Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница32/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   41

Остров Китченера
Постоянное движение судна, преходящесть пейзажей – все это могло бы превратить путешествие в восхитительно праздный, ленивый отдых, однако непонятно почему, оно порождало в душе Дэна подспудное метафизическое напряжение. Хорошо было герру профессору рассуждать о том, что время лишь иллюзия, но оно не только постоянно напоминало о своем присутствии, но и каким то образом искажалось, пока длилось это плавание на юг. Время было удивительно коротким:

не успело путешествие начаться, как уже приближалось к концу; здесь пахло каким то жульничеством, будто время передернуло карту.

Беспокойство еще усиливалось ощущением, что в его душевном равновесии, в его жизни намечаются какие то сдвиги; какие именно, он пока не мог осознать. Но все яснее и яснее он понимал, что сдвиги эти – результат некой незавершенности, которая, в свою очередь, была результатом предопределенности. Это ощущение крылось где то в глубине, оно не было связано с возобновлением его знакомства с Нилом, с влиянием встреч и событий, происходивших во время путешествия. Дэн по прежнему держался того убеждения – того грана истины, – что свобода, особенно свобода познавать себя, есть движущая сила человеческой эволюции; чем бы ни приходилось жертвовать, нельзя жертвовать сложностью чувств и восприятий, как и способностью их выразить, поскольку именно в этой сфере и начинаются изменения (так сказать, приоткрывается щель в двери), что и порождает – в социальном смысле – магию мутаций спирали Д Н К393. Все время, пока они беседовали со старым профессором, он исподтишка наблюдал за выражением лица Джейн, пытаясь угадать, замечает ли она, что старик, хоть и не так явно, льет воду на его, Дэна, мельницу. Но когда профессор ушел, вскоре после того, как вавилонское столпотворение неожиданно быстро, но трогательно распалось на два разноязыких племени, Дэн не стал ставить точки над i. Они говорили о старом профессоре, но не о том, что он им рассказывал, а о том, мог ли он решиться вот так говорить со своими соотечественниками, путешествовавшими на том же судне. Дэн почувствовал, что, хотя Джейн и одобряла гуманность герра Кирнбергера, ему не удалось ее убедить. Все это слишком походило на квиетизм. Западное общество – непослушный ребенок, и без розги левых убеждений тут не обойтись.

В результате Дэн обнаружил, что ему хочется (хотя принцип не перебарщивать даже в удовольствиях был существенной чертой его житейской философии), чтобы это плавание длилось подольше, ну пусть бы еще неделю. Кроме всего прочего, путешествие оттягивало, откладывало любые решения. Можно было ждать, наблюдать… действовать было вовсе не обязательно. Он уже сейчас видел, что провел эти дни, балансируя между внешним довольством и внутренней обеспокоенностью, наслаждаясь сегодняшним днем и беспокоясь о будущем… Тревога его не была похожа на обычные тревоги: он страшился наступления будущего. Волновало его и то, что он ничем не мог объяснить эти тревожные предчувствия. Чтобы признать себя человеком никчемным, потакающим собственным слабостям, ему вовсе не нужен был тот отрывок из Лукача, который он тогда отчеркнул Попросту говоря, ощущение у Дэна было такое, словно он околдован этими днями на Вечной реке: Нил и успокаивал и тревожил.

Но герр профессор, сам того не подозревая, и незаметно даже для Дэна, несколько поколебал чашу весов; а потом случилось что то, что позволило ему наконец увидеть, куда же он на самом деле плывет, направляясь вверх по течению реки. Вовсе не в Асуан; Дэн полностью смог осознать это лишь во время их последней стоянки, утром того дня, когда они должны были туда прибыть.
Последнюю остановку они сделали, чтобы бегло осмотреть храмовый комплекс в Ком Омбо. Посреди пустынного ландшафта, на низком мысу над Нилом, комплекс поражал сходством с творениями древнегреческих мастеров: та же уединенность, продуманное расположение храмов, солнечный покой, отраженный в голубой воде. Хорошо бы такими были и другие виденные ими святилища – не только прекрасными сами по себе, но и прекрасно обрамленными. Почему то посещение храмов Ком Омбо в прошлый раз Дэну не запомнилось.

Их корабль ошвартовался совсем недалеко, и они пошли по песку к святилищу. Стайка шаловливых ребятишек – детей бедуинов, – приплясывая, бежала за ними по гребням песчаных дюн, бронзовогорлые голуби ворковали в акациях у воды. На этот раз Джейн с Дэном не стали и притворяться, что слушают злосчастного гида – так приятно было шагать по вымощенным камнем дорожкам и террасам над рекой. И тут Дэну орнитологу было даровано истинное наслаждение. Он разглядывал в полевой бинокль похожую на малиновку птичку, что прыгала в тени у самого берега. Это было прелестное маленькое создание – синезобый дрозд; он впервые в жизни встретил особь этого вида. Он задержался на пару минут – понаблюдать за птичкой, а Джейн, от нечего делать, отошла и села на угол террасы над рекой, глядя вверх по течению. Потом передумала и спустилась пониже, совсем скрывшись из вида.

Когда Дэн сам подошел к углу террасы, он обнаружил, что разрушенная стена облегчает спуск к самой воде. Джейн сидела на основании упавшей колонны, в негустой тени молодого деревца, к Дэну спиной, глядя на выгибающийся к югу водный простор. Дэн пробрался по камням туда, где она сидела.

– Восхитительное место, не правда ли?



Она кивнула. Но то, как она кивнула, и то, что она не повернула головы, противоречило легкости его тона, служило предостережением. Дэн подошел поближе. Она смущенно глянула вниз, на его ботинки, и снова принялась разглядывать пейзаж. Потом рука ее поднялась и легонько коснулась глаз.

– Извини. Это пройдет. – Она покачала головой – «не надо меня утешать». – Просто всему конец. И еще я подумала об Энтони. Ему бы здесь так понравилось.



Дэн сел на цилиндрический камень рядом с ней.

– Что это ты вдруг?



Она ничего не ответила.

Тут, без всякого предупреждения, ее рука протянулась и сжала его ладонь, словно Джейн просила прощения за неожиданно женскую слабость. Она, конечно, сразу же убрала бы руку, но Дэн удержал ее, и рука осталась лежать на камне между ними, накрытая теперь его ладонью. Несколько мгновений они сидели так, молча. Он легонько сжал ее руку и почувствовал едва заметное ответное движение; потом увидел, что она смотрит на две их руки как на что то отдельное от них самих. И неожиданно для себя самого понял – сказано еще что то: и тем, как она потупила взгляд, и тем, как она сама протянула к нему руку. Он был растроган и в то же время странно заморожен. Простота отношений крылась вот в таких моментах молчания, в попытках нащупать путь. Какой то частью своего существа он стремился обвить рукой ее плечи, но знал, что из за странной скоротечности путешествия его инстинктивный порыв осознан слишком поздно: осуществлять его следовало либо спонтанно, либо уж никогда.

– Моя дорогая, ведь он и не захотел бы сюда поехать.

– Я знаю.

– А мы все могли бы ездить сюда каждый год.



Она улыбнулась, чего он и добивался, и процитировала Элиота394:

– «Читаю много по ночам, зимою к югу уезжаю».

– Можно и так сказать.

За их спинами послышались голоса: несколько французов Становились у угла террасы; Джейн высвободила руку, но ни тот ни другая не обернулись, сидели, снова погруженные в молчание, в просвеченной солнцем тени. Три белоснежные цапли пролетели над рекой, но Дэн глядел на них, думая о другом. Что то было в ее взгляде, устремленном на их соединенные руки. Какое то отклонение от театральности их отношений во время путешествия, приближение к чему то иному, непровозглашенному, неявному, и не только меж ними обоими, но и внутри каждого из них по отдельности; описать это можно было бы и отклонением в ином смысле… это был женский взгляд, не нейтрально товарищеский. Почти неохотный, ни о чем ином, кроме своего существования, не говорящий… но он был!

Он перечеркивал ее «всему конец»; фраза эта подразумевала не только их путешествие, не только новообретенный опыт. Дэн знал – она относится главным образом к прошлому, и не к какой то утерянной в прошлом возможности, а к возможностям прошлого вообще, к тому – Джейн понимала, что и он это понимает, – что утеряно безвозвратно; и все же в той фразе был чуть заметный оттенок… пусть Дэн расслышал его просто потому, что она была произнесена здесь и сейчас, – оттенок сегодняшнего сожаления… о том, что им вновь открылось, что за всеми изменениями оставалось неизменным. Очень возможно, что он расслышал больше, чем в той фразе было. Однако на самом деле она выявила что то в нем самом: это его рука шевельнулась – обнять плечи Джейн, это он желал, чтобы путешествие продлилось, сознавая, что избегает честно признаться себе – почему; он разделял ее печаль при мысли об окончании плавания и понимал, что ему будет недоставать каждодневного существования рядом с ней, этой близости души и ума, интуиции, возраста, жизненного опыта… восстановления былого сочувствования в гораздо большей степени, чем он хотел бы признать. Открытие пришло к нему на удивление свободным от всякого физического влечения: эта сторона была по прежнему тесно связана с мыслями о Дженни, и не только из желания сохранить верность. Гораздо большую роль здесь играло ощущение незавершенности, которое должно будет невероятно возрасти, когда каждый пойдет своим путем… промельк реальности посреди древнего платонического мифа, эхо мифа раблезианского: Fais ce que voudras… это тоже его пугало.

Дэн достал сигареты. Джейн взяла одну, и они закурили. Оба не отводили глаз от реки. Слезы успели совсем высохнуть, что и было доказано, когда Джейн нарушила молчание:

– Я еще потому плакала, Дэн, что вдруг поняла – я опять радуюсь жизни. Кажется… спустя очень долгое время.

– Я бы предпочел, чтобы так и было.

– Это из за того, что ты остановился понаблюдать за той птичкой… Знаешь, в Греции мы совершенно абсурдно разругались… Это было три года назад – наш последний настоящий отдых вместе – вдвоем. Потому что мы как то днем задержались из за его ботанизирования, а мне ужасно хотелось на пляж и поплавать. Он так радовался, а я вела себя безрассудно.

– А ты уверена, что и он не вел себя безрассудно?

– Я сидела под деревом и читала. Выплеснула все это на него гораздо позже. Он и знать не знал. – Она стряхнула с сигареты пепел. – Каждый за своей ширмой.

– Общепринятая часть всякого цивилизованного брака?

Она улыбнулась, но улыбка была печальной; потом глубоко вздохнула:

– Думаю, они правы – теперешние молодые. По поводу устарелости данного института.

– Эта их теория им тоже недешево обходится. Джейн опять помолчала.

– А ты когда нибудь скучал по семье?

– Иногда. – Но ответ даже ему самому показался недостаточным. – Не очень часто. Если честно. – И добавил: – Обжегшись раз, становишься осторожен вдвойне. Ну и лень, конечно. Другой род отношений входит в привычку.

– И свобода?

– Оставаться стареющим донжуаном?

Джейн очень тихо произнесла:

– Какого прелестного невинного мальчика я знала когда то в Оксфорде.

– На спасение души – никакой надежды. – Она взглянула на Дэна, но он отвел глаза, понимая, почему она так посмотрела. – Я улыбнулся, потому что ты прекрасно знаешь – он и тогда не был невинным. Прелестным… возможно.

Теперь и она опустила глаза, глядя на землю у себя под ногами, потом медленно произнесла, будто разговаривая сама с собой:

– А я всегда помню тебя невинным.

– В отличие от тебя?

– Я так боялась собственных чувств.



Он не успел ответить – за их спинами раздался призывный гудок теплохода. Пора возвращаться. – Но это ведь тоже невинность.

– Мне это никогда не казалось невинностью. Даже тогда.

– По моему, ты пытаешься выступить в роли Кассандры395 наоборот. Я помню о тебе совсем другое. Ты то как раз и проявляла истинные чувства. Когда это было важно. – И уточнил: – Во всяком случае, гораздо чаще, чем это удавалось трем остальным.

– Эмоции. Вовсе не то же самое. – И добавила более легким тоном: – Я пытаюсь сказать, как я тебе благодарна, Дэн. Это – настоящее чувство.



Снова послышался настойчивый гудок теплохода. Джейн встала и со сдержанной улыбкой протянула ему руку… да здравствуют условности, с глупостями покончено. Он пожал ей руку, поднимаясь на ноги, и они направились назад, к кораблю.

Дэна не покидала тревога. В их беседе было что то беспокоящее, такое же, как в том ее взгляде; в прежних беседах ничего подобного не было. Джейн надела темные очки; прогуливаясь, они медленно шли через руины ко входу в святилище. Целая шеренга божеств с крокодильими головами… вот подходит Алэн со словами приветствия… шутит… Джейн улыбается, отвечает за них обоих: она, кажется, успела совсем оправиться от мимолетного приступа сентиментальности и теперь опять слегка настороже – как всегда. Дэном овладело ощущение упущенной возможности… он должен был обвить рукой ее плечи, преодолеть разделяющее их пространство… эту нелепую нейтральную полосу, ничейную землю, которой они сами отделили себя друг от друга; может быть, их беседа и была попыткой со стороны Джейн – когда она сама взяла его за руку – преодолеть это пространство.

Позже, когда корабль снова отправился в плавание, а они перед ленчем вышли посидеть на палубе – с ними были Алэн и их приятель из Чехословакии, – Дэн обнаружил, что не перестает исподтишка наблюдать за Джейн… или если и не буквально, то хотя бы мысленно не сводит с нее глаз. Алэн опять принялся флиртовать с ней, на этот раз по английски; все это было совершенно невинно: она должна во что бы то ни стало приехать в Париж, чтобы он сводил ее во все новые boites396 и рестораны… Дэн позволил себе вообразить, что на месте молодого француза – он сам. Может быть, в этом и коренилась разгадка, может быть, дело в том, что она испытывает недовольство, разумеется, подсознательное, из за его принципиального нежелания вести себя, как другие мужчины: замечать, что она прекрасно выглядит для своего возраста, что сохранила свою привлекательность. Это слегка беспокоило его и в самом начале, поэтому он старался не упустить случая сделать ей какой нибудь обычный комплимент – по поводу того, как она одета, как выглядит.

С другой стороны, он нисколько не сомневался, что то откровение, тот ее жест – что бы он ни значил – не был приглашением. Это было бы абсурдно и из за Дженни, и из за того, как сама Джейн описала его Каро: он ненадежен, он вечно в бегах; да и по тысяче других причин.

Столь многое разделяло их, и не в последнюю очередь то, что они совершенно ничего не знали о потаенных чувствах и эмоциях друг друга, о чем лишний раз говорило различие, недавно проведенное ею между этими двумя словами. Тем не менее Дэн, по своей всегдашней привычке строить гипотезы, попробовал представить себе, какой была бы ее реакция, если бы, переходя с корабля в гостиницу в Асуане, он предложил ей поселиться вместе, в двухместном номере. Но размышлял он исключительно о том, в какую форму будет облечен ее отказ: откажет она ему гневно, в недоумении, иронически… а может быть, даже с нежностью? Несомненно было только одно: она откажет, или он ничего не понимает в женщинах. Интересно, не вызвано ли это постоянно гложущее его ощущение невозможностью, связанной с этой женщиной? Точнее – с невозможностью, связанной с ними обоими? Он помнил, что совсем недавно у нее был роман; он мог даже на мгновение представить себе, что она заведет интрижку – проведет ночь – с Алэном (это, конечно, если бы его самого тут не было), то есть допустит Алэна к себе в постель, если тот будет уж очень настаивать. Но между нею и им самим такое было бы совершенно невозможно. И он знал, как это ни странно, что если бы вдруг, по велению какой то части своего существа, запрятанной так глубоко, что он и догадаться не мог о ее существовании, или благодаря победе эмоций над чувствами Джейн не отказала ему, он расценил бы это как предательство.

За ленчем, в присутствии Хуперов, Дэн говорил очень мало. Словно пес с давно обглоданной костью, он не мог расстаться с тревожной мыслью о мимолетных слезах Джейн, о том ее взгляде на их соединенные руки: что это было – упрек ему, предостережение? Джейн никак не помогала ему разгадать эту загадку, будто ничего не произошло. Каким то образом ей удавалось дать ему понять, что любое напоминание лишь преувеличит значение случившегося. Но он не допустит, чтобы это так легко сошло ей с рук. Джейн улыбнулась ему, когда все они ждали десерт; она сидела, опустив подбородок на сплетенные пальцы.

– Ты что то очень молчалив сегодня.

– Так плачут мужчины.

– И о чем же ты горюешь?

– Чую возвращение реальности.

– Но ведь есть еще твой остров. Я полагала – мы из за этого здесь очутились. – Он вскинул голову, неохотно соглашаясь – да, еще одно удовольствие все таки ждет их впереди. А она, словно желая его приободрить, добавила: – И чудесные воспоминания.



Дэн укрылся за улыбкой и отвел глаза, однако что то – он ведь понимал, что улыбка получилась не очень естественной, – заставило его снова посмотреть ей в глаза. В каком то смысле его взгляд был повторением ее взгляда, озадаченным и вопрошающим. Возможно, ей он показался просто пытливым или – молчаливым противоречием ее последним словам. Во всяком случае, она с сомнением покачала головой:

– Разве нет?



Он улыбнулся более естественно:

– Попытаюсь не вспоминать о здешней еде.



Появился официант с десертом: рис со взбитыми сливками, слегка посыпанный корицей, и Джейн немедленно принялась за еду, словно говоря, что он ведет себя неразумно и действительно избалован.
Пейзаж изменился – они приближались к Асуану. Воды Нила текли сквозь пустыню. Безбрежные пески, там и сям – черные базальтовые утесы, многие тысячелетия палимые безжалостным солнцем; казалось, они стоят и ждут, когда наконец высохнет великая река. Тропические капустные пальмы397 по берегам – вот и все деревья, да вороны пустыни (снова напомнившие Дэну о Библии и о манне небесной – воспоминания сугубо личные) – вот и все птицы. Солнце жгло, несмотря на прохладный северный ветер.

А сам Асуан предстал перед ними неожиданным потрясением, жестоко нарушив все нараставшее одиночество песков. С тех пор как Дэн впервые посетил эти места в пятидесятых годах, город очень изменился. Теперь здесь царила атмосфера процветания, набережные были красивы, улицы у реки, застроенные высотными домами, заполняли машины, на Слоновьем острове вырос чудовищный гостиничный комплекс. На реке толпились паромные фелюги, моторные катера, а дальше к югу небесная синева была испятнана желтым – к небу поднимались клубы пыли от плотины и дым от окружающих ее промышленных предприятий. Горизонт исчертили зигзаги проводов и высоковольтных опор, силуэты радаров – уродливых, но неминуемых спутников индустрии двадцатого века и войны. Три «МиГа» промчались над головами путешественников, и корабль подошел к пристани; а высоко высоко лазурное небо было исхлестано белыми полосами инверсионных следов.

Джейн и Дэну запомнился разговор на обеде у Ассада о том, что произойдет, если прорвет Асуанскую плотину: огромная приливная волна разрушит долину Нила на всем ее протяжении, а вместе с ней и половину Каира… такая угроза обращала в веселую шутку все разговоры об угрозе тотальной войны с Израилем; Ахмад Сабри саркастически назвал этот Дамоклов меч «финальным ирригационным проектом». В Асуане реальность не просто вернулась к ним: она брала реванш, вызывая у Дэна отвращение. Им овладело внезапное отчаяние: путешествие окончено, конец мечте о другом путешествии, более долгом. Ассад хотел связать его с заведующим местной студией, даже пообещал, что сам приедет, но Дэн отклонил предложение. Студийное оборудование его не касалось, возможности натурных съемок в пустыне были явно неограниченны, и ему просто нужно было почувствовать атмосферу этих мест. Сейчас он был искренне рад, что настоял на своем. Они могли остаться на корабле до утра, а затем перейти в отель «Старый водопад»; Дэн заметил, каким крохотным отель выглядит теперь на фоне уродливого «Нового водопада». Если бы Дэн был один, он покинул бы корабль тотчас же, но он понимал, что это оскорбит Джейн, настаивавшую на строгой экономии; поэтому он предложил компромисс – они всего лишь пропустят очередную запланированную экскурсию. Они же могут пуститься в свободное плавание под собственными парусами… могут и правда нанять фелюгу. Он изложил этот план, ссылаясь на профессиональную необходимость, не хотел торопить события. Джейн согласилась, по всей видимости, охотно.

Они дождались, пока не отбудут все остальные, а затем прошли к маленькой пристани, где в ожидании томился целый флот небольших фелюг, и, чтобы избежать споров, позволили завладеть собой первому же подошедшему к ним лодочнику. Это был мрачноватый молодой человек в белой галабийе и головном платке, перехваченном черным шнуром; с ним в лодке находился маленький мальчик. Звали лодочника Омар, он знал несколько самых простых английских слов, и вопреки темной коже черты его лица поразительно напоминали англосаксонские; к тому же у него были довольно светлые глаза. Казалось, он овеян духом Т. Э. Лоуренса398. Они медленно вышли к ветру, направляясь на север, в сторону песчаных утесов на пустынном западном берегу, обогнули узкий конец Слоновьего острова. После теплохода им доставляло удовольствие плыть на лодке, был приятен ее покой, ее плавность. Коршуны парили над головами; охотились за рыбой крачки; над охряными утесами кругами ходил сокол, а с бакена на конце острова поднялась, хлопая крыльями, огромная птица – скопа. Настроение у Дэна улучшилось, как только стал исчезать из вида шумный город. Молчаливость их кормчего пришлась ему по душе. Выше по течению уже виднелся остров Китченера, весь в густой, пышной зелени, и Дэн понял, что тут он наверняка не будет разочарован. Да и Джейн явно наслаждалась новым пейзажем. Они причалили и взобрались на утес Коббет эль Хава – посмотреть скальные захоронения, те самые, где герр профессор впервые пережил странное ощущение вневременности. Здесь слишком долго обитали номады, так что сохранились лишь немногие красивые фрагменты и, по странной прихоти, теперь Дэну, недовольно ворчавшему в царских усыпальницах, недоставало мастерства и тонкости деталей. Выйдя наружу, они остановились на вершине; отсюда видны были острова посреди реки, бурно растущий город на восточном берегу и индустриальный пейзаж, протянувшийся к югу, далеко за пределы города. Он, словно скорпион, протягивал клешни, угрожая крохотному голубому и зеленому оазису, раскинувшемуся у их ног; этот вид напомнил Дэну вид на Лос Анджелес с Мулхолланд драйв, из окна квартиры, где жила Дженни. Странным образом гнетущее предчувствие пространственного вторжения перешло в ощущение краткости собственного, личного времени… как недолго они могут пробыть здесь, как кратко дозволенное им пребывание в этом оазисе! Гид, водивший их по захоронениям, указывал им на различные достопримечательности города, но Дэн не слушал, погруженный в собственные мысли.

И вдруг ему пришлось пережить несколько удивительных мгновений нарушения ориентации. Возможно, здесь действительно обитал некий genius loci399, хотя то, что ощутил Дэн, не было временным смещением: он словно оказался вне собственного тела, стал как бы фотокамерой, всего лишь запечатлевающей видимое, отчужденной от сегодняшней реальности. Этот пейзаж, этот многоречивый гид, этот ветер, треплющий волосы стоящей рядом женщины… будто технический сбой в нормальном потоке сознания, затмение, эпилептический припадок… всего несколько секунд, но ему это показалось зловещим, неприятным, как если бы он сам и все вокруг было всего лишь идеей в чьем то чужом мозгу, не в его собственном.

Дэн заплатил гиду, добавив чаевые, и стал спускаться следом за Джейн по узкой тропе туда, где ждала их фелюга с двумя ее владельцами. Ему хотелось рассказать Джейн о том, что с ним только что случилось, но он чувствовал, что старый немец почему то владеет преимущественным правом на подобные вещи; его собственный рассказ мог прозвучать глупо, как восклицания по поводу deja vu, метафизическую странность которого передать невозможно, и разговор об этом всегда звучит несколько подозрительно для постороннего слуха. Мимолетность, иллюзия утраты ракурса… Ему уже приходилось пару раз пережить подобное – на съемках, когда уставал. Все существовало лишь как нечто, запечатленное чужими глазами, чужим интеллектом; воспринимаемый мир истончался, становился, как яичная скорлупа, хрупкой раскрашенной поверхностью, рирпроекцией400… за которой – ничто. Тени, тьма, пустота…

Он смотрел на спину Джейн, спускавшейся перед ним по крутому склону. На Джейн были расклешенные джинсы, блузка цвета бледной терракоты и сверху что то вязаное, вроде свободного пиджака пальто, слишком длинное для пиджака и слишком короткое для пальто – она часто надевала его, когда они совершали вылазки с корабля. Одеяние это было беззастенчиво sui generis401 и больше, чем какое либо другое, подчеркивало в его владелице характерную смесь былого безразличия к одежде, свойственного «синему чулку», с противоречащим этой черте, но вовсе не случайным убеждением, что выбор одежды есть выражение человеческой личности. А плетеная сумка придавала ей некую домашность, хозяйственность, будто она еще и за покупками собралась; серебряный гребень придерживал волосы, но одна темная прядь выбилась наружу.

И как тогда, в дорсетской низине, Дэн на мгновение представил себе, что они женаты, были женаты все эти годы, с самого начала: увидел в ней свою жену, а не вдову Энтони… вот они приостанавливаются на минуту, он кладет руку ей на плечо, поправляет непослушную прядь, маленькая супружеская поблажка, ничего особенного. И тут он опять испугался. Может быть, то краткое мгновение наверху, происшествие, мысль о котором он пытался уже отбросить, решив, что это всего навсего странная прихоть клеток мозга, секундный сбой в работе тех, что отвечают за нормальное функционирование сознания, все же было предостережением? Ведь всего за несколько минут до того, как это случилось, он пережил мгновенный переход от внешнего, пространственного восприятия городского вторжения к внутренней, временной его аналогии… может быть, это было предупреждением о грядущем, более существенном переходе – к чему то патологическому, к сумасшествию, к диагностированной шизофрении… Почва под их ногами выровнялась, и Дэн пошел рядом с Джейн, проклиная смерть и самоанализ.

Они снова тронулись в путь против течения, но легкий ветерок дул им в спину, когда они направились к широкому плесу у острова Китченера. Солнце клонилось к закату, гребни песчаных дюн, венчавших утесы западного берега, были буквально усеяны птицами: двадцать, а то и тридцать коршунов – целая стая – устраивались на ночлег; темно коричневые, они казались иератическими402 письменами на фоне неба. Омар провел лодку под стоящими стеной по берегу острова деревьями: странные цветы, листья, ветви нависали над ними, касались воды. По эту сторону реки домов не было, город исчез, и, когда они подплывали по спокойной воде совсем близко к высоченной стене пронизанной солнцем зелени, можно было подумать, что плывут они по летней реке где нибудь в Оксфорде. Какая то пичуга, прячась в ветвях, пела необычную в это время года песенку. После безводной пустыни сегодняшнего утра этот полный глубокого покоя, живой и влажный, зеленый и вечный мир был упоительно хорош. И снова Омар причалил лодку. Сошли на берег и через несколько шагов под плотным пологом бугенвиллей оказались на пешеходной тропе.

Несмотря на попытки сохранить остров как огромный ботанический сад, заложенный еще Китченером (тут и там еще виднелись висевшие на стволах массивные металлические пластины с экзотическими названиями на латыни и именами дальних стран, откуда эти растения были родом, а порой на глаза им попадался и садовник за работой), все на острове выглядело очаровательно беспорядочным и запущенным. Сад не только в переносном, но и в буквальном смысле распустился, и строгий научный замысел уступил место приятному существованию без затей: тень и зелень, пение бесчисленных птиц, прохлада, простота… словно простота прекраснейших творений исламской архитектуры, многовекового народного опыта, спасавшего от палящего солнца. Это была Альгамбра403 из зелени, воды и теней, и может быть, приятней всего Дэну показалось то, что остров остался почти совершенно таким же, как он запомнил: тропическая bonne vaux, одно из самых красивых и цивилизованных мест в мире, какие были ему известны, пусть это место и занимало всего несколько акров. Он не хотел ничего подсказывать Джейн, но она и сама влюбилась в остров с первого взгляда. Они прошли едва сотню шагов по тропе, как ее рука коснулась рукава Дэна.

– Дэн, а можно у меня будет здесь дом? Ну пожалуйста! Дэн усмехнулся:

– Вот и мы с Андреа тогда почувствовали то же самое.

– Это точно как «Сад Эдема» у Таможенника Руссо404. И как замечательно ты придумал использовать это в твоем фильме.

– Надеюсь, они это используют. Получится хорошая точка возврата.

Немного спустя они сели на скамью на боковой дорожке. На главной тропе виднелись прогуливающиеся туристы, на расстоянии они казались всего лишь цветными пятнами, праздно движущимися сквозь просвеченную солнцем тень… теперь они уже не были фигурами с полотен Руссо, скорее Мане или Ренуара. Джейн с Дэном обсудили планы на ближайшие два дня: что еще надо будет посмотреть, не слетать ли им в Абу Симбел… несколько их попутчиков собирались это сделать, а Хуперы говорили – стоит того, во всяком случае, им так посоветовали, хотя бы ради пейзажей вокруг озера Насера, ну и, конечно, ради инженерных сооружений, это просто фантастика какая то – перенести храм со старого места! Во время путешествия Джейн возражала против поездки, но сейчас поддалась на уговоры – такого шанса может больше не представиться, поездку наметили на послезавтра. Тут появилась группка молодых ребят – египтяне в европейской одежде, человек двенадцать, девушки и парни вместе. Они переглядывались, переговаривались между собой, приближаясь к иностранцам, а проходя мимо, один из ребят крикнул по английски, вроде бы в шутку: «Доброе утро!»

Дэн улыбнулся и ответил:

– Добрый вечер.

– Англисски?

– Англичане.

– Очень хароши. Англисски очень хароши.

И вдруг вся группа собралась около Дэна и Джейн, встав перед ними плотным полумесяцем, смеющиеся карие глаза, девочки кусают губы, чтобы не рассмеяться.

– Вы делает отдых?

– Да. И вы тоже?

Но паренек, видно, не понял вопроса. Заговорила стоящая рядом с ним девочка; она была миловидна, с более узким, чем обычно у большинства арабских женщин, лицом, длинными волосами и прекрасно очерченными глазами.

– Свободный день сегодня. Не занимаемся.

– Говорит англисски очень хароши, – сказал первый паренек.

Девочка стеснялась, но говорила по английски много лучше, чем он. Ее отец работает инженером на строительстве плотины, год назад младшей сестре сделали сложную операцию на сердце, и она провела три месяца в Лондоне вместе с матерью и больной сестрой. Ей уже семнадцать, она и ее друзья – все из одной школы, лучшей средней школы в Асуане. Хотелось бы жить в Каире, все они хотели бы жить в Каире или в Александрии. Здесь слишком жарко, слишком «грязно». Джейн спросила, бывают ли здесь когда нибудь дожди?

– Я живу здесь уже два год. Никогда не вижу дождь.



Пока она говорила, среди ее спутников слышались смешки,

реплики на арабском, тогда ее темные глаза гневно сверкали в ту сторону, откуда донеслась колкость. Обращалась она, главным образом, к Джейн, тем временем остальные потихоньку отходили от них, и наконец у скамьи остались только эта девочка с глазами газели и еще две других. Английский они учат в школе, но им еще и русский приходится учить. Им не нравится, но таков закон. Английский им нравится гораздо больше. Ей очень хочется завязать переписку и подружиться с кем нибудь в Англии. Джейн улыбнулась:

– Если ты дашь мне свой адрес и назовешь имя и фамилию, я попытаюсь найти тебе кого нибудь, когда вернусь домой.



Девочка прикусила губу, словно растерявшись от такой непосредственной реакции, и сказала что то по арабски одной из подруг. Джейн раскрыла плетеную сумку и достала карандаш и записную книжку. Девочка поколебалась, затем, при молчаливом одобрении подруги, села рядом с Джейн на скамью и старательно, печатными буквами написала имя, фамилию и адрес.

– С кем бы ты хотела переписываться? С мальчиком или девочкой?

– С мальчиком. – Она опять прикусила губу. – Вы не забудет?

– Конечно, нет.

– Вы очень добрая.

Один из ребят нетерпеливо окликнул девочек, стоя у выхода на главную тропу.

– Я надо идти. У нас лодка. – Но еще с минуту посидела на скамье. – Вы имеет дочь?

– Да. Две дочери.

Порывисто, без всякого предупреждения, девочка наклонила голову, сняла с шеи длинную нитку бус, высвободила запутавшиеся в них волосы и положила бусы на скамью рядом с сумкой Джейн.

– Но я… – начала было Джейн.



Девочка уже поднялась на ноги и стояла, сложив руки у груди и слегка кланяясь:

– Пожалуйста. Ничего. Чтобы вы не забудете. – Она опять поклонилась. – Я теперь надо идти.



Джейн взяла бусы:

– Но, серьезно, ведь я…



Девочка развела руками, будто бы говоря – ничего не поделаешь, судьба, не следует ей противиться… потом схватила за руку одну из подруг, и они помчались прочь, словно совсем маленькие девчонки. Послышался хохот, приглушенные взвизги, будто они только что совершили невероятно дерзкий поступок. Все их друзья собрались вокруг них на главной тропе, выяснить, в чем дело. Последовал новый взрыв смеха. Однако, когда ребята пошли прочь, они обернулись и из за ветвей помахали Дэну и Джейн на прощание. Джейн встала, и оба они помахали ребятам в ответ. Потом она посмотрела на нитку бус, которую все еще держала в руках. Бусы были коричневого цвета, полированные, из каких то зерен. Глаза ее, радостно, удивленные и немного испуганные, отыскали взгляд Дэна.

– Какой щедрый подарок!

– Ну, надеюсь, они не пропитаны каким нибудь смертельным ядом.

Джейн бросила на него взгляд, упрекая за недобрую мысль, потом, как бы назло ему, села и через голову надела бусы на шею; снова бросила взгляд на Дэна. Тот усмехнулся:

– Славная девчушка.

– Правда, хорошенькая? – Джейн рассматривала бусы, потом приподняла их и понюхала. – О, у них какой то удивительный аромат! Будто пачули.

Дэн наклонился и понюхал протянутый ему кончик ожерелья: действительно, сладковатый мускусный запах.

– М м м.



Она снова понюхала бусы, помолчав, тихо сказала:

– Это все так грустно. Молодежь так стремится к контактам.

– И я как раз подумал – что мог бы какой нибудь израильский парнишка захотеть сделать, увидев такое лицо? Только – поцеловать.

– Жалко, что Пол не старше года на два.

– Попытаться все равно можно. Девочка получит огромное удовольствие от ежемесячного чтения десяти страниц убористого текста о средневековой системе огораживаний в Англии.

Джейн усмехнулась, все еще занятая разглядыванием бус, но не ответила; Дэн понял, что этот вполне тривиальный дар – бусы, несомненно, были куплены на обычном рынке и никакой особой ценности не представляли – растрогал ее, проник до потаенных глубин, возродив былую открытость, готовность снова чувствовать, что правильно. Он помолчал, потом спросил, чуть понизив голос:

– Ты и правда снова радуешься жизни, Джейн?

– Да.

– Последние дни доставили мне гораздо больше удовольствия, чем я предполагал. Это звучит ужасно двусмысленно. Но это правда.

– Это плагиат. Я сама хотела тебе это сказать.

– Плагиат – писательская привилегия.



Она по прежнему чуть улыбалась, не поднимая глаз; помешкав, сказала:

– Ты был прав. Мне было просто необходимо что то вроде этого.

– Ты теперь забудешь о прошлом?

– Насколько смогу.

– Ведь ты уже исполнила свою епитимью.

Она помотала головой:

– Все равно что «Аве Мария» несколько раз прочла.

– Да ладно тебе! А какой это экзистенциалист утверждал, что следует использовать прошлое для построения настоящего?

– Мне представляется, что на самом деле это утверждение идет от знаменитого досартровского философа Сэмьюэла Смайлза405.



Но Дэн не отставал:

– И все таки ты действительно считаешь наше путешествие не совсем напрасным?

– Действительно.

Джейн скупо улыбнулась ему, но согласие было чисто символическим, более похожим на уход от ответа, на отрицание; в любом случае – на нежелание говорить об этом.

– Просто мне не хотелось бы, чтобы, вернувшись, мы об этом забыли, Джейн. Вот и все.



Она и на это не ответила, только чуть наклонила голову. Так и сидела с опущенной головой, непреднамеренно приняв вид застенчивой школьницы, будто подаренные бусы передали ей что то от девочки, их носившей; но вот, словно осознав это, Джейн выпрямилась, подняла голову и посмотрела вверх, сквозь листву окружавших их деревьев. То, что Дэн принял за смущение, было скорее всего вызвано тем, что думала она о другом.

– В ту ночь… когда он покончил с собой… Меня особенно расстроило ощущение, что он сделал из меня какую то помеху для всех. Вроде белого слона.

– Но это же просто смешно!

– Я не оправдываю это свое чувство, Дэн. Это не было связано с тем, что я – женщина, а не мужчина… что бы я потом ни говорила. Просто я чувствовала, что он передал меня под опеку, возложил тяжкую ношу на плечи других, обременил мною их совесть.

– Для чего, собственно, другие и существуют. Если все это так и было.

– Думаю, это путешествие помогло мне понять, что в последние годы я не очень старалась улучшить отношения с Энтони. Собственно, поэтому я и плакала сегодня утром. А еще потому, что чувствую себя гораздо лучше. Менее истеричной. – Она снова бросила на него быстрый взгляд искоса. – Каким бы несправедливым требованием ни обременил тебя Энтони во время последнего разговора… а это ведь было фактически завещание… считай, что ты его выполнил.

– Оно не было несправедливым. Именно это я и пытался сейчас сказать. Я тоже стал кое что осознавать за то время, что мы здесь, Джейн. В частности – сколько я утратил, потеряв вас обоих на долгие годы. Так что долг – обоюдный.

Она улыбнулась:

– Тебе бы дипломатом быть.

– Вовсе не собирался быть дипломатичным.

– Я считаю – мой долг значительно больше.

– Почему же?

Она ответила не прямо, как бы вернувшись к его словам, сказанным несколько раньше:

– Думаю, пора мне стать реально независимой. Вместо того чтобы искать опоры у добрых друзей и дочерей.

– А может, им нравится служить опорой?

– Это несправедливо по отношению к ним. И ко мне самой.

– Так что все это должно закончиться здесь? Иначе ты снова окажешься в заключении?

Она сказала:

– Я не очень хорошо выражаю свои мысли.

– Попытайся еще раз.

– Просто дело в том…

– В чем?

– В конечном счете действительно ли доброта – то, в чем я нуждаюсь? Доброту ли следует мне прописывать в качестве лекарства?

– Это что – одна из теорий твоей подруги докторицы?

– В какой то степени – да. Она очень верит в опору на собственные силы, особенно если женщина чем то травмирована. Иногда становится даже агрессивной в этом вопросе. Но мне кажется, в чем то она права.

– И следует опасаться всех мужчин вообще, а особенно – дары приносящих?

– Боюсь, впечатление создается неверное. Она вовсе не стремится пропагандировать это свое кредо. Гораздо больше стремится убедить человека не пугаться того, о чем свидетельствует его прошлое. Что если в прошлом существовал «неправый» мужчина, то следует искать там и «неправую» женщину.

– Ты советовалась с ней – ехать или не ехать?

– Не как с врачом. Как с подругой.

– И что же она сказала?

– Что мне пора научиться принимать решения самостоятельно. – Она покачала головой, будто это была не вся правда. – И что мне и правда необходимо кое от чего уйти.



Воцарилось молчание. За деревьями Дэн увидел французскую группу с их корабля, ведомую многоречивым гидом: они брели по главной тропе слева от скамьи; кое кто поглядывал в ту сторону, где сидели Джейн с Дэном. Но Алэна с фотографом среди них, видимо, не было; не было и Королевы на барке с Кариссимо. Кратковременное соглашение было нарушено, иллюзия единения рассеялась. Дэн проговорил более легким тоном:

– Значит, мне надо научиться быть недобрым?

– Научиться понимать, – улыбнулась Джейн. – Ту, которая благодарна тебе гораздо в большей степени, чем умеет это выразить. – Он не ответил, и минутой позже Джейн сунула руки в карманы своего пиджака пальто и продолжала: – Ты прожил такую полную жизнь, с моей не сравнить.

– Ты уверена, что хотела сказать именно «полную»? Не «недостойную»?

– Да что ты! Вовсе нет. Просто… у тебя иные ценности.

– В которые ты не веришь? Она замешкалась.

– Которые меня немного пугают.

– Почему?



Она упрямо сжала губы, как шахматист, не разглядевший ловушку, и несколько мгновений молчала.

– К тебе пришел настоящий успех, ты уверен, что ты на своем месте. Ты заслужил это право. В каком то смысле мне только еще предстоит то, что ты смог сделать двадцать лет назад. Покинуть Оксфорд.

– С чего ты взяла, что это одно и то же – знать свое место и быть уверенным, что занимаешь его по праву? Или хотя бы – что любишь его?

И опять ее словно бы загнали в угол, заставили обдумывать новый ход… впрочем, на этот раз ход оказался очень старым.

– Возможно, все дело в разнице между женской и мужской психологией. Ты говорил в Торнкуме… я понимаю, что ты чувствуешь в связи со своей работой… Но ведь у меня и этого нет. Направления. Куда идти дальше.

– А политика?

Мое отношение к ней меняется каждый день. Иногда даже кажется – чуть ли не каждый час. – Она рассматривала гравий на той стороне дорожки. – Наверное, проклятием моей жизни было то, что я с рождения наделена небольшим актерским даром. Ненавидела умение притворяться кем то другим. А потом пользовалась ненавистным умением притвориться кем то другим. – Дэн вытянул руку вдоль спинки скамьи, повернулся всем телом к Джейн; он сделал это намеренно явно, чтобы она поняла – он внимательно за ней наблюдает, и столь же намеренно промолчал: точно так он мог бы описать эпизод в каком нибудь из своих сценариев; он просто позволил самому месту действия говорить за него. Предоставил слово этому покою, этой «сейчасности», этому не выраженному словами удивлению – почему она ничего этого не слышит. В конце концов она снова заговорила: – Сама не понимаю, с чего вдруг мы взялись все это обсуждать.

– По очень простой причине. Я не хочу, чтобы ты думала, что я вздохну с облегчением, как только наш самолет приземлится в Риме. – Джейн не поднимала глаз, словно вовсе не была в этом убеждена. Дэн снял руку со спинки скамьи и теперь сидел наклонившись, опершись локтями о колени. – Дженни очень молода, Джейн. С ней мне приходится постоянно жить, в настоящем. В сегодняшнем дне. Прошлое становится как бы знаком неверности, чем то запретным, о чем не позволено вспоминать… как о бывшей любовнице. Ты дала мне возможность великолепно отдохнуть от всего этого. – Он помолчал. – Так что я у тебя в долгу. – И добавил: – Кроме того, я не намерен допустить, чтобы такая идеальная спутница – воплощенное совершенство – вдруг заявляла о своей полной независимости от меня. Миг замешательства, потом она чуть шевельнулась, наклонилась, торопливо взялась за ручки плетеной сумки – спешила ухватиться за представившуюся возможность возвращения к норме.

– Не такое уж совершенство, Дэн. На самом деле твоей идеальной спутнице необходимо сделать пи пи, прежде чем плыть дальше.

Дэн позволил себе уныло улыбнуться: успел сдержать готовый было вырваться победный клич; потом поднялся со скамьи, уступая:

– Идем. Тут в конце тропы есть туалет.



И они зашагали вниз по тропе, на сей раз более энергично. Стало прохладнее. Дэн держал ее сумку, пока она была в туалете, и смотрел на безмолвную реку за усыпанной гравием дорожкой, на укрытые тенью утесы на том берегу. Почему то их беседа не задалась с самого начала, словно эпизод сценария, перечитав который сразу видишь – он не годится… словно погоня за собственным хвостом. Дэн чувствовал, что его охватывает раздражение: на себя самого в той же мере, что и на Джейн. Подумал о Дженни, о письме, которое он ей написал: оно лежало у него в каюте, ожидая отправки. Он солгал ей, сообщив, что пытался звонить из Луксора, но не было связи.

Ложь, ложь; невозможность сказать, что на самом деле чувствуешь.

Жутковато, непонятно, до него вдруг донесся слабый отзвук недавно – всего час два назад – пережитого у скальных захоронений ощущения. На этот раз оно вернулось чувством, что он пренебрег обязанностями: он не имел права стоять там, на скале, быть в этом заброшенном уголке незнакомой страны, он забылся, не знал, что делает, весь этот день был словно пронизан какими то колдовскими чарами… Дэн чувствовал себя странно ненужным, утратившим цель, он чуть было не встряхнулся всем телом, чтобы избавиться от этого ощущения. Его настроение оказалось как то связано и с той молоденькой египтянкой, с ее влажными миндалевидными глазами, с туго обтянувшим ее фигурку пуловером. Глядя, как девочка разговаривает с Джейн, он одобрительно, по мужски, оценивал ее внешность, даже мельком подумал о том, что мог бы найти ей ролишку в будущем фильме: в начале карьеры Китченеру наверняка предлагались такие вот существа… но он в то же время понимал, что преследует его сценарий не столько о Китченере, сколько о себе самом… Он приближался к распутью, ситуация напоминала положение современного романиста, пишущего одновременно две сюжетные линии. Уже много дней он разрывался – если не внешне, то внутренне – между известным прошлым и неизвестным будущим. Отсюда и проистекало тревожащее его чувство, что он сам себе не хозяин, что он лишь идея, персонаж в чьем то чужом мозгу. Его писало прошлое, нелюбовь к переменам, боязнь сжечь за собой мосты.

Вернулась Джейн, забрала свою сумку, и они направились назад, к фелюге. Теперь они плыли на юг, к «Старому водопаду», Дэн хотел подтвердить заказ на номера. Ветер утих совсем, лодка медлительно огибала островки, зеленые и скалистые, здесь, посреди Нила, удивительно похожие на островки северных морей. Из города донесся странный, приглушенный расстоянием вопль, печально плывущий в неподвижном вечернем воздухе: крик муэдзина, усиленный громкоговорителями. Омар попросил Дэна взять румпель, затем и он и мальчик опустились на носу лодки на колени, лицом к Мекке, бормоча молитвы и то и дело касаясь лбом палубы. Джейн и Дэн молча сидели на корме, смущенные, как все интеллектуалы, напрямую встретившиеся с проявлениями искренней веры. Но, когда управление лодкой вернулось к кормчему, Джейн тихо сказала:

– Может, дома здесь у меня пока нет, но шофера я себе уже нашла.

– А правда, было бы здорово? И что бы ты стала делать?

– Наверняка что нибудь отыскалось бы.

– Добрые дела?

– Конечно.

– Добрый ангел Асуана?

– Ангел с расстроенной арфой. Минутой позже он дотронулся до ее руки:

– Тебе не холодно?

– Да нет, я даже не чувствую. Свет красивый необыкновенно. Подплыли к тому месту, где река текла у подножия садов,



окружавших знаменитый старый отель. Омар готов был снова дожидаться их, но Дэн расплатился – они сами пройдут к кораблю вдоль пристани; а вот завтра, возможно… но тут – почему бы и нет? – они договорились на определенный час. Он опять отвезет их на остров Китченера. Джейн с Дэном поднялись к отелю, пройдя через сад. К счастью, отель внутри ничуть не изменился: те же дырчатые ширмы, огромные опахала, старая, в колониальном стиле мебель, плетеные циновки, полы из каменных плит, босоногие слуги нубийцы в красных фесках; все здесь так напоминало о среднем классе былых времен, что походило на музей Дэн усадил Джейн за столик, заказал напитки и прошел через разделенные арками залы к конторке администратора. Заказанные номера их ждали; потом дежурная позвонила насчет билетов в Абу Симбел. Им повезло – осталось два места в самолете на послезавтра: Дэн согласился. Затем он попросил девушку связать его с Каиром и зашел в будку – поговорить по телефону.

Когда он вернулся и сел за столик, Джейн почти допила свое пиво.

– Извини. Я подумал, что надо позвонить Ассаду. Он шлет тебе привет.

– А мне было хорошо сидеть здесь. Впитывать здешнюю атмосферу.

– Тебе не хватает только ситцевого платьица из тридцатых годов.

– А тебе – полотняного костюма и университетского галстука?

– Да нет, пожалуй, я лучше перейму здешние обычаи и одежду.

– Хорошо, ты напомнил. Надо мне до отъезда купить галабийю. Лучше – две.

– Мне тоже. Для Каро.

– Интересно, могу я отсюда телеграфировать Энн, что прилетаю в понедельник? Если почта здесь так ненадежна, как говорят?

Дэн колебался, упрямо разглядывая медный столик, за которым они сидели, потом поднял на Джейн глаза и улыбнулся:

– Сможет Энн перенести, если ты задержишься дня на три?

– А что?

Дэн не выдержал, потупился. Глаза ее вдруг стали настороженными, во взгляде сквозила тревога.

– Мы могли бы лететь в Европу через Бейрут. Никакой доплаты. Оттуда всего несколько часов до этого твоего сирийского замка и до Пальмиры. Там можно переночевать. А потом – в Рим.



Джейн опустила плечи:

– Дэн, это жестоко!

– Чудеса современного транспорта.

– Ты же знаешь – я и так чувствую себя неловко из за…

– Будешь выплачивать мне в рассрочку ежемесячно, в течение двух лет.

– Я совсем не то имела в виду.

– Придется ехать на такси. Сирийцы иначе туда не пускают. Это совсем не дорого. Ассад говорит, самое большее – тридцать фунтов.

Она выпрямилась, сложив на груди руки:

– Так ты поэтому ему звонил?

– Может, еще и не получится. Ведь сейчас пора паломничества в Мекку, и толпы паломников, видимо, едут через Ливан. Но он попытается выбить нам билеты. – Он храбро уставился прямо ей в глаза, выдавив из себя улыбку. – В данный момент мадам Ассад звонит своей сестре, чтобы та нашла нам хорошего водителя.

Некоторое время Джейн молчала. Потом произнесла:

– Чувствую, что меня просто опоили каким то зельем и умыкнули.

– Здесь это не принято – тут тебе не Китай. Договорились полюбовно.

Но она не нашла это забавным.

– Мне же столько нужно сделать…

– А вот нечего было так подыгрывать Хуперам.

– Да я же только старалась быть с ними повежливей.

– Вот и расплачивайся теперь за это. – Она ответила на его улыбку полным сомнения взглядом. А он продолжал: – Не трусь. Пальмира – место не хуже прочих. Стоит мессы… Даже Ассад признал, что нельзя упустить такую возможность. И мне интересно посмотреть.

– А твой сценарий?

– Трехдневный отдых ему не повредит.

– А визы разве не нужны?

– Их выдают на границе. – Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться, понимая, что ее строгие взгляды терпят поражение в борьбе с соблазном. – Честное скаутское!

Но не все так легко сошло ему с рук. Ее карие глаза снова пристально на него глядели, и было в них столько ума и проницательности, словно она давно привыкла рассматривать этические проблемы под микроскопом.

– И давно ты это запланировал, Дэн?



Почему то он не смог найти шутливого ответа на этот вопрос и опустил взгляд; потом пробормотал, как мальчишка, обвиненный в обмане сердитой учительницей и вовсе не ожидающий, что его правдивому объяснению поверят:

– Нет. Но очень тебя прошу.



Джон фаулз дэниел мартин

Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница