцену вычеркнут первой, если возникнет проблема времени, а она обязательно возникнет. Но все таки обвел кружком самую важную фразу, когда перечитывал новый набросок: в молчании других голосов.

И лег спать: теперь он наконец то сможет заснуть.
Перелеты
День, проведенный в Абу Симбеле, не доставил им удовольствия.

Гражданский аэропорт в Асуане был буквально оккупирован военными, и им пришлось проехать много миль в глубь пусты ни чуть ли не полпути назад к Луксору – так им по крайней мере казалось, – чтобы добраться до временного аэродрома. Полет на юг, над лунным пейзажем и амебовидными островами озера Насер, над беспредельной зыбью песчаных дюн Нубийской пустыни, был достаточно интересным, да и восстановленные святилища тоже – на первый взгляд. Однако очень скоро все они стали казаться сплошной подделкой, плодом пустой и в буквальном смысле монументальной траты усилий и денег. Наиболее ясно Дэн понял это внутри искусственного холма, возведенного, чтобы поддержать – в который уже раз – мегаломанию Рамсеса II. Внутри холм представлял собою просторный металлический купол, лабиринт стальных лестниц и перекладин, генераторов, машин… дурно направленной изобретательности: Рамсес II в удвоенном масштабе. Все это напомнило Дэну одну из стадий работы на съемочной площадке, дорогостоящие изобретения и выдумки в его собственной профессии.

Они наскоро перекусили взятыми с собой бутербродами, сидя на набережной и разглядывая горизонт, испещренный точками грязно серых холмов; потом старенький автобус, дребезжа и захлебываясь, подвез их к протянувшейся в пустыне взлетной полосе; а после перелета – утомительное возвращение в Асуан на такси. Дэну казалось, что день потерян, и он стал побаиваться Сирии, перспективы таких вот скучных и пыльных поездок никуда и низачем.

Однако на этот раз он сумел скрыть свое настроение лучше, чем в прошлый. Джейн тоже помогла, хотя бы тем, что успешно играла роль идеальной спутницы в более тривиальном смысле, чем то, что имел в виду Дэн: она не принимала всерьез мелкие неприятности и разочарования. Но подспудно эта ее предусмотрительность, эта заботливость говорила почти о том же, о чем вчерашние споры. Хорошо ей быть более внимательной, чем требуется, выказывая тем свое раскаяние, но ведь ее предусмотрительная заботливость устанавливает меж ними еще более непреодолимую дистанцию! Ему виделась в этом не искренняя доброта, а всего лишь добропорядочность. Но жаловаться было не на что.

Наконец, около половины пятого, они добрались до своего отеля и выпили чаю. Когда он спросил Джейн, не хочет ли она в последний раз съездить на остров перед обедом, он полунадеялся, что она откажется и он сможет поехать туда один – настолько ее присутствие рядом с ним походило на отсутствие.

– Ты хочешь поехать один?



Дэн чуть было не выдал себя. Но вовремя вспомнил о слезах в Ком Омбо и о том, что может случиться, если помешать Эврндике414

на пути из подземного царства.

– Нет. Но если тебе надоело…

– Знаешь, – улыбнулась она, – я надеялась, что ты это предложишь. Мне хотелось бы, чтобы именно остров остался в памяти последним.

Небо затянула тонкая пленка перистых облаков, но было тепло. Обычный ветерок дул слабее, и казалось, не только пейзаж, но и паруса погружены в летаргический сон. Когда подошли к Слоновьему острову с подветренной стороны, оба лодочника – Джейн и Дэну не удалось отыскать Омара – взялись за весла. Но остров, куда они направлялись, несмотря на то что они все лучше его узнавали, казался им все прекраснее: радостный покой, душистый воздух, птицы, вода… после мертвого ландшафта, через который они проезжали и над которым пролетали в первой половине дня… это поразительное место обладало какой то почти человеческой, чуть женственной индивидуальностью, странно и трогательно противоречащей характеру человека, чье имя оно носило. К тому же каким то непостижимым образом остров оставался совершенно английским, вопреки всем экзотическим деревьям, пальмам и цветам: зеленый дол, где можно предаваться мечтам. И Джейн, и Дэн были несколько поражены, когда накануне за обедом обнаружили, что Алэн и его приятель остались совершенно равнодушны, будто для них этот остров всего навсего еще один jardin public415. Много больше энтузиазма проявили оба француза, говоря о деревне Бишарин, где они побывали.

Джейн с Дэном походили немного, беседуя о пристрастиях французов, об их вкусе к формальному, к стилю как идее. Дэн наконец то почувствовал некоторое облегчение – он снова был в своем убежище. Они посидели, чтобы Джейн могла дать отдых ноге – нога побаливала, – на осыпающихся ступеньках старой пристани у южной оконечности острова, над водой, наслаждаясь нежаркими лучами заходящего солнца и ленивым дуновением ветерка.

Джейн сидела, слегка откинувшись назад, сплетя пальцы на поднятом колене; глаз не сводила с воды.

– Дэн, вчера вечером я приняла решение.



Это было совершенно неожиданно. Дэн поднял на нее глаза:

– Да?



Она пожала плечами:

– Ничего эпохального. Но я твердо решила поступить на учительские курсы, когда приеду домой. Если смогу найти место.



Она улыбнулась Дэну, будто рассчитывала, что, пусть и небольшой, этот переход Рубикона доставит ему удовольствие. Он вспомнил, что в Торнкуме, когда речь зашла об этом, он идею одобрил. Почему то сейчас он увидел в ее решении противопоставление себе, новую попытку продемонстрировать осуществление на практике «иных ценностей», увидел ее поведение в течение дня в ином свете. Может быть, она просто почувствовала себя удовлетворенной и спокойной, приняв определенное решение.

– Что же заставило тебя решиться?

– В последние дни я много думала об этом. – И добавила: – Да еще ты вчера сказал… О том, что мир, о котором мечтают люди, оказывается врагом мира существующего. Настоящее разбазаривается по дешевке, так ты выразился.

– Я не совсем представляю, как это можно преподавать.

– И я тоже. Но думаю, было бы хорошо, если бы я попыталась это выяснить.

Лицо Джейн светилось приглушенным светом, точно таким, каким был напоен воздух вокруг них.

– Теперь я чувствую себя совратителем социалистки революционерки.

– Ее давно пора было заставить свернуть с этого пути. Не с пути социализма. Но повернуть к чему то более реалистическому.

В ее тоне он расслышал решимость не отступать от своего намерения: все теперь встало на свои места, ей незачем больше его беспокоить. Будто она попросила его указать ей дорогу и теперь благодарила с той самой осторожной вежливостью, с какой горожанин говорит с деревенским жителем, объяснившим, как проехать до нужного места.

– А я думал, что бросаю семена в каменистую почву. Вчера вечером.



Тебе придется сделать скидку на то, что я лишь теперь начинаю осознавать, насколько влияло на меня интеллектуальное превосходство Энтони. Всегда. Даже когда я с ним не соглашалась. – Она вглядывалась в крохотные водовороты у подножия истертых ступеней, на которых они сидели. – Я давно забыла, как это – быть рядом с человеком, который постоянно дает понять, что он, возможно, и не прав. – И добавила более легким тоном: – Особенно когда знает, что чаще всего бывает прав. – Джейн наклонилась и подобрала длинный зубчатый лист, лежавший у ее ног, принялась тщательно его разглаживать у себя на колене. – Меня преследует ощущение, что в наш первый день здесь я тебя очень обидела, Дэн. Под иными ценностями я вовсе не имела в виду что то более низменное.

– Разумеется, нет. Я так и понял.



Но тогда он, разумеется, этого не понял, и теперь в его душе что то дрогнуло и растаяло, уводя от обиды, заставляя упрекать себя за недоверие к ее способности понимать несказанное.

– На самом деле я пыталась выразить сомнение в своих собственных ценностях. Это все равно как переход в другую тональность. Не знаешь, как справиться с модуляциями.

– Ну вот, кажется, сейчас кое что другое разбазаривается по дешевке!

Она по прежнему разглаживала края увядшего листа, но Дэн увидел – губы ее улыбались: чуть иронично, чуть печально, мол, она то знает истинную цену, но спорить не имеет смысла. Воцарилось молчание, будто они просто пытались убить время, праздно болтали, как феллахи в ожидании поезда, который никогда не придет. К Дэну вернулось ощущение чувства ирреальности происходящего, существования вне себя, которым он, казалось, был заражен с самого приезда в Асуан; только на этот раз оно было более или менее осознанным и сильно окрашено фатализмом. Он даже спрашивал себя: да хочу ли я, чтобы все это разрешилось? Может быть, просто это его детское «я», не умея или не желая простить лишения тех лет, берет реванш за его взрослую философию отстраненности? Может быть, поэтому он когда то и сбежал в киноиндустрию, с ее навязчивым стремлением «двигаться не важно куда», продавая в розницу опиум для интеллектуально обездоленных.

Любой сколько нибудь здравомыслящий человек, связавшийся с кино из финансовых соображений, обычно стремится максимально ограничить свои обязательства, чтобы, сменив богов, свободно продавать себя; но это тайное и безрассудное увлечение Дэна совершенно непонятной женщиной, что сидела сейчас рядом с ним, противоречило всем практическим урокам, преподанным ему жизнью. Отношения с Джейн, если они когда нибудь придут к завершению, несомненно, положат конец свободе выбора не только в сексуальной, но и в профессиональной сфере, и даже в домашней жизни; но это беспокоило его гораздо меньше, чем перспектива постоянных столкновений с непреодолимым упрямством, постоянным психологическим неудобством, привносимым ею в эти отношения. Сегодня на ней опять были древние бусы, купленные в Луксоре, сточенные и необточенные грани, углы, которые невозможно сгладить в течение одной жизни. Получалось довольно комично: его отношение к Джейн было лишь частью обоюдного мифа. Она, несомненно, считала его гораздо более опытным житейски, чем он был на самом деле, а он, словно студент первокурсник, не способный принять на веру старый студенческий каламбур, что во всяком профессоре около половины – просто сор, не мог отрешиться от впечатления, что Джейн – существо из более тонкого мира, носитель высоких моральных ценностей. Он вспомнил, как они сидели у той, другой реки, много лет назад… тогда по крайней мере им хватало ума, поэтичности, да к тому же – желания и воли пойти на риск.

– Так чему же ты станешь обучать их? Реке меж берегами?



Она подняла на него глаза – это показалось ей забавным,

потом напустила на себя нарочито строгий вид (на сей раз совершенно ясно было, что нарочито) и сказала:

– Я буду обучать их правилам французской грамматики по текстам из Расина и Бальзака, а также согласованию причастий прошедшего времени.

– Жемчуг перед юными свиньями метать?

Улыбка задержалась на ее губах; чуть погодя она призналась, что больше всего ей хотелось бы работать с младшими классами, но тогда на переподготовку нужен более долгий срок; некоторое время они обсуждали эту проблему – преимущества преподавания детям младшего возраста, а не подросткам. Что то в ее отношении к этому было связано с Полом, она считала, что с ним в школе в ранние годы обращались не так, как следовало бы.

Дэн, разумеется, понимал, что весь разговор с ним ведется как бы в порядке извинения, попытки сказать ему, что эта новообретенная близость между ними гораздо важнее их интеллектуального несогласия, что она благодарна за этот отдых, за возвращенный ей объективный взгляд на вещи… и так далее, и тому подобное. Но его не покидало острое ощущение, что и это ее решение было почти столь же абсурдно, как планы, которые она Декларировала в Оксфорде: она просто меняла роль преобразовательницы мира на роль захудалой училки. Джейн, видимо, почувствовала скрытое неодобрение; после долгого молчания – она снова сидела, обняв колени и глядя за реку, – она сказала:

– Я должна что то делать, Дэн. Ты и представить не можешь, как сильно во мне сознание зря потраченной жизни и… – Она вдруг замолчала. – Да нет, не моей жизни. Я могла бы дать жизнь стольким – самым разным! – вещам.

– Всем нам приходилось чувствовать такое, Джейн. – Дэн помолчал. – И поступать так же.

– Но не с таким постоянством. – Он ничего не ответил, и мгновение спустя она бросила вызов его нежеланию комментировать сказанное: – Ты по прежнему считаешь, что это решение неправильное?

– Ну, моя дорогая, это же тебе решать. Если ты чувствуешь, что… Ну этот твой замечательный инстинкт.

– И все же?



Он произнес себе под нос:

– Шато лафит в жестяной кружке?

– Это несправедливо по отношению к жестяной кружке. И невероятно преувеличивает качество наливаемого в нее вина.

Дэн пристально глядел за реку, на укрытый тенью дальний берег.

– Не понимаю, каково в этой жизни предназначение людей вроде нас, Джейн. Как должны мы прожить свой век, если он предоставляет нам лишь две возможности: чувствовать себя либо обделенными, либо виноватыми. Притворяться либо либералами, либо слепыми. Мне кажется, что и то и другое не позволяет нам прожить жизнь так, как предназначено. Я думаю, если бы у меня был второй ребенок, я стал бы молиться, чтобы он вырос не вполне нормальным.

– Ты говоришь страшные вещи.

– В нашем мире, где думать о будущем становится все страшнее с каждым днем? – Она бросила на него скептический взгляд. – Ну да, разумеется. Я путешествую. Пишу. Встречаюсь со звездами кино. Я счастливчик. – И добавил: – Последний пережиток прошлого.



В голосе его звучала ирония, почти горечь, и то, что Джейн медлила с ответом, только подчеркивало его горький тон.

– В таком случае это некая форма привилегированного пессимизма.

– Форма привилегированного бессилия.

– Это не так уж очевидно, Дэн. Мне думается, большинство ни о чем не подозревающих чужаков сказали бы, что ты обладаешь почти непоколебимой уравновешенностью.

– Что на самом деле – просто мертвый груз инертности.

– Которая способна рождать на свет вполне грамотные сценарии. Виденные миллионами зрителей.

– И забытые ими. На следующий же день.

– Ты капризничаешь.



Он улыбнулся, полупризнавая справедливость упрека.

– Не так уж трудно человеку, никогда не идущему на риск, казаться уравновешенным.

– Но ведь чтобы казаться, тоже нужны какие то усилия? Даже и смелость какая то, как мне представляется.

– Да нет, не думаю. Это просто облегчает каждодневное существование. В неуравновешенном мире это не может быть ничем иным, кроме капитуляции.



Джейн как будто задумалась над сказанным, потом сменила тему.

– Уже много лет я знаю тебя по рассказам Каро. Смотрю ее глазами.

– Получается – никудышный отец. Она мягко возразила:

– Просто трудный.

– Все эти зеркала и маски в моей комнате в студенческие годы… Думаю, они почти точная характеристика.

– Жаль, ты не испробовал другую возможность. Жить в окружении уставленных книгами стен. И умов.



Теперь оба смотрели на плывущую по реке торговую фелюгу. Она медленно двигалась вниз по течению у подножия песчаных утесов противоположного берега. Дэн украдкой взглянул на лицо Джейн. В нем одновременно виделись и решимость, и спокойствие, погруженность в собственные мысли; он не мог догадаться, о чем она думает, но чувствовал, что ощущение восстановившегося былого взаимопонимания его не обманывает, и знал, что она не может совсем не ощущать того же… что они снова вместе сидят на берегу той далекой, навсегда канувшей в прошлое реки. Навсегда разделенные и все же – навсегда близкие. Ему вспомнилась вчерашняя, обведенная кружком фраза из наброска к сценарию. Их правда крылась в молчании, а не в молчании других голосов, в молчании о том, в чем они только что признались друг другу. Он понимал, что надо бы заговорить, он был готов броситься как в омут головой: необходимо выразить это словами… она должна это почувствовать… должна знать… Но что то роковым образом удерживало его. Сомнение в ней, сомнение в себе, боязнь быть отвергнутым, боязнь ответного чувства. Вдруг она подняла голову, чуть придвинула к нему лицо:

– Ну вот, взял да испортил мне сегодняшнее доброе дело. Хорошо, что он не заговорил!

– Какое это?

– Хотелось весь день не портить тебе настроение.

– Не люблю последние дни перед отъездом.

– Но ты же вернешься, когда…

– Сомневаюсь. Да и все равно мне будет недоставать моей идеальной спутницы.

Она опять улыбнулась, будто столь лестная оценка в реальности была такой же необоснованной, как и его самоуничижение; взглянула на часики – раз, потом еще раз: он отметил это, отстранение анализируя ее поведение, – и использовала его комплимент, чтобы доказать свое земное несовершенство:

– Мне нужно перед обедом принять ванну и вымыть голову… пыль ужасная.



– И мне тоже.

Но Дэн не двинулся с места, все смотрел на воду. Джейн с минуту пристально глядела на него, потом молча протянула руку и сжала его кисть под рукавом жестом ободрения, сочувствия, а может быть – безмолвного призыва? Он не знал, но чувствовал, что на этот раз ее жест мог выражать лишь нежность и дружбу. И если бы он захотел удержать ее руку, он не успел бы – Джейн убрала ее слишком быстро: ведь жест был уже сделан! И снова – точно оксиморон416: жест обидел Дэна своей тактичностью, своевременностью, но и растрогал; как бы само собой подразумевалось, что за ним кроется больше понимания и воспоминаний, чем можно выразить. Они встали, поднялись по ступеням, и Джейн спросила, намного ли прохладней будет в Ливане. Дэн знал – она просто хочет дать ему понять, что ведь это вовсе не последний день, но все, что он теперь слышал, были лишь другие голоса. Компромиссы, которых так много было в его жизни, казалось, стали почти физически ощутимы, угнетали, словно бородавки. Он уже не мог четко осознавать, что происходит на самом деле и что делает он сам.
Но в отеле, в одиночестве своей комнаты, он решил, что нужно раз и навсегда покончить с надоевшими подростковыми играми, с этими волнениями и колебаниями. Все это, видимо, свидетельствует лишь о том, что он сам не знает, чего хочет. Странным образом, он гораздо лучше представлял себе, что чувствует Джейн, и это никак не могло его ободрить. Он слишком многое успел выдать; если их былая способность быстро улавливать мысли и настроения другого положила начало всей этой ерунде, то сейчас самый факт, что эта способность не помогла им стать ближе Друг другу, должен положить ерунде конец. Она, несомненно, не раз и не два понимала, куда он ведет, но не последовала за ним. А там, на ступенях у воды, где они сидели, он было совсем уже решился, но дал моменту ускользнуть. Он даже мог представить себе, как описывает Дженни сцену на острове, разумеется, с необходимыми купюрами; вызывает ревность, но вызывает и смех. В конце концов, он гоже способен принимать решения.

Так что, когда Джейн спустилась, чтобы встретиться с ним в баре, он чувствовал себя гораздо более уравновешенным, почти как в первые дни путешествия. И как бы подтверждая его поражение, Джейн и сама казалась спокойной и вполне непринужденной. Они пообедали, тщательно избегая всего, что могло бы снова привести их к самоанализу и копанию в душах, и отправились назад, в старый отель – выпить кофе в длинной комнате отдыха, выходящей на террасу над садом. Обычно там почти никого не было, но в этот раз, только они уселись за столик, комната стала наполняться людьми. Те же лица, что и в ресторане – русские лица; их становилось все больше, словно люди шли на собрание. Вскоре полная пожилая женщина в старомодном вечернем платье, обнажавшем массивные руки с удивительно изящными кистями, прошла в конец комнаты, к роялю. Какой то человек помог ей поднять крышку. Она начала играть, без всяких формальностей или объявлений, но то, как сразу же смолкли разговоры вокруг, как задвигались стулья, поворачиваясь к роялю, Убедило Дэна и Джейн, что они незваными оказались на импровизированном концерте. Исполнительница начала с мазурки Шопена. Дэн не очень разбирался в музыке, но это явно была Игра либо очень одаренного любителя, либо приехавшего в отпуск профессионала. Когда закончилась первая пьеса, от столиков послышались осторожные аплодисменты; Дэн взглянул на Джейн – что она думает? Она плотно сжала губы – была совершенно очарована. Люди все шли – русские и восточноевропейцы, инженеры и их жены, двое трое египтян, видимо, их местные коллеги; они стояли в конце комнаты – все места за столиками были уже заняты. Пианистка исполнила еще одну мазурку. Когда она закончила, человек, помогавший ей открыть крышку рояля, поднялся с места и заговорил по русски, очевидно объясняя, что исполнялось и что ждет слушателей впереди. Дэн сказал:

– Я чувствую, что мы здесь немного de trop417.

– Наверное. Но так хорошо снова послушать музыку.

– Может, попробовать подслушивать с террасы?

– Давай.

Они поспешно поднялись со своих мест и вышли; Дэн жестом предложил ближайшей из стоявших у дверей пар занять их столик.

– Пожалуй, я схожу за пальто.

– Прекрасно. А я пойду возьму нам по бокалу бренди.

Так он и сделал и снова вышел на террасу с бокалами в руках; прошел мимо закрытых жалюзи окон к тому, что поближе к роялю. Там стоял столик, а окно позади жалюзи было открыто. Ночная тьма, едва ощутимый запах речной воды, звезды, свет ламп, пробивающийся сквозь жалюзи и отраженный экзотической листвой внизу, за балюстрадой… Джейн темным силуэтом возникла в дверях и пошла к нему сквозь рассеянный свет и густые тени террасы. В комнате отдыха снова зазвучал Шопен.

– Тебе не слишком холодно здесь?

– Нет. Сегодня, кажется, намного теплее. Она села с ним рядом.

– Тебе нравится?

– Прекрасное туше. Типично русское. Думаю, она много слушала Рихтера.

– Они стали слушать. За Шопеном последовала соната Моцарта. Аплодисменты, небольшой перерыв, негромкий шумок, затем снова – тишина и голос, говорящий что то по русски. Женщина заиграла Баха. Дэн вопросительно взглянул на Джейн, и она улыбнулась.

– Вариации Голдберга. Тебе разрешается уйти. Если ты этого хочешь.

– Нет, я с удовольствием послушаю. Сто лет не слыхал.



Их поглотило беспредельное пространство музыки, точно аранжированное барочное сплетение звуков, так строго расчисленное, такое европейское – здесь, во тьме африканской ночи. Какое то время спустя мысли Дэна увлекли его прочь, во тьму, к звездам; он увидел мужчину и женщину, сидящих там, внизу, у столика, на расстоянии трех футов друг от друга, словно безжизненные статуи, восковые фигуры, инструменты, на которых никто давно не играет. И постепенно его охватило чувство освобождения – благодаря музыке, но в той же степени и чему то, не связанному с нею, – освобождения от всякой лжи, в частности и от той, в которой пытался убедить себя перед обедом. Его не так сильно трогала сама музыка – он никогда особенно не любил Баха, – но она несла с собою глубочайшее проникновение в иные языки, иные системы понятий, помимо языка слов; она зажгла в нем веру в то, что главным образом именно слова, языковые модели стояли теперь между ним и Джейн, разделяя и отгораживая. За словами, что они произносили, крылось сходство друг с другом, идентичность мышления, синкретизм418, один и тот же ключ, сотни и тысячи вещей, не поддающихся словесному выражению. И странно – вдруг, из ниоткуда, из далекой ночи его прошлого, или, может быть, с того берега Нила, куда было повернуто его лицо, из пустыни, где стоял монастырь святого Симеона, явился знаменитый образ Лэнгленда419 – башня на вершине холма: «Там истина живет»… истина, живущая на вершине протяженного холма двух их существований. Это было не желание обладать, пусть даже всем сердцем любя, но желание знать, что стоит лишь протянуть руку… о, эта тень другого совместного путешествия во тьму! Джейн была еще как бы и эмблемой искупления жизни, потраченной на многоженство и интрижки, последняя награда современному странствующему и заблудшему пахарю; и Дэн вдруг, впервые в жизни, увидел воочию – или почувствовал – истинную разницу между Эросом и Агапе420.

Это явилось ему не как эмоциональный всплеск, а скорее как чувство свободы: свободы не от обстоятельств, но от всего, что было в обстоятельствах фальшивым, заставляло к ним приспосабливаться… та свобода, что так четко была выражена в расхожем образе их студенческих дней, заимствованном у Кьеркегора: способность сделать шаг во тьму, став выше страха перед тьмою. Не сделать шага считалось величайшей глупостью и трусостью, даже если это был шаг в ничто и грозил падением, даже если, шагнув, ты вдруг обнаруживал, что следует сделать шаг назад.

Раздались звуки очень медленной вариации; казалось (а может быть, это зависело от полной значительности манеры исполнения), музыка колеблется, повисает в воздухе, приостанавливается у самого края тишины. Дэн подумал, что эта часть изолирована от всего остального, символизирует нечто, глубоко спрятанное в его душе, а возможно, он и не подозревает о существовании этого «нечто» в себе самом… возможно, оно разлито во всем, что существует в мире. Психологически он оставался внутри этой вариации долго после того, как она смолкла, – и до конца.

В комнате отдыха долго аплодировали, один два голоса крикнули «браво», потом послышался негромкий славянский говор.

Дэн сказал:

– Эта вариация… под конец… Не понимаю, почему многие считают, что ему недостает чувства.

– Ты прав. Я никогда не слышала, чтобы эту часть исполняли в таком замедленном темпе. Но это, кажется, действует. И очень сильно.

– Звезды помогают.

– Правда, замечательно красиво!

И Джейн посмотрела вверх, словно до сих пор не обращала на них внимания.

Дэн на какой то миг заколебался, охваченный нерешительностью. Если бы она продолжала говорить, произнесла еще какие то слова… но она молчала, будто все еще слушала музыку, пыталась на несколько мгновений продлить ее звучание в наступившей тишине. Он все мешкал, совершенно невыносимо, все вглядывался в темный сад, не видя его, и наконец сделал этот свой шаг:

– Джейн, через четыре дня мы расстанемся и снова пойдем – каждый своим путем. Это тебя не огорчает?

– Ты же знаешь, что огорчает. Мне такое удовольствие доставило…

– Я говорю не об этом.



Молчание. Она, разумеется, сразу все поняла. И ничего не сказала.

Дэн опустил глаза; рассматривал стол, пустой бокал из под бренди.

– Я в последние два три дня все больше и больше сознавал, что меня это очень глубоко огорчает. Ты, конечно, догадывалась.



Пауза, почти такая же, каких много было в той музыке, что они недавно слушали: мысль, трепещущая между логикой и вдохновением, меж общепринятым поведением и искренним чувством.

– Я испытываю к тебе глубочайшую привязанность, Дэн.

– Но нет смысла в том, чтобы колесо сделало полный оборот?

И опять она медлила с ответом: роковая медлительность,

необходимость тщательно подбирать слова.

– А еще я чувствую, что мир между нами по настоящему восстановлен. – Помолчав, она добавила: – В гораздо большей степени, чем мне удалось это высказать.

– Эта музыка! Она заставила меня почувствовать всю абсурдность сохраняющегося между нами расстояния. Когда существуют все эти ледяные расстояния там, наверху. Прости, пожалуйста, все это звучит банально, но… – Она ждала, как бы полусоглашаясь; или опять не знала, что ответить. Она, может быть, и догадывалась, но все равно это явилось для нее неожиданностью. И Дэн сказал: – Я и не подозревал, что такое может случиться. Пожалуйста, не думай, что я тебя обманом сюда завлек.

Уголком глаза он заметил, как она покачала головой.

– Думаю, это я тебя обманом завлекла.

– Как это?

– Слишком хорошо вела себя в последнюю неделю.

– Я это учел и сделал скидку.

– Ты не мог всего учесть. Ты же не знаешь, что творится у меня в душе.

– А по отношению ко мне? Она тихо сказала:

– Чувство безграничной дружбы.

– Но ты нужна мне не только как друг. Мне мало дружбы. – Он чуть повернулся к ней, улыбнувшись с грустной иронией. – Ты когда то сама начала этот разговор со мной. Теперь моя очередь. – Помолчав с минуту, он продолжал: – Это не может быть для тебя неожиданностью, верно? Ты ведь знаешь, что меня вчера расстроило.

– Я знала, что ты расстроен.



Я прекрасно знаю, что мы во многом расходимся. Интеллектуально… В политических взглядах. Но когда ты используешь эти расхождения, чтобы скрыть что то другое… То, в чем мы сходимся. – Он замешкался. – Когда я предложил тебе поехать со мной, я совершенно искренне считал, что то, что случилось в тот день в Оксфорде, прошло и быльем поросло. Но я не могу забыть об этом. Тот день постоянно возвращается. Это я и пытался сказать тебе в наш первый приезд на остров Китченера. Я знаю, что в тот день мы совершили наш «акт доброй воли» по целой куче неверно понятых причин. Но не все в нем было неверно. Я понял это только теперь. Джейн сказала мягко:

– Мне так не хочется причинить тебе боль, Дэн.

– Я не прав, вот так думая об этом?

– Не прав, если предполагаешь, что мы сейчас те же, что были тогда. Что я – та же.

– И какая же ты сейчас?

– Я так мало могу дать теперь, Дэн.

– Этот выход закрыт. И не тебе судить. – Его категоричность заставила ее надолго замолчать; умолк и Дэн – на несколько мгновений. По правде говоря, ее первая реакция не была такой уж неожиданной, хотя он и был разочарован, как неизменно оптимистичный новичок у игорного стола, впервые столкнувшийся с реалиями вероятности, или как пловец, знавший, что море холодное, но обнаруживший, что вода еще холоднее, чем он ожидал. Однако его всегдашняя способность видеть несколько разных настоящих пришла ему на помощь. Джейн не была шокирована, не ушла, не высмеяла его: она сидела и ждала. – Тебя беспокоят мои отношения с Дженни Макнил?

– Вот это уж поистине не мне судить.

– Что же – я вещаю в пустой комнате? Ты ничего другого ко мне не чувствуешь?

– Женщины много чего чувствуют. И знают, что эти чувства не переживут ситуаций, их породивших. – Помолчала и добавила: – Или ситуаций, порожденных ими.

– Что Нэлл подумает?

– В частности и это.



Думаю, она бы поняла. И одобрила. Как ни странно. – Ответом снова было молчание. – Джейн, большая часть того, что ты чувствуешь, о чем думаешь, от меня скрыта. Вполне может быть, что я что то не так понял, не так прочел. Но я постоянно представляю себе, как это было бы, если бы мы прожили всю нашу жизнь вместе, не только эти последние дни. И это кажется мне намного лучше, чем то, что происходило с нами в действительности.

– Мне кажется, что если ты что нибудь и понимаешь не так, то это реальный брак, семейную жизнь. Особенно с кем то вроде меня.

– А мне кажется, ты не понимаешь того, что реально происходит между нами. Мы тогда, в Оксфорде, не решились взглянуть реальности в лицо, не решаемся и сейчас.

Джейн помешкала немного, потом заговорила примирительным тоном:

– Знаешь, Дэн, я ведь и вправду все последние дни старалась делать вид… не хочу сказать, что это плохо. Как некоторые роли бывают полезны для актрисы… помогают ей взглянуть за пределы собственного «я». Я теперь чувствую себя гораздо более способной лицом к лицу встретиться со множеством вполне обычных вещей. Просто дело в том, что все еще кипит в самой глубине.

– Что?

– Ненависть к себе. Чувство вины. Гнев. Много всего, что и названия не имеет.

– Я бессилен помочь?

– Ты уже помог. Очень.

– Тогда почему же мне не дозволено и дальше помогать?

И снова – напряженная пауза.

– Потому что я не имею права обременять всем этим кого то еще. Я… Ну конечно же, и я не лишена эмоций. И я не забыла тот день, все те месяцы в Оксфорде.

– Но все это случилось с кем то другим?

– Ведь и ты тоже был кем то другим!

– К кому ты теперь испытываешь всего лишь чувство дружбы?

– К кому я не могу себе позволить испытывать что либо еще.

– Ты уходишь от ответа.

На этот раз пауза тянулась еще дольше, будто она глубоко вздохнула и задержала дыхание, будто почувствовала себя загнанной в угол.

– Я тоже способна испытывать нормальные женские чувства, Дэн. Если бы это было…

– Единственным препятствием?

– Если бы я не так… запуталась.

– Ты подразумеваешь, что я могу еще больше тебя запутать?

– Что ты, вовсе нет.

– Меньше всего я хотел бы помешать тебе жить так, как тебе хочется. Как хочется, где хочется. Преподавать. Быть активным деятелем марксистской партии. Кем угодно. Просто мне хотелось бы, чтобы мы попробовали жить вместе. В счастье и в горе.

– Но нельзя этого делать, если совсем не веришь в счастье. – Она поспешила продолжить прежде, чем он успел возразить. – Помимо всего прочего, мой возраст…

– Это нечестно. Ты прекрасно знаешь, что половина мужчин на корабле…

– По сравнению с твоей молоденькой подругой…

– Я сравнивать не собирался. И с каких это пор женщины больше всего нуждаются в одиночестве?

За ее спиной на террасе бесшумно возник слуга нубиец и стал вглядываться в сидящую за столиком пару. Услуг он не предлагал, но Дэн махнул рукой в его сторону, мол, им ничего не надо. Джейн оглянулась – посмотреть, кому это он сделал знак; Дэн подумал – словно ищет у кого то помощи. И несколько запоздало спросил, не хочет ли она еще бренди.

– Спасибо, нет.



Больше она ничего не говорила. Слуга скрылся за дверью. Высоко во тьме над рекой прозвучал тонкий трехсложный вскрик, пронзив тишину, вставшую между ними. Дэн иронически усмехнулся:

– Спецэффекты.

– Что это было?

– Кулик. Ищет местечка потеплее. – Он чуть было не добавил: идиот несчастный.



Джейн пристально глядела в стол, похоже было, что она боится заговорить, боится встать и уйти, боится сделать что бы то ни было. Лицо ее скрывала тень, но луч света, пробившийся сквозь жалюзи, падал на серебряный гребень в ее волосах. Дэну удалось найти верный тон – тон покорности и смирения:

– Думаю, дело в третьем: он всегда с нами. Между нами.

– Энтони?

– Давно знакомый совокупный призрак.

– Но ведь он и соединяет?

– Как поперечные балки соединяют фермы: чтобы те никогда не коснулись друг друга.

– Но все, что здесь произошло, касается меня. И я глубоко тронута.

Дэн смотрел во тьму.

– Тебе не подумалось, что так будет правильно?

– Несколько раз за эти годы мне думалось, что будет правильно принять лишнюю дозу снотворного. Был такой период, как раз когда Питер отправился в Гарвард… когда мне казалось, что единственная причина, почему этого делать не стоит, – это не дать Энтони одержать победу. Я не пытаюсь оправдываться. Но тогда мне думалось, что это будет правильно.

– Но если твой инстинкт тебя тогда подвел…



Джейн сидела у столика, сгорбившись, склонив голову, засунув руки глубоко в карманы пальто.

– В моей жизни было всего трое мужчин, из них один – ты. Конечным продуктом всех этих связей была боль. В гораздо большей степени, чем что либо другое. В нашем с тобой случае – боль, причиненная тебе. В последнем моем… приключении – боль, выпавшая на долю мне. С Энтони… думаю, тут мы были на равных.

– А в нашем случае… разве ты не испытывала боли?

– Конечно. В те дни – да.

– И мы не подумали дать нашим отношениям хоть как то развиться! – Она молчала. – Я никак не могу понять, почему твое чувство вины по этому поводу должно постоянно поддерживаться. Абсурд какой то! Почему ненависть к себе должна иметь большее значение, чем… чем то, что, как мне кажется, может еще быть между нами?

– Это не столько ненависть к себе… скорее – сомнения в себе. Не могу с этим справиться. Если бы дело было только в том, чтобы свободно принять решение… – Она умолкла.

– Что тогда?

– Думаю, даже тогда это была бы просто мечта, от которой все еще живущая во мне более молодая и более эгоистичная «я» не в силах отказаться. А на деле перед тобой – женщина средних лет, которая рассуждает о преподавании, строит простенькие маленькие планы, собираясь найти себе занятие и делать людям добро, и, едва успев выговорить красивые слова, втайне сомневается в своей способности осуществить все это.

– Почему бы нам не бороться с этими сомнениями вместе?

Прожить их вместе?

В нем нарастало разочарование: то, что их разделяло, стояло между ними стеной из стекла. Только стекло было небьющееся.

– Дело не в тебе. Поверь мне. Я знаю – ты человек добрый и мягкий, умеющий многое понять… Помолчав, добавила: – Если мне и нужен кто то, так это кто то совсем новый, может быть, и не добрый, и не мягкий… кто то, способный увести меня подальше от моего старого мира, заставить забыть прошлое. А не возвращать меня назад, в самое сердце этого прошлого.

– Знаешь, я слишком долго прожил в изгнании, чтобы поверить в такую чепуху. Нельзя забыть свое прошлое. Старые миры никуда от нас не уходят. Не получается.

– Я не пытаюсь оправдывать себя.

– Это какое то извращение.

– Я понимаю, что все это звучит именно так. Да так оно и есть.



Мысленно он ходил и ходил по кругу, пытаясь отыскать калитку в стене.

– Ты пыталась уйти, найти выход вовне, не в себе самой. Это не сработало. А я и пытаться не стал. Что сближает нас гораздо больше, чем ты воображаешь. – Дэн помедлил немного и снова заговорил. – Ты не должна говорить о моем так называемом успехе так, будто разница между нами именно в этом. Я понимаю, ты говорила сегодня днем от чистого сердца, но это все равно оскорбляет, Джейн. Оскорбляет все то, во что мы все когда то верили. И по прежнему пытаемся верить – каждый по своему. Когда я приуменьшаю значение этого – ладно, пусть это «некая форма привилегированного пессимизма». Но я то знаю, как интеллектуальное сообщество судит о таких, как я, и ты это тоже знаешь. – Он замолк, ожидая, что она заговорит, но она промолчала. – Ты все время говоришь так, будто ты стала совсем другой, совершенно изменилась. Не могу даже передать, насколько неизменным осталось то, что я в тебе больше всего любил. В ту ночь в Оксфорде, когда Энтони покончил с собой, оно вдруг явилось мне снова. И было все время с нами, пока мы плыли по Нилу. И сейчас оно здесь. – Ему как то удалось снова ей улыбнуться. – По правде говоря, я ни с кем другим не смог бы говорить так, как сейчас с тобой. Ни с кем на свете. – И добавил: – Потому что знаю, никто другой и не понял бы. – Джейн по прежнему смотрела в стол. Он опять подождал, и опять она не захотела ничего сказать. – Это для тебя никакого значения не имеет?

– Это имеет для меня такое значение, что я начинаю испытывать все более острое чувство вины.

– Я не хотел спровоцировать новое обострение.



Снова воцарилась тишина. Что то слышалось в ее ответе… чуть заметный печальный упрек, искренняя мольба о прощении, просьба о том, чтобы он… не было в языке общепринятого глагола, чтобы выразить это… «подолготерпел» ее.

– У тебя было столько свободы, Дэн. Ты выбираешь тюрьму как раз тогда, когда я стремлюсь из нее вырваться.

– Милая моя девочка, вся моя свобода свелась к тому, что я оказался где то посреди пустыни. Ты сама увидишь. Она вовсе не ведет на остров Китченера.

– Где ни ты, ни я не смогли бы на самом деле жить. Увы.

– Тогда давай вычтем всю эту романтическую чепуху. Но почему это должна быть тюрьма?

– Потому что любовь – тюрьма.



Он улыбнулся в темноте.

– Значит, если бы я любил тебя не так сильно, мое предложение было бы более приемлемо?

– Я вовсе не так независима, как ты вообразил. Поэтому чувствую, что мне следует держаться за то немногое, чем обладаю.

Дэн откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

– Знаешь, я иногда думаю, что на самом деле тебе так и не удалось отпасть от веры.

– Почему ты это говоришь?

– Самоотречение и безбрачие как путь к совершению добра?

– Самоотречения требовал совсем другой путь. – Она долго искала слова, наконец нашла: – Если бы все, что мне нужно, было – закрыть глаза и почувствовать себя защищенной…

Господи, да этот образ никуда не годится! Меньше всего мне хочется, чтобы ты глаза закрыла. Ты забываешь, что рыцарь тоже в беде, не только прекрасная дева. – Он понимал, что ее молчание не было знаком согласия, что именно в этом она более всего тверда. Он снова подался вперед. – Мужчинам вроде меня не так уж трудно найти в женщинах объект сексуальных – или Даже интеллектуальных – игр. То, что я ищу в тебе, – совсем Другое, оно кроется у тебя внутри, в твоем существе, оно существует и во мне, и где то между нами; это делает такую полужизнь полулюбовь невозможной. И решает здесь не разум, Джейн. Дженни Макнил прекрасно знает, что ее используют, она говорит об этом открыто и объективно, как… как свойственно умным девочкам ее поколения. С жестокой откровенностью говорит о том, каким представляюсь ей я. И позволяет и дальше ее использовать. При этом мне отводится роль участника интересного опыта. Если пользоваться терминами твоей новой веры, она и я – мы оба как бы материализуем друг друга. Становимся литературными персонажами. Забываем, как это – видеть друг друга целиком. Приходится выдумывать роли, играть в игры, чтобы не видеть пропасти, нас разделяющей. Встретив тебя снова, я вдруг увидел все это, понял, что было неправильно с самого начала, почему ты – единственная женщина, способная увести меня от всего этого. – Он перевел дух. – На самом деле я и не ожидал, что ты скажешь «да». Но все последние дни у меня было ощущение, что мы с тобой ведем себя, как создания кого то – или чего то – другого, чуждого нам обоим. Так вести себя всегда было неправильным с точки зрения наших прошлых ожиданий и взглядов. Говорить не то, что на самом деле думаешь. Судить не по собственному разумению. Я просто хотел дать нам обоим хоть какой то шанс. Вот и все.

Джейн сидела неподвижно, словно ее сковало холодом; впрочем, к этому времени, насколько Дэн мог судить по собственным ощущениям, она, видимо, и в самом деле замерзла. Он взглянул на нее, и в том, как она сидела, съежившись и по прежнему засунув руки в карманы пальто, виделись и упрямство, и беззащитность. Он помедлил немного, потом поднялся на ноги, обошел столик и протянул ей обе руки.

– Идем. Пока я не заморозил тебя до смерти и в буквальном, и в переносном смысле.



Она медленно вытянула руки из карманов, позволив ему поднять ее на ноги, и осталась стоять так, не отнимая рук. Лица ее он видеть не мог.

– Если бы только я могла объяснить…

– Это не имеет значения.

– Ты ни при чем. Это все я.



Она сжала его ладони, и минуту другую они так и стояли, ни слова не произнося. Потом она высвободила свои руки и снова засунула их в карманы пальто. Наконец они направились к дверям отеля. Но прежде, чем войти в полосу света, падавшего из дверей, Джейн остановилась и, впервые с начала их разговора, посмотрела Дэну в глаза:

– Дэн, ты не думаешь, что завтра мне лучше лететь прямо в Рим?

– Если ты хочешь, чтобы я никогда в жизни тебя не простил, – улыбнулся он.

Она вглядывалась в его глаза серьезно, без улыбки, потом потупилась, не убежденная его словами. Тогда он сказал:

– В любом случае это будет несправедливо по отношению к Ассадам. Теперь, когда они обо всем позаботились.

– Ну просто…

– А мне послышалось, кто то здесь говорил о безграничной дружбе.



В конце концов она все таки неохотно кивнула, соглашаясь. Он шагнул к ней, положил руки ей на плечи и поцеловал все еще склоненную голову.

– Ты иди. А мне надо выпить. Всего один бокал. В одиночестве.

– А мне хочется купить тебе все содержимое этого бара.

– Какое тщеславие! Иди ложись.



Она пошла, но в дверях обернулась – посмотреть, как он стоит там, в полутьме. Это был полный сомнения взгляд, будто она все еще хотела спросить, уверен ли он, что ей не следует завтра же улететь в Рим, и в то же время – как ни парадоксально – в нем была и обида, будто ее незаслуженно, словно наказанного ребенка, отослали спать. И она ушла. Он отвернулся, постоял у балюстрады на краю террасы, дав Джейн время взять у дежурной ключ от номера и подняться к себе. В действительности пить ему не хотелось, просто он старался избежать неловкости при прощании на ночь у дверей в коридоре, уставленном торжественными медными вазами с аспидистрами. Он чувствовал себя странно спокойным, почти удовлетворенным, будто тяжкая ноша наконец то свалилась с плеч. Слово было произнесено, и то, что стояло между ними, пусть даже это не было его – или Элиота – знакомым совокупным призраком, растаяло.

Пару минут спустя он поднялся в свой номер и заставил себя упаковать вещи для завтрашнего путешествия. Ничего не произошло, все это был сон, придуманная сцена. Но что то в нем все прислушивалось, не раздастся ли стук в дверь, не встанет ли у Двери темная фигура, и само собою придет решение, не требующее слов: так было бы в сценарии, где сжатое до предела время торжествует над медлительным упорством реальности; но Дэн еще и боялся, что такое может случиться, понимал – это будет неправильно, слишком легко.

Его обуревали противоречивые эмоции, складываясь в уравнение, не поддающееся решению, слишком сложное при его слабом знании математики чувств. Уязвленное самолюбие – ведь его отвергли; банальное утешение, что отказ, по всей вероятности, не вызван физическим отвращением; нелепость происходящего; абсурдность ее попытки представить отказ как благо для него самого; ужасающая негибкость ее устоявшихся представлений о нем и о себе самой; растущее влечение к этой женщине; ее неловкое предложение завтра же улететь в Рим: как они далеки друг от друга, как на самом деле близки… а Дженни… а Каро… у него опускались руки. Может быть, так, как есть, – лучше всего: между ними осталась тайна, загадка, упущенная возможность.

В темноте, улегшись в постель, свершив это еженощное возвращение в материнское лоно, он некоторое время лежал, глядя в потолок; потом грустно улыбнулся сам себе: улыбка была прямо таки метафизической – его потенциальное «я» улыбалось «я» реальному, идя с ним на мировую. Ты выживешь, уцелеешь – ведь ты англичанин: ты от младых ногтей знаешь, что все, в конце концов, лишь комедия, даже если мишень для насмешек – ты сам, и твой великий шаг во тьму – всего лишь шаг с terra firma421 на кожуру от банана.

Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница