Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница29/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   41

Варвары
Луксор, после ужасающей толкучки каирского аэропорта и полета в набитом до отказа «Илюшине», показался им просто раем. Сам город, с его обветшалой пристанью, парой тройкой отелей над рекой, все еще претендующих на великолепие, но явно пустующих, впечатления не произвел. Однако теплый день был восхитителен: лазурное небо, мимозы, акации и пуансетии351 в цвету, медленно плывущие по реке фелюги, сверкающая вода, окрашенная в розовато охряные тона отраженными в ней утесами с фивейским некрополем на восточном берегу… Этот пейзаж, эта погода вполне оправдывали репутацию знаменитого курорта. Даже провинциальность маленького городка, атмосфера непритязательной праздности – словно, попав в Луксор, вы очутились в одном из романов Грэма Грина – казалась им привлекательной после сумятицы и грохота столицы.

Современный белый «плавучий Хилтон», которому предстояло стать их обиталищем на целую неделю, был вскоре обнаружен ими у пристани; он выглядел опрятным и ухоженным, и, видимо, обслуживание там было поставлено должным образом, хотя ему и недоставало живописности старого парохода, на котором Дэн совершил свое первое путешествие по Нилу. Их каюты располагались на одной и той же стороне палубы, правда, их разделяли целых три других. Дэн надеялся, что они смогут получить отдельный столик в ресторане, и даже попытался, когда они явились на ленч, подкупить старшего официанта, но из этого ничего не вышло. Все, что тот смог для них сделать, это предложить им на время путешествия разделить столик с американской парой. На корабле были две большие группы туристов из Франции и Восточной Европы; американская пара – единственные, кроме Дэна и Джейн, люди, для которых родной язык – английский.

Американцы оказались довольно застенчивыми и молодыми, не старше тридцати. Дэн и Джейн, оставшись после ленча наедине, утешали себя тем, что все могло быть и гораздо хуже. Дэн подозревал, что ей больше хотелось бы оказаться за одним столом с кем нибудь из французской группы, но он и подумать не мог о том, чтобы покинуть единственный англоязычный островок в океане разноязыкой речи, оглушившей их во время ленча. Помимо всего прочего, их американские соседи, видимо, уже довольно давно жили за границей – в Каире они пробыли уже больше четырех месяцев – и успели утратить самую непривлекательную (с точки зрения Дэна) черту национального характера: настойчивое стремление засыпать вас сведениями о самих себе, а затем потребовать того же от вас. Периодически возникавшая за столом беседа (стол был четырехугольный и рассчитан на шестерых, так что некоторое разъединение сидящих оказалось возможным) шла на сугубо общие темы – в духе почти английском.

Казалось, что lingua franca352 восточноевропейцам служил немецкий: в группе в основном были немцы из ГДР и еще несколько чехов и поляков… «Вроде бы мои конкуренты», – заметил сосед по столу, который успел поболтать с одним из офицеров экипажа. Большинство путешествующих работали в Египте по контракту, инженерами и техниками на различных промышленных предприятиях, как и этот американец. Он оказался специалистом по компьютерам; фирма «одолжила» его на год египетскому правительству – обучать программистов в новом филиале министерства финансов, неподалеку от Каира.

После ленча их всех повезли – на фиакрах – на первую экскурсию, в карнакский храм353, примерно в миле к северу от города. Дэн еще раньше решил про себя, что будет пропускать некоторые из таких «побочных» развлечений во время путешествия по Нилу, но счел необходимым в этот первый день выказать всяческую готовность; впрочем, ему было интересно увидеть реакцию Джейн на первую встречу лицом к лицу с агрессивной мегаломанией древних. Он почувствовал некоторое облегчение, когда, остановив группу перед входом в святилище, корабельный гид отвел четверых англоговорящих туристов в сторону. Гида смущало, что в группе преобладали пассажиры, говорящие по французски (восточноевропейцы ехали со своим собственным экскурсоводом): поймут ли все четверо, если он поведет экскурсию по французски? Джейн сказала, что поймет, американка пообещала постараться, а Дэн и ее муж продемонстрировали гиду свои путеводители. Впрочем, ни тот ни другой не были такими уж завзятыми туристами: оба предпочитали во время регламентированных экскурсий осматривать достопримечательности самостоятельно. Оказалось, что американец походит на своих соотечественников хотя бы в маниакальном стремлении фотографировать все, что попадается на глаза, и Дэн мог выбирать – предоставить ли Джейн возможность переводить ему суть многословных пояснений гида или время от времени отставать от группы.

Вскоре им овладели те же чувства, что и в прошлый визит сюда. Комплекс был лишен какого бы то ни было изящества, гнетуще монументален, дышал точно таким же пристрастием к грандиозности и надутой вульгарности, каким были привержены в архитектуре некоторые, гораздо более поздние диктаторы. Глядя из наших дней, представлялось просто абсурдным, что каждый следующий фараон фактически посвящал жизнь тому, чтобы стереть с лица земли все и всяческие обращения к памяти потомков, этакий трубный глас, воплощенный в камне его предшественником… потуги столь же смехотворные, как и теперешние претензии на величие, которые высмеивал Сабри. Огромный комплекс все же обладал некоторой театральностью, но удовольствие Дэну доставляла не столько сама экскурсия, сколько случайные детали: имена путешественников – французов, итальянцев и англичан, высеченные в начале девятнадцатого века у самого верха колоссальных фаллических колонн, – тогда раскопки еще не были завершены, и верхушки колонн находились чуть выше уровня земли; ему нравилось внутреннее озеро, где когда то, давным давно, плавали священные барки. Озеро все еще хранило свое очарование. Там он заметил величественную в своем великолепии птицу с медным и изумрудно зеленым оперением – это был пчелоед, – и Дэн позвал Джейн, рассмотреть птицу поближе; тут его охватило тайное раздражение, так как она волновалась, что пропустит что нибудь из нескончаемой лекции гида. Дэн счел было, что она огорчительно добросовестна, обуянна прямо таки тевтонским чувством долга: покорно останавливается у каждого барельефа, у каждого строения и почтительно внимает изобильному потоку слов. Потом решил, что все таки отчасти несправедлив к ней.

Их провели в помещение, где на стене можно было видеть топ ко высеченную сцену ритуального излияния паводковых вод в Нил; когда группа последовала за гидом прочь, Дэн и Джейн задержались, чтобы получше рассмотреть изображение. Два божества – мужчина и женщина – стояли лицом друг к другу, подняв опрокинутые сосуды, из которых изогнутыми и пересекающимися струями изливалась вода, образуя изящную арку; только на самом деле это была не вода: в струях текли древние «ключи жизни», каскады крестиков, увенчанных петлей.

Дэн пробормотал:

– Высший класс. Слов нет.

– Да. Трогает душу.

Они стояли одни, в тишине этой полной теней комнаты, глядя на Изиду и Осириса, сестру и брата, жену и мужа; и впервые с их приезда в Египет Дэну остро вспомнилась Андреа, стоявшая здесь рядом с ним почти двадцать лет назад, на этом самом месте, в это же самое время года; и точно так же они были одни, по той же самой причине – им хотелось в одиночестве насладиться этим маленьким шедевром, скрытым во чреве гнетущих слоноподобных сооружений древней архитектуры. Несмотря на стилизованность, сцена была глубоко человечной, освежающей душу. Джейн, взглянув на него, заметила в его лице что то, чего 0н вовсе не хотел ей показывать; Дэн криво усмехнулся, как бы признавая, что он по глупому расчувствовался.

– Андреа. Мы с ней тут когда то стояли. – Он покачал головой. – Ей очень понравилось.



Они постояли еще с минуту, глядя на изображение, и Джейн сказала тихо:

– Я всегда вспоминаю то замечательное место в «Миссис Дэллоуэй»354. О том, что единственно возможная жизнь после смерти – это воспоминания тех, кто тебя не забыл.

– Сомневаюсь, что это удовлетворило бы милую старушку Хатшепсут355 и ее родственничков.

– Я думаю, им можно кое в чем позавидовать. Их наивности, например.

– Да? А я подозреваю, что они жили в вечном страхе. Откуда то же берутся зловредные эманации, которыми известны все эти места.

– Ну это ты слишком! – Они направились к выходу, чтобы догнать свою группу. – Только все это такое далекое. Как Стоунхендж356.

– Ну, не знаю. Далекое? Если подумать о том, как мы разрушаем Лондон… Сан Франциско… Андреа мечтала организовать здесь выставку. «Мегаполис – из века в век». – Джейн улыбнулась, и они вышли на солнечный свет. Дэн взглянул ей в лицо: – Деньги назад?

Джейн рассмеялась и покачала головой.

– Но знаешь, я рада, что вижу все это теперь, ближе к концу жизни.

– Мы же видели Рим. И кажется, все поняли правильно. Даже тогда.

– Я тоже об этом подумала. Как это все на Рим похоже.

– Как Рим похож на Египет.

– Ну разумеется. Наверное, любой из великих цивилизаций необходимы свои этруски.



Они приближались к группе человек в двадцать – тридцать, сгрудившихся вокруг гида.

– Или – свои французы?



Она с иронией взглянула на внимавшую гиду группу.

– Они все это воспринимают слишком всерьез. Ты заметил – там есть один, похожий на старомодного театрального Режиссера?



Дэн его, разумеется, заметил: господин лет этак под шестьдесят, с лицом, навсегда запечатлевшим смешанное выражение художнического пыла и напускного аристократизма или по меньшей мере значительного превосходства над всем окружавшим его гетеросексуальным миром. С ним вместе путешествовал молодой человек, возмутительно красивый и, вне всякого сомнения, голубой.

– А я его уже для тебя наметил. Джейн прикусила губу.

– Отныне нарекаю его «Королевой на барке».

С этими словами она покинула Дэна, ведь они уже подошли к остальным пассажирам; а ему запомнились ее смеющиеся губы и промельк – теперь еще более яркий – прежней Джейн, ее былого «я». Она прошла вперед, прочь от него, как бы откликнувшись на молчаливое осуждение гида, бросившего на отбившуюся от стада овцу полный упрека взгляд, каким сознательно злоупотребляют эти «пастыри»; Дэн видел теперь лишь ее затылок. Он ощущал присутствие мертвых вокруг – и древних, и тех, кого знали они оба: Андреа, Энтони… но в ощущении этом не было ни печали, ни страха, оно было исполнено поэзии, просвечено яркими лучами клонящегося к западу солнца. Ему вдруг пришло в голову, что он, возможно, вовсе не так уж далек от всех этих древних правителей и правительниц, как хотелось бы думать. Его тоже не покидали воспоминания и мысль о том, будут ли вспоминать о нем; он не переставал думать о смерти вообще, да и о собственной смерти тоже, о конечности земного существования… но эти мысли приходили к нему, окутанные патиной умиротворенности: человек, может быть, и движется к смерти, но ведь он узнает все больше, все больше чувствует, все больше видит – именно это и крылось за словами «ближе к концу жизни», произнесенными Джейн.

По пути назад, на корабль, они задержались на полчаса, чтобы осмотреть еще один величественный храм Луксора, где злосчастный Рамзес II, этот дуче древних династий, прославляется в каждом уголке, в каждой гранитной нише, ad nauseum357. Потом их на час отпустили – побродить на свободе. Ассад снабдил их адресом «единственного честного продавца антиквариата» в Луксоре, некоего мистера Абдуллама, и Джейн с Дэном отправились в город – разыскивать его лавку. Они натыкались на антикварные лавки чуть ли не за каждым углом, да и на улицах их осаждали торговцы. Какой то человек на велосипеде следовал за ними, суя им какой то предмет, завернутый в газету, точно так, как это делали жулики спекулянты в сороковых годах; предмет оказался мумифицированной ступней ужасающего вида, странно перекрученной и покрытой пергаментной кожей черного, желтого и коричневатого цветов, как на картинах Бэкона358.

– Спасибо, не сегодня.



Продавец настаивал с каким то волчьим нетерпением:

– Она правилный, правилный.

– Не сомневаюсь.

– Леди!



Отвратительный предмет сунули под нос Джейн; она подняла руки и затрясла головой. Продавец еще некоторое время преследовал их, потом отвлекся – перехватить французскую пару, шедшую позади. Через минуту послышался гневный галльский возглас.

– Что он сказал?

– Oh toi, tu m'emmerdes. Отстань, ты мне надоел.

– Мне кажется, эти лягушатники гораздо лучше управляются с аборигенами, чем мы.

– Потому что француз – это не просто национальность, это мироощущение, состояние ума. Я слышала, что сказала одна из них в Карнаке. Удивленным тоном она произнесла, обращаясь к приятельнице: «И у a des abeilles. У них пчелы есть». Потом добавила: «Я и мух видела». Понимаешь, даже насекомые не могут реально существовать до тех пор, пока их присутствие не обозначено единственным в мире реальным языком.

– Жаль, я его не знаю.

– Не думаю, что ты много теряешь. Мне они кажутся просто сборищем перезрелых деголлевских нуворишей.

– Да?

– На самом деле лучше бы, чтоб мы с тобой знали немецкий. Кажется, их экскурсовод – профессиональный египтолог.

– Я знаю. Старикан кажется человеком весьма ученым.



Они наконец нашли нужную им лавку и, войдя, обнаружили, что их опередили: немецкая группа раньше их закончила осмотр двух святилищ, и теперь в дальнем конце узкого помещения, уставленного по стенам стеклянными витринами, сидел – вот уж легок на помине! – «ученый старикан», оживленно беседующий с горбоносым и еще более старым хозяином. Перед стариками стояли две крохотные кофейные чашечки. Заметив Джейн и Дэна, хозяин сразу же поднялся им навстречу и обратился к ним на ломаном английском. Их интересует антиквариат? Они хотят что нибудь купить? Дэн сказал, что они хотят немного посмотреть, и добавил, что этот магазин рекомендовал им Ассад. Продавец почтительно склонил голову, хотя Дэн заподозрил, что это имя (или то, как он его произнес) ничего старику не говорило. Их интересуют скарабеи359, бусы, статуэтки? Он был, пожалуй, чуть слишком навязчив.

– Если можно, мы только посмотрим. И пожалуйста… – Тут Дэн указал рукой в глубь лавки.



Но сидевший там человек поднял руку, как бы в знак вежливого протеста:

– Я здесь как друг, не как покупатель.



Они заулыбались – вот так сюрприз! – «старикан» говорил по английски почти без акцента. Он был худощав, пепельно седые волосы реденькой прядью спускались на лоб, подбородок украшала совершенно белая, аккуратно подстриженная вандейковская (а может быть, ульбрихтовская?) бородка. Лицо было живым и чуть властным, но высокомерия в нем не было, лишь едва заметная настороженность. Рядом, у стула, стояла трость. Дэн видел, что в Карнаке ученый использовал ее как указку. Мистер Абдуллам принялся доставать подносы со скарабеями и бусами, и Дэн с Джейн задержались у прилавка, несколько смущенные оказанным им вниманием и бдительным взглядом старого хозяина. Джейн взяла несколько ниток понравившихся ей бус – крохотные, цвета морской волны диски перемежались сердоликами – и спросила, откуда они.

– Из захоронений.

– Да, конечно, но из каких именно?

Этот вопрос, казалось, привел хозяина в замешательство; он повернулся к своему гостю и спросил что то по арабски; тот заговорил снова:

– Бусы эти – из разных мест, мадам. А нанизывает их сам хозяин. Они действительно древние, но археологической ценности не имеют.

– Понимаю. Спасибо вам, – сказала Джейн.

Мистер Абдуллам достал ключ и отпер неглубокий ящичек под прилавком. Ящичек был наполнен рассыпными бусами, происхождение которых было лучше известно, но и цена оказалась много выше; оракул в заднем углу лавки теперь молчал, и они не знали, то ли цены много ниже, чем реальная стоимость бус, то ли неизмеримо выше. Они вернулись к уже нанизанным бусам, их цены, по видимому, варьировались от трех до пяти фунтов. Джейн выбрала две нитки для своих дочерей и помогла Дэну подобрать бусы для Каро. Но он заметил, что грани двух сердоликов в нитке кажутся совсем недавно обточенными, и, повинуясь какому то неясному чувству, подсказывавшему, что, имея дело с арабскими торговцами, необходимо хотя бы притвориться, что торгуешься, высказал свои сомнения. Немедленно из заднего угла послышался голос знатока. «Старикан» протянул руку:

– Можно я посмотрю?



Дэн подошел к нему с ожерельем, а старик достал из кармана маленькую линзу и бегло осмотрел сомнительные сердолики.

– Думаю, все нормально. – Он указал на грани. – Эти вот, потертые, так выглядят, потому что они не прямо из земли. Их носили деревенские женщины.

– Вот оно что.

Джейн подошла к Дэну и сказала:

– Я думаю, они от этого только лучше. Оттого, что их так долго носили.



Обращалась она скорее к Дэну, чем к старому ученому, но тот ответил:

– От всей души согласен с вами, мадам. Без сомнения, они более человечны. – И старик возвратил ей бусы.

– Боюсь, мы совершенно ничего в этом не смыслим.

– А! Тогда разрешите мне кое что вам показать. – Он обернулся к маленькому медному столику рядом с ним, на котором все еще стояли кофейные чашечки, и взял с него крупного, в дюйм, скарабея из необычного камня, по цвету похожего на сырое мясо с прожилками жира. – Его тоже носила какая то женщина – как украшение, видите, какой он потертый. – Он вручил скарабея Джейн, она повертела камень в пальцах и передала Дэну, чтобы он тоже посмотрел. – И, видите, в нем просверлено отверстие, чтобы продеть нитку… столько поколений это украшение носили, видите, отверстие источилось и приняло форму воронки.

– О да, вижу, вижу. Совершенно необыкновенно.

– Это – скарабей редчайшего класса. Одиннадцатая династия360. Мне известны не более десятка подобных. – Ученый посмотрел в другой конец комнаты, где стоял хозяин. – Я только что сказал мистеру Абдулламу, что, на мой взгляд, скарабей подлинный. – Он слегка развел руками. – Через мои руки прошли тысячи скарабеев, мадам. Меня не так уж легко провести.

– И что же?

– Мистер Абдуллам только что объяснил мне, что этот скарабей был сделан старым мастером из соседней деревни. В прошлом году. Он сам наблюдал, как тот его вытачивал.

– Господи Боже мой!

Мудрый старик смотрел на них с улыбкой.

– Главное правило – чем скромнее вещь выглядит, тем больше шансов, что она подлинная. – Он взял скарабея и любовно водрузил его на место, подле кофейных чашек.

– Спасибо, что показали нам, – пробормотала Джейн.

Он развел руками: мол, это и мне доставило удовольствие.

– Caveat emptor?361 Да? Но нашему другу вполне можно доверять. Цену он запрашивает справедливую.



Они снова его поблагодарили, заплатили за покупки, с улыбкой кивнули старику на прощание, а он с серьезной миной поклонился им в ответ; мистер Абдуллам проводил их к выходу из лавки. Однако не успели они сделать несколько шагов по дороге к судну, как Джейн неожиданно остановилась.

– Подожди меня здесь минутку, Дэн, ладно? – И поспешно добавила: – Очень прошу. И не задавай вопросов.



Он смотрел, как она идет назад, к лавке, и снова входит туда. Минуты через три она вышла, держа в руках небольшой белый сверток, похожий на завернутый в папиросную бумагу апельсин, и сразу же протянула сверток ему.

– О, Джейн… ради Бога!

– Не могла удержаться. Увидела в самой глубине шкафа. Ты не заметил.

– Это просто нечестно.

– Ты хоть взгляни.

Он сорвал липкую ленту, скреплявшую бумагу, и развернул вещицу. Это был фрагмент сосуда, полая керамическая голова: широкое лицо, вместо глаз и рта – щелочки.

Джейн спросила:

– Кого нибудь тебе напоминает?



С минуту он молча смотрел на фрагмент и вдруг широко усмехнулся, подняв на Джейн глаза:

– Ассад! – Он снова принялся рассматривать голову. – Фантастика! Просто как две капли воды.

– Это – верхушка коптского сосуда для воды. Наш немецкий друг заверил меня, что такие встречаются слишком часто, чтобы кто то захотел создавать подделки.

– Какое же это время?

– Он полагает, примерно третий век до нашей эры. Плюс минус лет сто.

Дэн взглянул ей в глаза, потом притянул к себе за локоть, наклонился и поцеловал в щеку; это привело ее в замешательство. Она улыбнулась и потупилась, словно показывая ему, что он придает всему этому слишком большое значение.

– Ну если только ты не слишком много…

– Да вовсе нет!

– Она восхитительна.

– Просто символ, знак.

– Да нет. Мне на самом деле очень нравится.



Он снова принялся рассматривать древнюю керамику – на расстоянии вытянутой руки; сходство и правда было поразительным… это задевало за живое… устойчивость расовых черт, гены…

Они направились к пристани, разговаривая о лавке, о ее хозяине, о том, каким милым оказался старик ученый. Но Дэну припомнилась недавняя неловкость в такси, урок, преподанный ей перед отъездом из Каира – об истинном характере знаков благодарности, – который она, видимо, учла, и он подумал о том, что она не сразу решилась купить эту голову: оказалось, что ему почти так же, как сам подарок, приятна эта победа искреннего порыва над настороженностью, застенчивостью, бережливостью – что бы там ни было. В Каире он ждал слишком многого, совершенно неоправданно надеялся, что сразу же – как дар ему – вернется ее былая естественность или хотя бы их прежняя товарищеская близость.

Очень медленно Дэн начинал кое что понимать о себе самом: он хочет увидеть, найти в Джейн ее былую суть, словно некую реальность, которую она сознательно от него прячет; а это не только означает, что он пытается закрыть глаза на гораздо более значительную реальность всего, что с тех пор произошло, но и выдает в нем самом какое то отставание, замедленность развития, квазифрейдистское стремление отыскать навсегда утраченное, обрести мать, которой не знал. И в этом тоже, как и в отношении к отцу, он оказался гораздо более закомплексован, чем ему самому хотелось бы признать. Что то в нем всегда заставляло искать ее, даже в более юных женщинах… если же повернуть этот процесс вспять, можно сказать, что теперь в Джейн он пытается отыскать Дженни. Все сколько нибудь близкие отношения с женщинами, даже лишенные какой либо сексуальности (например, его отношения с Фиби, в которых он давным давно обнаружил чуть комичные, но вполне ощутимые черты материнско сыновнего статуса), были вариантами одной и той же модели, и прерывались они именно потому, что не могли удовлетворить требований, предъявляемых его подсознанием. Это постоянно повторяющееся непреодолимое стремление было абсурдно по самой сути своей, и все разочарования и недовольства Дэна, связанные с Джейн, в значительной степени проистекали именно отсюда. Он твердо решил про себя: я должен привыкнуть принимать эту женщину такой, как она есть.

Они подошли к украшенным арками рядам недавно выстроенных магазинчиков, предназначенных специально для туристов и заполненных кричащей безвкусицей; пассаж тянулся к Нилу, вплоть до самой пристани. Джейн с Дэном шли не торопясь, от витрины к витрине, приглядываясь к ценам. Джейн хотела купить корзинку, чтобы брать с собой на экскурсию необходимые вещи, и они зашли в одну из лавок – может, что нибудь подходящее и отыщется; минут десять спустя они вышли оттуда с дешевой тростниковой сумкой в руках. Остановившись под аркой входа, Джейн приподняла сумку, чтобы получше ее разглядеть. Позади них раздался голос:

– Это уж и вовсе не антикварная вещь.



Они увидели знакомую бородку – старик немец тоже возвращался на корабль. На нем был строгий серый костюм, сорочка с галстуком и панама с черной лентой и чуть загнутыми полями: панаме вроде бы очень хотелось походить на котелок; старик выглядел так, словно давно привык к здешнему климату, задолго до наступления эры «демократичной» одежды. А может быть, это трость и белая гвоздика в петлице делали его похожим на космополита былых времен. Они улыбнулись его шутке, и Дэн еще раз поблагодарил его за помощь, тем более что советы были даны на таком прекрасном английском; не возражает ли он, если они продолжат обратный путь вместе?

Они пошли дальше, Джейн – меж двумя мужчинами. Она сказала, что ее удивляет невероятное количество продающихся антикварных вещей.

– Это – тяжкая проблема. Здесь по крайней мере это делается открыто. Если поступать так, как это пытаются делать турки… – Он пожал плечами.



Дэн спросил, что будет дальше с тем скарабеем. В серо голубых глазах старого ученого появился ледяной блеск.

– Вне всякого сомнения, в один прекрасный день он осчастливит какой нибудь из американских музеев. Пройдет через множество рук. К тому времени истинная история его обретения – как бы это получше выразиться? – будет утеряна.

– Думаю, если он мог ввести в заблуждение даже такого специалиста, как вы…

Старик поднял руку.

– Он ввел меня в заблуждение при первом взгляде. Но у меня большой, ах, очень большой опыт. Привыкаешь ни за что не верить своим глазам. Никогда. Даже если откопал находку собственными руками. Потому что многие экспедиции платят рабочим за ценные находки. В этом все дело. И ценные находки вам время от времени устраивают. – Он указал тростью на Фивейские холмы. – Там есть деревушка. Курна. Известна величайшими мастерами по подделкам любого рода; они даже способны захоронить подлинные вещи там, где – как им известно – вы ожидаете их найти. С их точки зрения, такое вполне простительно. Раскопки – это значит работа, так почему бы и нет? – Он улыбнулся. – Египтология не времяпрепровождение для дурачков.

– Вы доверяете мистеру Абдулламу?

– Доверяю – слишком сильное слово, мадам. Я доверяю его знаниям. Он действительно много знает. Фальшивая вещь должна быть совершенно уникальной, чтобы ввести его в заблуждение. Он знает все их уловки, знает – как это у вас говорят? – торговую марку каждого. – Ученый постучал себя пальцем около уха. – У него множество ушей, как говорят арабы.

– Он давно этим занимается?

– Дольше, чем вы могли бы подумать. Он присутствовал при вскрытии захоронения Тутанхамона в тысяча девятьсот двадцать втором году. Был одним из рабочих в экспедиции Говарда Картера.

– Боже милостивый!

– Очень интересный человек.



Тут, словно решив, что все это для них скучные материи, он спросил Джейн, где именно они в Англии живут.

– Я живу в Оксфорде.



Это доставило старому немцу такое удовольствие, что он не обратил внимания на главное слово в ее фразе.

– Ах вот как! Я работал в Музее Ашмола362. Очень люблю Оксфорд, по правде говоря. Один из самых очаровательных городов в мире. – Он взглянул на Дэна. – А вы, сэр? Вы не преподаете?..



Дэну пришлось объяснить ситуацию: Джейн совсем недавно овдовела… ее муж действительно преподавал в Оксфорде. Старик выразил свои сожаления. Философия – благородная наука, в юные годы он и сам подумывал заняться изучением философии. Слово «благородная» в применении к философии заставило их обоих заподозрить, что представления ученого об этой науке весьма старомодны, однако их, хоть и опосредованный, университетский статус дал ему возможность перейти от настороженной вежливости к большей открытости. Пока они, прогуливаясь, приближались к пристани, он рассказал им кое что о себе.

Он не из тех археологов, что занимаются раскопками: его область – экономика Древнего Египта. Пять лет назад он перенес инфаркт и оставил преподавание в Лейпцигском университете; теперь он живет в Каире на положении «заслуженного профессора в отставке» и занимается разысканием древних папирусов, имеющих отношение к его области исследований; именно эта его специальность и позволяла ему в прошлом неоднократно бывать в Англии.

Похоже было, что он вовсе не находит нужным как то оправдываться из за той роли, какую теперь играл, и Джейн с Дэном, поразмыслив, решили, что за это он нравится им еще больше. Они предположили, что работа экскурсовода дает ему какие то дополнительные средства и, возможно, как гражданин социалистического государства, чтобы получить статус «заслуженного», он должен был согласиться на определенные условия. Профессору было семьдесят два года, и звали его Отто Кирнбергер. Два года спустя Дэну снова попалось на глаза это имя – в некрологе, опубликованном в газете «Тайме»; оттуда же он узнал, что этот учтивый и доброжелательный человек был крупнейшим в мире специалистом по системам налогообложения во времена фараонов, а также блестящим папирологом, «человеком непревзойденной эрудиции».

Джейн сказала ему, что они жалеют, что не знают немецкого, иначе могли бы участвовать в экскурсиях, которые ведет он, но профессор отверг этот неприкрытый комплимент.

– Я думаю, вы только выиграли от этого, мадам. Я гораздо суше и педантичнее.



Они расстались, и Джейн с Дэном спустились к своим каютам – Какой воспитанный и культурный человек.

– Да.

– Интересно, как он относится к своим подопечным? Что он вообще тут с этими людьми делает?

– Думаю, делает их чуть чуть более воспитанными и культурными, Дэн.



Дэн улыбнулся, угадав по ее ироническому тону, что она понимает: на самом деле он спросил, как сама она относится к этим людям. Верный своему недавнему решению, он счел, что его на этот раз не одернули, а вполне заслуженно и аккуратно поставили на место.
Перед обедом Дэн ждал Джейн у себя в каюте: бар обещал быть забитым до отказа, а от здешних цен на мизерные порции виски волосы вставали дыбом. Места в каюте едва хватало на то, чтобы два человека могли спокойно сидеть. Окна в обеих каютах были широкие и выходили на правый борт; из них открывался вид на Нил, на заходящее солнце. Дэн снова принялся рассматривать коптскую голову. Она доставляла ему истинное удовольствие, хотя он вовсе не был коллекционером. Голова стояла на складном столике у окна, освещенная последними лучами солнца; лицо казалось чуть самодовольным и в то же время чуть встревоженным: этот последний эффект объяснялся несколькими царапинами над глазами щелочками.

В дверь постучала Джейн, и он пригласил ее войти; потом, пока она устраивалась возле окна, позвонил, чтобы принесли лед. Лед принесли, Дэн налил обоим виски и с бокалом в руке уселся в дальнем конце койки. Они смотрели, как заходит солнце, окрашивая величественный небосклон в розовые, желтые и оранжевые тона. Краски менялись и угасали с тропической быстротой, но небо еще долго хранило отблеск вечерней зари, а переливчатый шелк воды мягко и нежно отражал его великолепное сияние. Вниз по течению прошли две фелюги – два изящных черных силуэта; их огромные праздные паруса свободно свисали с изогнутых кроссмачт; отраженный свет, потревоженный их медленно расходящимися кильватерными струями, был особенно красив. Пальмовые рощи на том берегу вырисовывались бархатно черным на фоне светящегося неба, а Фивейские утесы за ними меняли цвета – розовый сменялся фиолетовым и постепенно переходил в серый. В воздухе вились летучие мыши; то одна, то другая пролетала так близко от окна, что можно было подробно всю ее разглядеть. Все – и снаружи, и в каюте – было окутано покоем, мягкой тишиной. Джейн и Дэн почти ни слова не произнесли, пока свершалось это бесподобное умирание света.

На Джейн были длинная юбка и кремовая блузка, и она надела одно из купленных в этот день ожерелий. «На всякий случай: вдруг на нем лежит какое то древнее проклятие?» Дэн поставил один из своих чемоданов напротив койки, рядом с единственным стулом, на котором сидела Джейн, чтобы она могла дать «плохой» ноге отдых – она побаливала, не из за ходьбы, а из за того, что пришлось долго стоять. Нога в черной туфельке, похожей на балетную, улеглась на чемодан; Джейн сидела, подперев локоть руки, в которой держала бокал, ладонью другой, и глядела, как садится солнце, время от времени отпивая из бокала… наконец и ее профиль стал лишь силуэтом на фоне заката.

Но вскоре покой их был нарушен: послышался рокот машин, затем – легкое подрагивание, и минуту спустя корабль медленно двинулся прочь от пристани. Асуан оставался позади: начиналось путешествие вниз по реке, назад к Каиру, чтобы туристы могли посетить Абидос363; позже они вернутся в Луксор – провести день в Долине царей. Джейн пошла взять пальто, и они вышли на палубу, где уже собрались почти все пассажиры, – посмотреть, как их судно отходит от берега. Темные тени храмов Луксора и Карнака скользнули мимо. Плавание началось.

Дэн прекрасно понимал, что дистанция, установившаяся во время ленча, не может сохраняться в течение всего путешествия. Он оказался прав: едва они уселись, компьютерщик объявил, что его зовут Митчелл Хупер, а его жену – Марсия, на что Дэн в свою очередь ответил, что «это» – Джейн Мэллори, а сам он… он надеялся, что его имя ничего им не скажет, но ему суждено было тут же пережить разочарование. Молодая женщина бросила на него быстрый взгляд:

– Тот самый? Киносценарист?

– Боюсь, что тот самый.

– А я читала, что вы здесь. В одной каирской газете, которая на английском выходит. Вы про Китченера снимаете, верно?

– Собираемся. Пока рано о чем бы то ни было говорить. Муж смотрел на нее во все глаза, потом, взглянув на англичан, усмехнулся:

– Ох и повезло ей с поездочкой! Ну и ну!

– Митч!

Не обращая внимания на ее упрек, он продолжал, по прежнему усмехаясь:

– Она совершенно помешана на кино и книжках. А я просто технарь.

– Мы сейчас в отпуске. Отдыхаем. Как и вы.

– Понятно. Замечательно.



Тон Дэна чуть слишком явно был рассчитан на то, чтобы прекратить дальнейшие расспросы, и Джейн вмешалась, стараясь более деликатно перевести разговор:

– Вам все удалось понять из того, что гид говорил?

– Вроде бы… ну вы же понимаете. С пятого на десятое.

– Я могу как то помочь?

– Спасибо.

– Вам понравилось?



Марсия возвела очи горе:

– Невероятно! – Потом спросила: – А вам так не показалось?

– Я до сих пор под впечатлением. – Джейн улыбнулась. – Чтобы не сказать – просто потрясена.

– О, я вас так понимаю. Я так и говорила мужу, перед тем как вы пришли. Все это просто невозможно переварить.

– Да, пожалуй.

Появился официант с первым блюдом, и беседа заглохла. На какую то долю секунды глаза Джейн встретили взгляд Дэна, впрочем, их выражение было предельно корректным. Вероломный Альбион снова брал свое, требуя от них двуличия. В перерыве между блюдами разговор возобновился (Джейн и Дэн в основном слушали). Вообще то молодые американцы были из Джолиета, что недалеко от Чикаго, но Митч пару лет работал в Калифорнии. Им нравится Каир, Египет, нравятся египтяне. Надо просто привыкнуть к их образу жизни. Как сказал один человек, если вы приехали сюда, не обладая достаточным терпением, вы его обретаете, а если вам с самого начала терпения хватало, вы его утрачиваете. «Маллеш» – знаете это слово? Очевидно, оно означало «жаль, но ничего не поделаешь», кисмет364. Просто надо привыкнуть с этим сосуществовать. Просто «такая уж У их общества структура». Возвращаться в Штаты им не хочется, они подумывают, не стоит ли Митчу еще на годик тут остаться или в Ливан поехать, а то и куда нибудь в Европу. Они ничего не планируют, пусть идет как идет.

После обеда Джейн и Дэн вышли на палубу. Пустыня дышала свежестью, и хотя быстрый ход корабля еще усугублял холод, это было терпимо.

Они оперлись о поручни, укрывшись от ветра за судовыми надстройками, и смотрели, как мимо скользят темные, безмолвные берега. Время от времени судовые огни выхватывали из тьмы размытый белый силуэт дома или виллы; там и сям глаз отмечал тускло мерцающую точку, вроде бы – огонек масляной лампы… Звезды, чуть слышный бег воды… Они заговорили о соседях по столу.

– Я когда то злилась на мать – она была ужасно резка с такими людьми. А теперь не знаю, может – так честнее, чем в игры с ними играть.

– Вряд ли можно ждать особой тонкости от жителей захолустного городка в Иллинойсе.

– Я их и не виню, Дэн.

– Только нас.

– В чем то – да, несомненно.

– Если и есть, за что винить, так это за то, как я подозреваю, смехотворное убеждение, что передовая технология порождает более одаренных людей. Когда становится все яснее, что на самом деле все наоборот. Мне кажется, наши двое знакомцев и сами наполовину согласны с этим. И пытаются держать оборону.

– Да. Я это почувствовала.

– Может быть, из за того, что хотят вырваться из своего окружения. Думаю, нам с тобой очень повезло. Мы из тех, кто – благодаря национальному характеру – рождается вне своего окружения.

Она не сводила глаз с проплывающего вдали берега.

– Забываешь, что значит родиться в Англии. Пока не попадаешь в ситуацию вроде этой.

– А я, кажется, к старости стал чуть чуть больше патриотом. Наверное, оттого, что так много времени провожу за океаном.

Ей это показалось забавным.

– Моя маленькая Британия? Любимый островок? Он сказал тихонько:

– Если бы не твой замечательный подарок…

– Но ведь мы только что вели себя как самые настоящие островитяне британцы. Наши соседи, во всяком случае, были искренни.

– Следуя иной шкале ценностей.

– Но мы то о своих ценностях молчим, будто стыдимся их.



Дэн смотрел на воду.

– Ах, я – твердокаменная марксистка? Я не потерплю возвеличивания чего бы то ни было индивидуального, ни за что и никогда? И ты полагаешь, они на это клюнут?



Он бросил на нее взгляд и заметил, что она чуть раздраженно поджала губы.

– А я то полагала, мы пришли к выводу, что я всего навсего заплутавшаяся идеалистка.

– И это им тоже не по зубам. – Джейн не ответила. – Они потратили честно заработанные деньги на то, чтобы все это увидеть. Путеводители утверждают, что все это – великое, значительное, замечательное. Как они могут думать иначе?

– Но это и правда – великое и замечательное, Дэн.

– Это ты мне назло говоришь.

– Почему?

– Потому что прекрасно понимаешь, что разговор не об этом.

– Я понимаю, они – туристы, не отличающиеся очень уж развитым воображением. Вспоминаю, как училась там в школе. Ребята там казались мне гораздо более открытыми, по крайней мере в том, что касалось личных пристрастий. Всегда рассказывали, что чувствуют.

– Да дело вовсе не в том, что они об этом не рассказывают.

– А в том, что недостаточно чувствуют?

– Да и не в этом тоже. Недостаточно знают. Не позволяют себе много знать. Как с этим Грамши, о котором ты говорила. – Он помолчал и добавил: – Все всегда делают по правилам.

Джейн помолчала немного.

– Питер писал о чем то вроде этого в одном из писем. Как вначале тебе нравится их прямота… а потом начинаешь тосковать по извивам.

– Я испытал то же самое. Прозрачность – прекрасная вещь. Пока не начинаешь понимать, что она основана не столько на внутренней честности, сколько на отсутствии воображения. И эта их так называемая откровенность по поводу секса. Они просто не понимают, что утратили.

– Ну некоторые, должно быть, понимают.

– Разумеется. Немногие счастливчики.

– А разве повсюду не то же самое?

– Вероятно. Но самая возможность присоединиться к этим немногим там, у них, гораздо реальнее, чем где бы то ни было. Если бы только они могли это понять.

– Наверное. Если смотреть на это так же, как ты.

– Абсурдность ситуации в том, что они ухитрились превратиться в самый культурно обездоленный народ из всех развитых наций Запада. Я не говорю о больших городах. И поэтому – самый ограниченный. Как иначе они могли бы выбрать себе в качестве президента такую свинью, как Никсон? Да еще таким большинством голосов?

– Терпеть не могу политические игры, построенные на образе лидера.



Дэн подождал немного, но она, казалось, готова была слушать и по прежнему не отрывала взгляда от берега. Он пожал плечами:

– А как иначе могла бы функционировать Медисон авеню365? У них же нет никаких собственных критериев. Что и делает их абсолютно открытыми любому мошеннику, политическому или литературному, какой подвернется под руку. – Он опять подождал немного, потом продолжил: – Все эти рекламные разговоры о полной свободе, которая есть самое великое из человеческих обретений. Хотя уже ясно, как звезды на небе, что всю последнюю сотню лет эта полная свобода означает свободу эксплуатации. Выживание самых умелых по части легкой наживы… – Он глубоко вздохнул и взглянул в ее сторону. – Абсурд какой то. Ты заставляешь меня ученого учить.



Джейн наклонила голову, пряча улыбку. Помолчала с минуту, а когда заговорила, казалось, что обращается она к самой себе или к окутавшей их ночи.

– Жалко, мы не выяснили, почему они не хотят возвращаться.



На этот раз недавно принятое решение не помогло: Дэн чувствовал, что из него словно выпустили воздух. Он слишком много говорил, стараясь доставить ей удовольствие, говорил языком широчайших обобщений, в то время как она только и думала что о двух чужих людях, плывущих на одном с ними судне, чьи взгляды она наверняка считает примитивными, чьи речи она выслушивала – точно так же, как и он сам, – как слушает профессиональный пианист игру бесталанного любителя… но признаться в этом не желает.

– Не думаю, что это было бы трудно сделать.



Джейн заговорила, словно пытаясь что то объяснить:

– Перед тем как зайти к тебе выпить, я читала ту брошюрку о феллахах.

– Да?

Она помолчала.

– Как целых пять тысячелетий они были лишены буквально всего, их не замечали, их эксплуатировали. Никто никогда и не думал им помочь. До недавнего времени их даже антропологи не изучали.

– И что же?

Она опять помолчала.

– Сегодня в Карнаке, знаешь, о чем я на самом деле думала? Очень ли отличается то, как живем мы – сегодняшние немногие счастливчики, – от того, как жили те, когдатошние немногие. Если поглядеть на то, что реально происходит вне нашего круга.



Голос ее звучал на удивление нерешительно, словно она боялась вызвать его презрение.

– Но кто то же должен излить те самые символические воды, Джейн. В частности, и ради тех бедолаг, что вне нашего круга.

– Только в данный момент там, вовне, бесчинствует ужасающая и вовсе не символическая засуха. Не вижу большого смысла в излиянии символических вод.

– А цивилизованность? Ученость, искусство? Все то, что мы с тобой сегодня увидели в старом профессоре? Это все ведь идет изнутри наших стен. Разве нет?

– Этот аргумент я всю жизнь слышу в Оксфорде. Существование варварских орд как оправдание любых проявлений эгоистической близорукости.

– Я ее вовсе не оправдываю. Но если ты станешь смотреть на всякое сложное чувство или развитый вкус как на преступление, ты наверняка станешь запрещать и всякое углубленное знание.

– Если бы только оно получалось не такой дорогой ценой.

– Но разве гильотина – это ответ? Им нужны такие вот профессора. Да и мы с тобой тоже, некоторым образом. Такие как есть, несмотря на все наши грехи.



Джейн проводила взглядом крылатую тень – потревоженную белую цаплю.

– Мне просто хотелось бы, чтобы среди «нас» было поменьше тех, кто не считает первейшей необходимостью бороться с нуждой. Кто смотрит на привилегии как на неотъемлемое врожденное право. Кто считает это аксиомой.



– Не можем же мы все стать активистами, Джейн. – Она не ответила, и он продолжал: – Мне думается, следует сберечь определенный интеллектуальный климат. Сохранить науки. Знания. Даже развлечения. Когда революция закончится.

Казалось, это заставило ее в конце концов умолкнуть, хотя ему было неясно, оттого ли, что она согласилась с ним в одном двух пунктах или утратила всякую надежду его убедить. Но тут он украдкой глянул на ее профиль и заметил в нем что то совсем иное. Она как будто ушла в себя, погрузилась в собственные мысли в тишине ночи; однако в лице ее не было того, что он искал, ни малейшего признака сожалений, что такой разговор состоялся. Что то в ней виделось такое, что и раньше приводило его в замешательство, – робость, колебания, изменчивость, неожиданное безмолвие. Он то априори предполагал, что Джейн привыкла к гораздо более сложным дискуссиям, к различным взглядам, изощренным аргументам. Что то от образа мыслей Энтони, от его манеры их излагать должно же было перейти к ней за все эти годы, повлиять на вдову философа не только внешне, но и внутренне. Он считал, что она не показывает этого, возможно, из доброго к нему отношения, сомнительно доброго, по правде говоря, очень близкого к скрытому снисхождению, с которым оба они отнеслись к молодым американцам. А ведь именно за это Джейн и винила себя и его.

Но теперь, пока оба хранили молчание, до него вдруг дошло, что его, может быть, вовсе и не держат на расстоянии, что он лишь вообразил себе такое, а то, что, по его мнению, отвергалось, на самом деле принимается; скорее всего Джейн проявляет свои истинные чувства, заблуждения, сомнения, а вовсе не демонстрирует интеллект: то, о чем она говорит, – ее искренние стремления, а не пропаганда. Угадал он и еще кое что: тот «значительный поступок», тот конкретный шаг, который она не могла совершить, отделял ее личное сочувствие марксистским – или неомарксистским – идеям от их публичного осуществления в практической, организационной форме. Нетрудно было понять, что ее опасения уходят корнями в ее католическое прошлое, провести параллель между несоответствием марксизма – благородной гуманистической теории – марксизму как тоталитарной практике и таким же несоответствием личных христианских убеждений вульгарному догматизму и глупости массовой римско католической церкви. Вот что оказывалось для нее камнем преткновения: опасение, что ее собственные чувства и убеждения снова будут втоптаны в грязь. Для Дэна вдруг пришедшее понимание было очень важно, ведь он и сам прятал от нее не так уж мало. Против ожиданий, Лукач накануне, в каирской гостинице, не смог сразу же его усыпить, и разрозненные чувства и мысли, им вызванные, были очень похожи на те, что Дэн теперь приписывал Джейн: он лично сочувствовал многим идеям, скептически относясь к их публичному воплощению, одобрял многие общие посылки, но сомневался в их политических последствиях. Здесь и сейчас он ощущал не выявленное открыто, но весьма существенное сходство между ними обоими. Ощущение было странным: словно невидимая рука протянулась к нему, чтобы, коснувшись, оберечь и успокоить.

А Джейн вдруг, ни с того ни с сего, попросила:

– Расскажи мне про Андреа, Дэн. Он усмехнулся, глядя на воду.

– Странная смена сюжета.

– Вовсе нет. Она – вроде такой вот американской пары, с которой я только и могу что в игры играть. Или смотреть, как Нэлл играет.

– Ты не замерзла?

– Нет. Только давай походим по палубе. Воздух такой свежестью пахнет.



Они принялись прогуливаться взад вперед, между пустыми креслами, и он рассказывал ей об Андреа: о том, что ему в ней не нравилось, что нравилось, почему они расстались, почему, как он думает, она покончила с собой. В конце концов они зашли в салон и выпили чаю, сидя бок о бок на банкетке у стены и чуть посмеиваясь над собой за собственное стойкое англичанство. Но разговор все шел неспешно и наконец незаметно перешел на то, что же не задалось между ним и Нэлл… хотя бы в том, что касалось каждодневной жизни и психологических несоответствий. Оба старались быть объективными, и Дэн говорил о себе, как и на этих страницах, в третьем лице: он был слеп и своеволен, этот молодой человек, все еще в свободном полете от подростковой незрелости. Подумывал он и о том, не признаться ли и в другой непростительной измене – с актрисулей по прозвищу Открытый чемпионат, но это было бы уж слишком: слишком недалеко от рокового дня «женщины в камышах».

По ту сторону салона Королева на барке собрал вокруг себя чуть ли не целый двор. Четверо или пятеро французских туристов сидели с ним за столом. Юный Ганимед366 в очень дорогом на вид костюме и черной сорочке, расстегнутой почти до талии, и с шарфом, артистично обмотанным вокруг шеи, то и дело подходил к стоящему в углу автоматическому проигрывателю. Постепенно беседа Джейн и Дэна заглохла – они наблюдали за действиями компании напротив.

– О чем они говорят?

– Не очень хорошо слышно из за грохота этой штуки в углу. Кажется, о современном искусстве. О живописи.

– Ох уж эти мне лягушатники!

– Человек рассуждает. Рассуждает логично. Демонстрирует свое красноречие. И сверх того, этот человек, разумеется, гораздо цивилизованнее, чем комичная пара англосаксов, усевшаяся напротив. – Джейн толкнула Дэна локтем в бок. – Пожалеешь, что котелок с собой не взял.

– А ты уверена, что тебе не было бы интереснее с ними?

– Абсолютно уверена. Иду спать.

Она с улыбкой подняла на него глаза и легонько коснулась его руки, потом поднялась с банкетки.

– Один я здесь не останусь. Этому мальчику все так прискучило, что он просто опасен.



Однако, покинув салон, Дэн позволил Джейн спуститься в каюту самостоятельно. Спать ему не хотелось, и он снова вышел на палубу – выкурить сигарету. Ночь, звезды, движение корабля теперь отчего то казались ему гнетущими, однообразными, утратившими смысл. Когда он возвращался в каюту, через стеклянные двери салона видно было, что группа французов рассеялась. Лишь Королева с компаньоном сидели за столом друг против друга. Старший явно за что то отчитывал младшего, и тот, сидевший лицом к двери, упрямо и зло разглядывал поверхность стола между ними.
Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница