Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница28/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   41

Пирамиды и тюрьмы
Те шесть часов, что самолет нес их в Каир, Дэн испытывал все новые сомнения по поводу предстоящего путешествия; во всяком случае, теперь он боялся, что недооценил разницу между одним вечером, проведенным с человеком наедине, и перспективой постоянного общения с этим человеком какое то длительное время. Казалось, что и Джейн была захвачена врасплох реальностью происходящего; оба так усердствовали, проявляя внимание друг к другу по самому незначительному поводу, что естественности уже не оставалось места. Накануне, когда они получали визы, она вела себя гораздо проще, правда, и встреча была совсем короткой: когда с формальностями было покончено, Джейн сразу же ушла – они с Роз хотели сделать кое какие покупки перед отъездом; так же было и вечером, за семейным ужином у Роз. Вечер прошел удачно, Роз изо всех сил старалась угодить Каро, которая отвечала ей тем же и – может быть – почерпнула кое что для себя, глядя, как просто и весело Роз ведет себя с матерью… как поддразнивает ее по поводу все еще живущих в ней сокрушений из за финансовых и прочих проблем. По правде говоря, даже сегодня утром, перед отлетом, Джейн была не такой напряженной. Роз привезла их в аэропорт Хитроу и удерживала реальность на почтительном расстоянии.

А теперь они сидели бок о бок, склонившись над подносами с завтраком. Джейн удалось съесть больше, чем ему: он с давних пор предпочитал оставаться голодным, только бы не иметь дела с самолетной едой; зато решительный вид Джейн явственно говорил о том, что, как истинный турист, она считает – раз уж деньги заплачены… Потом они все таки поговорили – в основном о книгах, которые читали в самолете: Джейн изучала «Синий путеводитель»327, который он взял с собой. Дэн опять – в который уже раз – просматривал биографию Китченера, чтобы восстановить в памяти, какие именно места натурных съемок надо будет посетить. Он несколько ощетинился, объясняя, что в этом старике его заинтриговало. Ему подумалось, что Джейн дипломатничает, проявляя интерес к сценарию, а на самом деле ей не так уж и интересно: как всегда, слушая, что он говорит, она оставалась при своем мнении. Поговорили немного и о технических особенностях киносъемок. И снова он подумал, что это просто уступка его тщеславию, попытка доказать ему – и себе самой, – что она не собирается критиковать его образ жизни, но из чувства долга или благодарности стремится побольше о нем узнать. Они гораздо больше походили на стесняющихся друг друга случайных знакомых, чем он мог предвидеть; возможно, ни тот ни другая просто не могли забыть, что на ее безымянном пальце, вводя в заблуждение окружающих, блестит обручальное кольцо. А возможно, еще и потому, что вскоре после взлета ему напомнили: хоть они и сидят теперь бок о бок, их разделяет много большее, чем чисто личные причины. В первый же перерыв в беседе он спросил, много ли книг она взяла с собой почитать, и передал ей «Синий путеводитель». Джейн, словно вдруг вспомнив что то, склонилась над дорожной сумкой, стоящей у ее ног, и достала книгу в бумажной обложке, которую вручила ему с неловкой улыбкой.

– Это вовсе не обязательно. Не читай, если не хочешь.



Это был сборник «Лукач о критическом реализме», опубликованный каким то левым издательством, о котором Дэн и слыхом не слыхал.

– Очень мило с твоей стороны, Джейн.

– Раз уж мы об этом тогда заговорили…

– Прочту, когда смогу сосредоточиться. На теплоходе. Теперь, когда книга была вручена и Дэн принялся ее перелистывать, она смотрела на нее вроде бы даже отчужденно.

– Там есть места…

– Не сомневаюсь. Очень хочу посмотреть. – Он улыбнулся. – А сейчас мне про Каир надо кое что почитать.



Казалось, Джейн искренне увлечена предстоящим знакомством с Египтом. Это было особенно заметно, когда, накануне утром, они встретились у консульства. Она начала с того, что ему еще не поздно отказаться, но произнесла это с улыбкой; потом добавила, что визу все равно получит, ведь «ее так зацепило», что она обязательно поедет, даже если придется ехать в одиночестве. Тогда по крайней мере он смог разглядеть в ней готовность измениться, чуть заметные признаки возрождения ее прежнего, более открытого «я».
Из за двухчасовой разницы во времени в Каир они прибыли на закате. В лондонской конторе Малевича успели составить для Дэна программу на следующий день и договориться, чтобы его встретили, но особых надежд на то, что их действительно встретят, он не питал; еще меньше надежд осталось у него, когда, пройдя пограничный и таможенный контроль, они вышли в центральный зал аэропорта: и сам зал, и обрамляющие его галереи кишели людьми; шум, сутолока, множество лиц всех оттенков коричневого цвета, мгновенное погружение в не европейский мир, к тому же на первый взгляд совершенно равнодушный к беспорядку и грязи. Помещение наводило на мысль о том, что в стране идет война; напрашивалось сравнение с потревоженным ульем. Дэн взглянул на Джейн, стоящую рядом с ним посреди осаждающих их таксистов и гостиничных зазывал. Она улыбалась, но он видел, что этот хор чужих требовательных голосов, эта первобытная толпа привели ее в замешательство.

Тут кто то громко окликнул Дэна по имени, и они обернулись. У колонны стоял высокий лысый человек. На нем были элегантный темный костюм и светлый плащ; широкое, чуть плоское лицо украшали небольшие усы; глаза с полуопущенными веками смотрели с некоторым аристократическим превосходством на менее удачливых представителей рода человеческого, толпящихся вокруг. Однако, поняв, что угадал, он улыбнулся, поднял в знак приветствия руку и быстро пошел им навстречу.

– Мистер Мартин? Рад встретиться с вами. Я – Джимми Ассад.



Дэн знал о его существовании. Дэвид Малевич был с ним знаком и намеревался поручить ему египетскую часть съемок.

Обменялись рукопожатиями; Дэн познакомил с ним Джейн; Джимми Ассад несколько напыщенно склонился над ее рукой; однако его старомодная учтивость испарилась, как только он взялся разгонять все еще осаждавших их таксистов и зазывал. Он отогнал их двумя тремя резкими гортанными фразами на арабском, потом улыбнулся гостям, как бы говоря, что европейской вежливостью здесь ничего не добьешься. Ассада ждал автомобиль с шофером. У Дэна зародилось подозрение, что на этот раз Джейн не так уж жалеет о том, что живет жизнью привилегированных слоев общества.

Отправились в Каир и по дороге выяснили кое что об Ассаде. Он не мусульманин, а копт328; почти всю жизнь занимается здесь кинопроизводством, но некоторое время, сразу после Второй мировой, работал в Англии, где и обрел свое не подходящее к местным условиям имя. По английски он говорил не очень идиоматично, но довольно бегло, и казался человеком хорошо осведомленным о том, что происходит в мире кино за пределами страны. Джимми был им симпатичен, в нем чувствовалась некая суховатая ирония и по отношению к самому себе, и к тому, что происходит в Объединенной Арабской Республике: как аэропорт, Каир переполнен людьми, все из за военного положения, ужасно много беженцев с берегов Суэцкого канала. Джейн спросила, нет ли опасности, что военные действия возобновятся.

– Сами увидите. В газетах. Каждый день сообщают, что это случится завтра. – Тяжелые веки опустились еще ниже. – Вы полагаете, мистер Черчилль умел произносить замечательные речи про войну? Вы Садата329 не слышали. Мы тут зовем его «Победа завтра, грязь сегодня». – Он скользнул взглядом в сторону Джейн и повернулся на переднем сиденье лицом к ним обоим. – Я сказал «грязь» только ради вас, madame. Арабский – откровенный язык.

– Merde?

– A, tres bien. Vous parlez franc, ais?330



К всеобщему удовольствию, выяснилось, что все трое говорят по французски; Дэн счел нужным поскорее вмешаться – его познания во французском языке были весьма ограниченны.

– Неужели у вас можно вот так говорить о президенте на публике?



Ассад поднял руку, горестно отрицая такую возможность, но в глазах под тяжелыми веками зажегся огонек.

– Однако мы здесь, в Египте, очень везучие люди. Вся наша тайная полиция носит форму. – Он бросил взгляд на водителя, потом одно из тяжелых век дрогнуло, словно от тика: – Une stupidite stupefiante!331



В нем сразу можно было распознать человека, принадлежащего к самому заметному из всех мировых сообществ, к счастью, не признающего никаких государственных границ, – к клубу политических циников. Дэн решил, что Ассад, по всей вероятности, человек не очень честный, из тех, кто не прочь поманипулировать бюджетом студии в своих интересах, но собеседник вполне приятный.

Сумерки уже наступили, когда они въехали в город, поражающий неповторимым смешением Средневековья и современности: запущенные, обсаженные чахлыми деревьями улицы, фасады домов желто зеленого или грязно белого цвета, пыль повсюду, европейская одежда рядом с развевающимися галабийе332, босоногие мальчишки, открытые ларьки, тележки, ослики со свисающими по бокам связками кормовых стеблей, чья яркая зелень – единственное свежее пятно на тусклом фоне. Порывы ветра наносят странные запахи, пахнет навозом, чем то едким… Ассад объясняет, что это – от промышленного комплекса в Хелуане, повыше, у Нила. («Нам ведь надо доказать, что мы уже совсем как Запад, так что, вполне естественно, для начала заводим себе побольше проблем с загрязнением окружающей среды».) Однако мягкий воздух субтропиков, проникавший в окна машины, нес с собой и совсем другие, густые и ароматные, запахи.

Наконец выехали к Нилу, слишком поздно, чтобы разглядеть в отдалении очертания пирамид в Гизе333; но спокойные воды великой реки светились перламутрово серым в быстро угасающих сумерках; и вот они уже у подъезда отеля. Ассад вошел вместе с ними – посмотреть, все ли в порядке с заказанными заранее номерами; они выпили по стаканчику в баре. Предполагалось, что Джимми на следующее утро отвезет Дэна на встречу с каким то высоким министерским чином, но это – пустая формальность, и без встречи вполне можно было бы обойтись, если бы Дэн не стал настаивать. Он не стал. Тогда они проведут весь день, осматривая места натурных съемок, где Малевич уже побывал и теперь хотел, чтобы их увидел писатель. Дэн еще раньше предложил Джейн посмотреть главные достопримечательности города, пока он будет занят. Ассад сказал, что его жена могла бы ей в этом помочь, но Джейн отказалась; тогда они прошли к администратору и заказали для нее билет на обычную дневную экскурсию по городу: Египетский музей древностей утром, город и пирамиды – во второй половине дня. Тяжелое веко снова дернулось тиком.

– Скука смертная, madame. Но, полагаю, разок на все это вам следует посмотреть.



Уверившись, что они и вправду хотят лечь пораньше и не собираются развлекаться, он удалился, настояв, однако, что на следующий вечер они согласятся отобедать с ним, его женой и несколькими друзьями.

Обнаружилось, что комнаты у них рядом, что окна у обоих смотрят на Нил и что кто то – видимо, Ассад – поспешил с выводами. Комнаты соединялись дверью в смежной стене. Дэн не стал проверять, закрыта ли дверь. Ключа с этой стороны не было, оставалось лишь надеяться, что он – с той стороны. Джейн собиралась принять ванну, и, просматривая каирские сцены в привезенном с собой черновике сценария, чтобы завтра во всеоружии осмотреть места съемок, он мог слышать, как шумит вода за стеной, как ходит за дверью Джейн. Немного погодя ему захотелось открыть бутылку беспошлинного виски, купленного в Хитроу; может, и Джейн захочет с ним выпить, подумал он, но не мог заставить себя постучать в дверь, соединявшую их комнаты, не мог и позвонить по телефону – это лишь подчеркнуло бы чувство неловкости, которое он испытывал. В конце концов он позвонил вниз, попросил принести льда и бутылку минеральной воды «Пеллегрини»; потом, с бокалом в руке, подошел к окну и стал смотреть на темную теперь реку, воды которой сонно отражали огни Гезиры334 на том берегу. Здесь, в центральной части города, стало гораздо больше машин, чем ему помнилось с прошлого приезда, прямо таки калифорнийский поток медленно движущихся справа по мосту горящих фар, неумолчный рев автомобильных гудков. Каир слегка напомнил ему Лос Анджелес: может быть, этот субтропический воздух и тепло, эта суета и напряженность сыграли свою роль вопреки всем человеческим и архитектурным различиям. Все города сливались в один. Просто Каир глубже, старше, человечней. Средневековые несправедливости и неравенства по прежнему существовали повсюду, только на Западе их задвинули подальше от людских глаз. А здесь они оставались у всех на виду.

У него за спиной послышались два негромких удара в соединявшую комнаты дверь и окликавший его голос Джейн:

– Дэн? Я готова. Если хочешь, можем спуститься вниз.

– Прекрасно, Джейн. Как ты думаешь, эта штука отворяется?

– Да, здесь есть ключ.



Он услышал, как ключ повернулся, и Джейн вошла. Она переоделась в то коричневое с белым, «крестьянское» платье, в котором была на похоронах Энтони, и чуть подвела глаза.

– Начинаю подозревать, что мне следовало взять с собой что нибудь понаряднее.

– Что за глупости! Это платье очаровательно. В самом деле. – Джейн с насмешливой благодарностью чуть склонила голову.

Дэн улыбнулся: – Извини за дверь. Боюсь, это Ассад постарался продемонстрировать знание жизни.

– А мне все это кажется очаровательно старомодным. Он похож на одного оксфордского арабиста. Я всегда считала – он пытается показать, что в нем оксфордского больше, чем в самом Оксфорде, но вполне возможно, что это свойственно им всем.

– Выпьешь виски? Или спустимся в бар?

Решили спуститься в бар. Там слышались голоса американцев, французов, а какие то трое, сказала Джейн, говорили по русски. Дэн спросил ее о первых впечатлениях. Пожалуй – многослойное время, временные пласты, столько исторических эпох все еще здесь сосуществуют. Аэропорт ее потряс; и переполненные людьми улицы в рабочих районах, которые они проезжали. Забываешь, что в реальной жизни означает «за чертой бедности».

За обедом Дэн предложил отказаться от приглашения Ассада на завтрашний вечер, если Джейн не хочется; но – нет, она с нетерпением ждет этого, вот разве только он сам…

– Тебе решать, Джейн. Если это доставит тебе удовольствие.

– Ужасно хочется познакомиться с настоящими египтянами. Тем более если тебе это предлагают…

– Я не вполне уверен, что они настоящие. Но попробуем выяснить.

– Только если ты не… – Она улыбнулась своей настойчивости. – Это все так ново для меня, так незнакомо. Но мне не хочется, чтобы ради меня ты был вынужден скучать.

– Ассад скорее всего пригласил нас на обед с людьми, которых попросит нанять для участия в съемках фильма. А я – не из тех, кто способен раздавать бакшиш такого сорта. Но пусть это тебя не беспокоит. В любом случае мы сможем уйти, когда захотим.



Обед в ресторане отеля в тот вечер состоял из блюд французской кухни, во всяком случае, если судить по их названиям в меню; впрочем, оба они решили, что плоский пресный хлеб им нравится. Но Джейн как будто бы вовсе не удручали гастрономические разочарования; все это, все эти люди вокруг казались ей новыми и неожиданными в гораздо большей степени, чем Дэну, и вовсе не потому, что он уже побывал здесь, в Египте, хотя и не в этом самом отеле. У него создалось немного забавлявшее его впечатление, что она возвращается в свой возраст, в свое прежнее, уравновешенное оксфордское «я» ради него. И как иногда из под платья на миг выглядывает краешек нижней юбки, в какие то моменты в ней виделся призрак той девушки, какой Дэн знал ее в былые годы в Оксфорде. Он помнил, какой она была в те дни, до новых испытаний, до новых личин: ее отличал яркий, импульсивный интерес к окружающему, некая сосредоточенность, вовсе не наигранная (как это часто бывало у Нэлл, хотя и ей в какой то степени была присуща та же черта), но часто вводившая в заблуждение мужчин, особенно тех, кто знал Джейн недостаточно хорошо… прямота, поглощенность: в данный момент это меня интересует, или – в данный момент ты меня интересуешь больше всего на свете.

Поев, они пересекли запруженную машинами улицу и прогулялись вдоль Нила. Пешеходов почти не было, только спешащие мимо машины; пройдя немного по набережной, они облокотились о парапет и стали глядеть вниз, на три стоящие бок о бок у берега большие фелюги. На одной из них трое мужчин, видимо, сторожа, сидели на корточках вокруг фонаря «молния»: один пожилой, в белом бурнусе и черном пальто поверх галабийи, и двое помоложе – еще один маленький анклав, замкнутый мирок, осколок гораздо более древнего мира. Дальше, за фелюгами, на гладкой черной воде сверкали огни Гезиры и Дукки335. То и дело какой нибудь из огней расплывался длинными полосами, когда мелкая рябь вдруг разбивала отражение. Дэн взглянул на Джейн, не сводившую глаз с тусклого кольца света на средней фелюге. Собираясь на прогулку, она надела пальто, то самое, чуть русского вида пальто, в котором он впервые увидел ее, когда, три недели назад, она встречала его на вокзале. И в волосах ее снова был серебряный гребень. Он вспомнил про билеты в вагон второго класса: бережливость, простота.

– О чем ты думаешь? Она улыбнулась:

– Ни о чем, Дэн. Просто смотрю.

– Замечательная река. Что днем, что ночью. Увидишь.

– Напоминает мне Луару. Сама не знаю почему.

– А фелюги под парусами – просто мечта. Можно сказать, что они, в каком то смысле, нильские chateaux336. – У фелюг, стоявших внизу, мачты были опущены, чтобы можно было пройти под городскими мостами. – Это тебе не нудные старые храмы.

– Их мне тоже очень хочется посмотреть.

И опять его охватило смутное, но безошибочное ощущение, что его пусть и не прямо, но упрекнули: не следует ему предвосхищать ее суждения или пытаться изменить ее шкалу ценностей. Фактически она ответила ему: да, но я подожду, пока сама смогу обо всем судить. Некоторое время они молчали, по прежнему опираясь о парапет, и Дэн думал о Дженни, о том, что, возможно, именно это его в ней и привлекало, такая же всегдашняя готовность противоречить, отказ безоговорочно принимать его правила игры; хотя, разумеется, она была не такой зрелой, не так подчинена условностям, не так уверена в себе… что по своему было не менее привлекательно. После той субботы, когда он получил ее «третий вклад», он еще дважды говорил с ней по телефону, в последний раз – в это самое утро, из Лондона. Ее звонок, о котором они заранее договорились, разбудил его в половине восьмого. Она просто хотела с ним попрощаться, сказать, что он предатель и что она его терпеть не может, но голос ее говорил об обратном. Дженни явно намеренно ничего не говорила о Джейн. Былая непосредственность в их разговорах была утрачена, оба понимали это, и понимали, что восстановить ее не удастся, пока они не встретятся лицом к лицу. На деле же она потребовала, и он обещал: он напишет ей, он постарается позвонить из Луксора или из Асуана, он будет помнить о ней все время… женщины… они очертя голову бросаются плыть против течения, словно идущие вверх по реке фелюги, или послушно влекутся вместе с потоком; а есть иные, те, что всегда идут лишь по касательной по отношению к мужчине… Джейн оторвалась от парапета и поплотнее запахнула меховой воротник.

– Замерзла?

– Наверное, от реки дует. Тут и правда кажется холоднее.

Они прошли несколько сот метров назад к отелю. Она уверена, что не хочет походить по городу? Может, посмотрит танец живота? Он предлагал это не вполне всерьез и все равно спровоцировал новое – на этот раз последнее – соревнование в вежливости: может быть, ему самому хочется куда то пойти? Соревнование продолжалось и в лифте, хоть он и понадеялся, что они уже установили вне всякого сомнения: у обоих нет никаких тайных желаний, кроме одного – поскорее лечь спать. Он правда уверен?..

– Я бы отправился в бар и там дулся в одиночестве, если бы чувствовал, что рухнули мои планы.



Джейн улыбнулась, а ему ужасно захотелось сказать ей, чтобы она перестала наконец быть такой типичной англичанкой. Но 0ни уже поднялись на свой этаж, и тут опять наступила минута неловкости, с которой он предоставил справляться самой Джейн. В коридоре, у дверей в их комнаты, она протянула ему руку:

– Спокойной ночи, Дэн. У тебя есть теперь восторженный и благодарный приспешник.

– Рано еще судить.

Она покачала головой.

– Я все таки думала, когда мы смотрели на фелюги. О том, что стоило приехать сюда хотя бы ради этого.



– Мы еще увидим кое что и получше.

Она замешкалась, улыбнулась ему опять и снова покачала головой, словно маленькая девочка, не желающая отказаться от самостоятельно выбранной игрушки, как бы ни уверял ее кто то взрослый, что выбор ее нелогичен. Потом отвернулась, и каждый ушел к себе.
На следующий день у Дэна почти не было времени думать о Джейн. Не успели они покончить с завтраком, как явился Ассад, чтобы повезти его по местам натурных съемок, а через несколько минут Джейн ушла готовиться к экскурсии. Как только она вышла, Дэн получил комплимент: очаровательная женщина… и сразу же воспользовался возможностью объяснить реальную ситуацию, прежде чем начнутся этакие мужские поддразнивания и подталкивания локтем, да еще в их египетском варианте. Упоминания о недавней смерти Энтони оказалось совершенно достаточно. Ассад сложил руки индийским молитвенным жестом, как бы желая показать, что, знай он о несчастье заранее, он был бы еще почтительней.

В течение дня Дэн многое узнал об этом человеке. Чего он только не делал в кино! Был осветителем, оператором, режиссером, занимался производственными делами, даже порой играл небольшие роли. Он потерял счет арабским фильмам, которые, так или иначе, помог выпустить на экран. Местная киноиндустрия была очень нестабильной, чтобы в ней удержаться, нужно быть, как Ассад, мастером на все руки. Он весьма небрежно отзывался о качестве бесчисленных фильмов, в создании которых принимал участие, постеснялся бы показать их Дэну. У них Не только не было художественного кино, о котором стоило бы говорить, у них не было даже хорошего коммерческого кинематографа. Все их фильмы – сплошная макулатура для невежественной толпы, от традиционных тем и отношений никуда не денешься, плюс обязательная теперь политпропаганда, а с другого фронта – мусульманские священнослужители в роли весьма влиятельной Хейс Офис337. Ассад уже не питал никаких надежд на создание серьезного египетского кино, это и было одной из причин, почему он с таким восторгом отнесся к предложению снимать фильм о Китченере. Казалось, он чувствовал, что – если повезет – он сможет таким образом утереть нос собственной киноиндустрии, которая постоянно «ударяет в песок лицом» (он, разумеется, хотел сказать «в грязь лицом», но выразился именно так).

Впрочем, по поводу других видов художественного творчества он высказывался более оптимистично. У них есть несколько хороших писателей – он назвал одного двух романистов, но Дэну пришлось признаться, что он о них никогда не слыхал, – и один очень интересный молодой драматург, с которым, как он надеется, Дэн сможет познакомиться сегодня вечером. Он пишет сатирические комедии, и во времена Насера его жизнь постоянно была под угрозой, впрочем, и теперь, при Садате, он перебивается кое как и постоянно рискует. Они говорили обо всем этом за ленчем, в ливанском ресторане, куда отвел Дэна Ассад; еда была много интереснее, чем в отеле, и Дэн пожалел, что с ними нет Джейн, ей бы понравилось. Драматурга звали Ахмед Сабри, в Каире он был широко известен, ведь он – великолепный комик, жаль, Дэн не сможет увидеть его в кабаре мюзик холле, где он время от времени выступает со своим номером. Ассад стремился всячески убедить Дэна, что не следует презирать Сабри за недостаточную, по английским стандартам, смелость. Он обвел взглядом многолюдный зал, потом улыбнулся Дэну полными ленивой иронии глазами.

– Ахмед не говорит ничего такого, чего бы вы не могли услышать за любым из этих столиков. Но сказать такое публично… в нашей стране… это… – Он развел руками.

– Нужно быть очень смелым.

– Или немного сумасшедшим.



Если говорить о практической стороне дела, то Дэн очень скоро понял, что Малевич нашел человека что надо. Ассад моментально составлял примерную смету затрат по наиболее подходящим местам натурных съемок; он часто останавливался и, состроив из рук режиссерский кадроискатель, старался, чтобы Дэн увидел все визуальные возможности того или иного места предполагаемых съемок. Здесь не допускали даже и мысли о том, чтобы проблемы и проколы, вечно сопровождающие натурные съемки в чужих городах – трудности с разрешением на съемки общих планов, неувязки с транспортом и все такое прочее, – могли помешать сотворению фильма. Доллары – только это имело значение: министр распорядился, и все тут. Дэн сделал несколько снимков: старые городские дома былых ханов и мамлюков338, хотя на самом то деле это была вовсе не его забота, и он не собирался переписывать сценарий, чтобы вставить туда интересную натуру. Правда, ему удалось найти то, что он искал: угол знаменитого соука Муски339, который прекрасно подошел бы для одного эпизода (где выявляется прямо таки маниакальная, как у Геринга, страсть Китченера коллекционировать антиквариат) – эпизод еще только предстояло написать. Но больше ничего дописывать он не будет.

Время от времени они могли видеть уменьшенные расстоянием пирамиды, невесомые, словно макеты из папье маше; охряные холмы Муккатама, и тогда Дэн думал – а как там Джейн? Но он наслаждался поездкой, и чудесный день принес свои результаты: Дэн обнаружил, что смог лучше почувствовать Каир… этот усталый, немытый и, кажется, без всякой цели заполненный солдатами и лопнувшими мешками с песком – печальным символом воинственных претензий страны, – но все же великий город. А кроме того, он выпросил у Ассада список кое каких выражений на арабском, которыми хотел приперчить некоторые диалоги в сценарии.

Ассад высадил его у отеля чуть позже шести и предложил заехать за ними в восемь. Но жил он всего в полумиле отсюда, и Дэн настоял на том, что они приедут сами – на такси. Дэн постучал в дверь Джейн, но ответа не последовало, что объяснилось чуть позже: под его собственную дверь была подсунута записка. День прошел «восхитительно», а теперь она у парикмахера – моет голову. Он принял душ и надел костюм; потом сел за стол – сделать кое какие заметки. Минуту или две спустя он услышал, как Джейн вошла в свою комнату, и окликнул ее через дверь – сообщил, что он дома, и спросил, не хочет ли она выпить чего нибудь, пока не начала переодеваться? Она сразу же вошла – в той же одежде, в которой была утром.

– Хорошо провела день?

– Нет слов! Было так интересно!

Он налил ей виски, и она опустилась в кресло у письменного стола. Улыбалась.

– Знаешь, я совсем с тобой не согласна. Нас провели по одной мастабе340 в Саккаре. По моему, я ничего красивее в жизни не видала. Такое изящество! Словно Ренессанс – за три тысячелетия до Ренессанса. И все эти замечательные птицы и звери.

– А сфинкс?

Она вскинула голову:

– Малость поизносился, пожалуй, а? Но музей! Я могла бы бродить там часами.



Дэн спросил, что еще ей удалось посмотреть: соук, мечеть Эль Азар с очень важными шишками от ислама («так и вижу Мориса Боура и Дэвида Сесила…341»), сидящими каждый у своей колонны, каждый в кругу своих учеников. В тринадцатом веке и в Оксфорде тоже, наверное, было что то вроде этого; коптскую церковь, мавзолей султана Мохаммеда Али… да, а что это за огромные коричневые птицы парят над Нилом?

– Коршуны. Когда то они и в Европе были птицами городскими.

– Рядом со мной сидела американка, так она утверждала, что это – стервятники. Я так и знала, что ничего подобного. – Она скорчила рожицу. – Между прочим, она выдала мне обширный список всяческих медицинских ужасов. Теперь мне на каждой тарелке будет мерещиться бильгарциоз342 и еще всякие болезни пострашнее. Каркала, как старая ворона.

Дэн усмехнулся:

– Ты ей так и сказала?

– Разумеется, нет. Мой отец мог бы мною гордиться.

Лицо ее уже не было таким бледным – немного загорело на солнце.

– И много их было на экскурсии?

– Американцев? Да нет, почти никого. Еще две пары. Гораздо больше французов и русских.

– Мне надо было предупредить тебя про нищих. Они – как пираньи, стоит им увидеть, что ты даешь слабину.

– Нас предупредили в автобусе. Знаешь, любопытно – видно, из за пальто они принимали меня за русскую. Почти и не приставали. Не то что к моей подсиненной старушке соседке. Я и не поняла сначала. Была оскорблена до глубины души.

– Просто они распознали твердокаменную социалистку, как только тебя увидели.

– Я подала что то одной довольно симпатичной девчушке. Она так удивилась, что забыла попросить еще.

– Скорее всего потому, что ты и так дала ей слишком много. Джейн улыбнулась и принялась рассматривать свой бокал.

– Купила в музее книжечку. О феллахах343.

– Потрясена?



– Да. Думаю, именно это мне больше всего и запомнится. Он подумал – интересно, а что творится в ее голове на самом деле, как теория и интеллект соотносятся с ситуацией, на которую ни один политический строй явно не может дать ответа? Или она опять играет в вежливость, скрывая под туристским интересом свое истинное отношение – тайное возмущение? А она спросила о том, как прошел его день, и Дэн так и остался в недоумении. Вскоре Джейн ушла – готовиться к званому обеду.
Хотя на обеде действительно присутствовали двое друзей Ассада из мира кино, опасения Дэна, что у него будут выпрашивать работу, не оправдались, и вечер оказался на удивление удачным. Квартира – не очень большая – была обставлена в смешанном стиле, Европа здесь искусно сочеталась с Востоком, что создавало весьма приятное впечатление. Жена Ассада, ливанка, чуть полноватая, но сохранившая привлекательность женщина лет под сорок, была одной из самых известных в арабском мире переводчиц с французского. По словам Джейн, по французски она говорила безупречно, но вот английским владела гораздо хуже, чем муж. Их познакомили с остальными гостями. Кроме двух киношников с женами присутствовала еще одна пара – египетский романист (он писал еще и сценарии) с женой турчанкой и двое одиноких мужчин. Один – профессор истории в каирском Американском университете, о котором Ассад с улыбкой сказал: «Приходится его терпеть, ведь он знает об исламе больше, чем любой из нас». А в ходе вечера Дэну пришлось убедиться, что он к тому же знает еще и все о китченеровском периоде истории Египта. Профессор оказался техасцем, правда, совершенно нетипичным: техасское происхождение сказывалось только в его протяжной манере говорить; он был так же ироничен, как Ассад, коллекционировал исламскую керамику и с воинственным безразличием относился к античной культуре. Вторым одиноким гостем был обещанный драматург сатирик, Ахмед Сабри.

Он, единственный из всех, не счел нужным явиться в вечернем костюме; крупный, похожий на тюленя человек с маловыразительным, жестким лицом и печальным взглядом припухших глаз, он сразу же напомнил Дэну помолодевшего и несколько пожелтевшего Вальтера Маттхау344. На нем была старая куртка и черный, с открытым воротом джемпер: сразу можно было догадаться, что перед тобой – прирожденный анархист, хотя до обеда он почти ни слова не проронил. Ассад извинился перед Дэном – ведь еда снова была ливанская; но обед был просто великолепен: бесчисленные маленькие блюда, пикантные закуски и лакомства заполняли круглый медный стол. Неформальность обстановки вполне соответствовала той мешанине из разных биографий и национальностей, которую представляла собой эта компания. Гости разошлись по разным углам комнаты свободным группками, разговоры шли на трех великих языках Леванта345 – английском, французском, арабском.

На противоположной стороне комнаты Дэн видел Джейн, разговаривавшую с миссис Ассад и одной из киношных пар. Джейн была в черном, очень простом платье с высокой талией и довольно глубоким вырезом, на обнаженной шее – кулон с камеей; этот наряд делал ее похожей на Джейн Остен позднего периода творчества. Дэн даже решился поддразнить ее по этому поводу: наряд был явно куплен в последний момент перед отъездом, так что у него был повод сообщить ей, что она не так уж плохо одета для человека, не взявшего с собой «чего нибудь по наряднее». Сам Дэн сидел между романистом и Ахмедом Сабри. Перед обедом Ассад совершенно по мальчишечьи похвастался ему своим «главным сокровищем» – фотографией в рамке, где он, значительно более молодой и худощавый, но уже начинающий лысеть, запечатлен рядом с Бернардом Шоу. Ассад тогда работал в Англии на съемках одного из фильмов Паскаля по пьесам Шоу, и старый писатель однажды приехал посмотреть, как идут съемки. Под снимком была размашистая подпись Шоу.

Несмотря на то что по английски Сабри говорил очень неровно итак многословно, что порой его трудно было понять, выяснилось – как только он сбросил надетую поначалу маску отрешенности, – что он большой поклонник Шоу; правда, как это обычно бывает с иностранцами, он совершенно не знал, как теперь относятся к умершему кумиру на родине (мол, человек был явно неглупый, но с чуть слишком раздутой репутацией). Очень скоро разговор зашел о политике: Насер, Садат, экономические проблемы Египта, «величайшая глупость» со строительством Асуанской плотины, дилеммы арабского социализма.

Жаль, Джейн всего этого не слышит, подумал Дэн и, когда вместе с Сабри они подошли к столу пополнить тарелки, воспользовался случаем, чтобы присоединиться к той группе, с которой беседовала Джейн. Сабри сел рядом с ней и вдруг обнаружил, что она говорит по французски. Он немедленно перешел на этот язык и, кажется, почувствовал себя гораздо более в своей стихии. Вдруг он произнес что то, заставившее Джейн и миссис Ассад рассмеяться. Сидел он на небольшом пристенном диванчике вместе с Джейн. Подошел Ассад и подмигнул Дэну; образовался небольшой кружок; тут Сабри опять сказал что то, на этот раз по арабски, и те, кто понял, снова рассмеялись. Ассад перевел. Те, кто считает, что дважды два – пять, должны выйти из комнаты: первая шутка, первая из множества последовавших за нею, о глупости политической тайной полиции.

Медленно, постепенно, с какой то мрачной неохотой Сабри начал играть; через некоторое время из него уже потоком лились рассказы, анекдоты, афоризмы – на смеси французского и арабского. У него был врожденный талант комика, он шутил, сохраняя абсолютно невозмутимую физиономию, и все более походил на Морга Заля346, будто чем больше его слушатели смеялись, тем меньше иллюзий о человеческой натуре у него оставалось. Некоторые анекдоты на арабском были, видимо, слишком скабрезными для европейского слуха, но Сабри использовал сидящую рядом Джейн одновременно как переводчицу и как шлюз для подачи информации, заставляя ее переводить с французского на английский не самые соленые из своих шуток. Пару другую Дэну удалось запомнить; вот они.

В Луксоре нашли каменную статую фараона. Надписи совершенно неразборчивы, археологи в растерянности, не знают, кто бы это мог быть. Статую привозят в Каир, тщательно очищают, и все же специалисты остаются в недоумении. Наконец некий сотрудник тайной полиции просит разрешения взглянуть на фараона. Его проводят в помещение, он входит один и запирает за собой дверь. Через час он выходит, натягивая пиджак и вытирая пот со лба. «Порядок, – говорит он. – Он признался».

Человек, которого считают политическим преступником, пойман после далеко не первого побега. Начальник полиции ломает голову, куда бы его понадежнее засадить. Молодой инспектор просит разрешения высказаться. «Я знаю куда, сэр. В одну из тех тюрем, что в Гизе. Иностранцы их пирамидами зовут».

Был анекдот и специально для Ассада.

Садат звонит коптскому патриарху. «Ваша светлость, нам не следует больше употреблять такие слова, как «мусульманин» или «копт». Все мы египтяне». – «Разумеется, господин президент». – «И кстати, я назначил Ибрагима Шафира епископом Александрии». – «Но он ведь мусульманин, господин президент!» – «Ну вот, видите, вы опять за свое!»

Некоторые анекдоты, видимо, были стары, как сам Египет. Насер инспектирует свои войска. Ему попадается на глаза солдат, как две капли воды похожий на него. Нассер улыбается: «Я знаю, откуда ты родом, мой мальчик». – «Из той же деревни, что и вы, господин президент». – «Ага! Значит, в нашем доме служила твоя мать?» – «Нет, господин президент. Мой отец».

Затем последовала целая серия язвительных, совершенно бунтарских анекдотов о невежестве египетских военных и небоеспособности армии.

Солдат возвращается с Синайского фронта347: «О Аллах, здорово же умеют воевать эти немцы!»

Или еще.

Армейский грузовик движется к израильской линии фронта. Офицер, сидящий рядом с водителем, лихорадочно грызет фисташки, бросая скорлупу за окно. Взглянув на него, водитель спрашивает: «Зачем вы это делаете, сэр?» – «Чтобы найти дорогу назад, идиот!» – отвечает тот.

Сабри, несомненно, был рассказчиком того же класса, что Устинов348. Дэн восхищался великолепным экспромтом, понимая, что им оказана честь наблюдать это неожиданное эстрадное представление. Ему показалось, что он заметил на одном двух лицах, во всяком случае, на лицах киношных жен, явное замешательство, некоторый шок при наиболее язвительных выпадах в адрес Насера и Садата, что дало ему лишний повод восхищаться злым, насмешливым, сардоническим языком Сабри. Дэн чувствовал, как раскрывается навстречу рассказчику его собственный ум: так же как вид и манера игры Сабри напоминали ему Маттхау и Заля, горькая самоирония его шуток сильно походила на столь знакомый Дэну еврейский юмор. Дэн представил себе своего голливудского друга Эйба рядом с Сабри и вспомнил бесчисленных злоязыких обличителей притворства и лжи, которых знавал в былые годы в мире кино, где тогда преобладали евреи. И ему пришло в голову, что это – чистое безумие, когда люди, наделенные столь схожим чувством юмора, могут думать друг о друге лишь с ненавистью, с единственным стремлением – уничтожить. Он вдруг подумал, что политические элиты мира состоят из особей, лишенных чувства юмора и вступивших в заговор против смеха, установивших над интеллектом тиранию тупости; человек – продукт истории, а не своей истинной, личной, внутренней природы. Дэн мог бы увидеть, если бы успел чуть дальше просмотреть книгу, которую обнаружил в гостиной у Джейн, в Оксфорде, что Грамши когда то сказал почти то же самое, правда, объяснял он это тем, что человечеству не удалось добиться победы социализма во всем мире. Дэн же судил об этом с экзистенциальных позиций, считая, что человечество страдает из за утраты личностной аутентичности, веры в истинность собственных чувств.

А Джейн? Чувствует ли она то же самое? Скорее всего нет, она сочла бы, что это элитаризм – считать большинство человечества – будь то правители или управляемые – глупцами или людьми, надежно обработанными идеологически. Но Дэн, со свойственным ему фатализмом и со своей любимой позиции аутсайдера, считал привилегированность результатом эволюции, предопределением судьбы. Ты обречен, помимо собственной воли, получать удовольствие от таких вот встреч, обладать определенным знанием жизни, ценить остроумие и великолепное владение языком, ибо по своей природе и благодаря счастливому сочетанию собственного происхождения и профессии наделен способностью отдавать всему этому должное. Он чувствовал, как понятны ему горечь и неподвижность китоновской349 маски, постоянно сохраняемой Сабри: она была не просто частью его игры, но символизировала понимание бесполезности совершаемого, продажи чего то тому, кто запродан сам. Казалось, он говорил: настоящие клоуны в этом мире те, у кого в руках власть, и власть эту они из рук не выпустят.

Еще один анекдот Сабри рассказал о похоронах Насера. Некая женщина в траурном кортеже вопит и вопит от горя, и ей наконец позволяют подойти к гробу и в последний раз взглянуть на обожаемого вождя. Она долго всматривается в его лицо, потом поднимает глаза и с сияющей улыбкой восклицает: «Это и правда он!»

Может быть, и не самая смешная из всех, рассказанных Сабри, эта история была одной из самых глубоких. Ударную строку он предварил поразительно точной игрой, изобразив радостную улыбку глупой старухи, прекрасной в своем сияющем идиотизме, в счастливом непонимании реальности. Актерам очень редко удавалось произвести на Дэна впечатление, а актерам комическим, пожалуй, и того реже; но этот задел его за живое, пробудил в душе гневное отчаяние, в существовании которого Дэн редко признавался даже самому себе.

Все это время он еще и наблюдал за Джейн, которая стала вторым центром внимания для тех, кто не говорил по французски. Поначалу она переводила анекдоты на английский, чуть запинаясь и обращаясь главным образом к Дэну; потом, постепенно, к ней вернулось что то от ее прежнего сценического чувства ритма, стиля, построения фразы. Она оживилась, в ней проявилась неожиданная готовность тоже играть. Когда Сабри объявил наконец, что совершенно выдохся, он повернулся к Джейн и поцеловал ей руку: отныне ни за что в жизни он не расскажет недоброго анекдота об англичанках.

Компания снова раскололась на отдельные группки. Дэн отошел и заговорил с профессором истории.

Джейн еще некоторое время сидела с Сабри, беседуя с ним о чем то, на этот раз – всерьез. Сабри возбужденно жестикулировал. Она время от времени кивала, как будто сочувствуя его словам. Вскоре к ним присоединились Ассад и писатель, и Джейн разговорилась. Она явно пользовалась успехом. Дэн был доволен и в то же время, странным образом, немного обижен: ему здесь надоело, в нормальных условиях он уже готов был бы отправиться домой. Но ему не хотелось уводить Джейн, которой все это явно нравилось, и, кроме того, он стремился подавить в себе недовольство тем, что она, по видимому, чувствует себя гораздо более свободно с этими чужими людьми, чем с ним. Остальные женщины собрались в другом углу комнаты: шел оживленный женский треп на более мягком, чуть пришепетывающем арабском, чем тот, на котором говорили мужчины; может быть, и помимо их желания, но создавалось впечатление, что им не к лицу соперничать с этой иностранкой, перенимая западную манеру общения с мужчинами.

Другая часть его «я» гордилась тем, что Джейн до сих пор сохранила способность очаровывать. Ведь она скорее всего была здесь старше всех остальных женщин, но черное платье с глубоким вырезом ей очень шло, в нем она выглядела на несколько лет моложе, и наряд ее резко контрастировал с довольно обычными вечерними платьями других дам. Через некоторое время жена Ассада подошла туда, где беседовали Дэн с профессором, и, предложив им еще по чашечке коричного чая, улыбнулась ему: его «подруга» всех их пристыдила. В Ливане все иначе, но здесь, в Египте, пожаловалась она, приемы всегда вот так проходят – женщины, даже самые эмансипированные, в конце концов оказываются как бы в гареме, вынужденные беседовать исключительно друг с другом. Маленький техасец, сидевший рядом с ним, попытался было выступить в защиту обычая, заявив, что потому и приехал в Каир, чтобы сбежать от женщин, вечно стремящихся переговорить первого попавшегося им мужчину. Но дело кончилось тем, что Дэна внедрили в «гарем» и на некоторое время он сам стал центром внимания. Его расспрашивали о фильме, потом – стоило ему признаться в этом – о его первом приезде в Египет. Беседа выродилась в этакую провинциальную болтовню ни о чем, он чувствовал, что больше не выдержит. Ему наконец удалось перехватить взгляд Джейн с той стороны комнаты. Она вопросительно приподняла брови. Он кивнул и поднялся со стула.

В такси он взглянул на нее:

– Ну как, жива?

– Знаешь, я ни за что на свете не хотела бы упустить эту возможность! Ужасно рада, что мы пошли.

– Мне кажется, ты просто покорила Сабри.

– Необыкновенный человек. Он потом мне всю свою жизнь рассказал. Он фактически самоучка. Отец его – простой крестьянин.

– Интересно, какие он пьесы пишет?

– В пересказе одна мне показалась довольно интересной. Вроде бы арабский вариант «Комедианта»350. Но об Осборне он и слыхом не слыхал. – Послышался легкий вздох. – Он почти уговорил меня попытаться перевести ее на английский. Кажется, в прошлом сезоне она шла в Париже.

– Надо бы сначала выяснить, захочет ли кто нибудь ее ставить.

– Он собирается прислать мне французский вариант.

– Ну что ж. Может, ты наконец нашла свое metier. – Джейн не ответила, будто теперь это он портил ей удовольствие. – А жена Ассада тебе понравилась?

– Да. Жаль, я с ней мало говорила.

– Надо будет мне послать ей завтра утром цветы.



Джейн быстро наклонилась вперед и повернулась к нему:

– Дэн, слушай, давай я это сделаю. Пожалуйста. Мне очень хочется.

– Ты живешь в жестоком мире кино. Ни тебе, ни мне не придется платить за цветы. Платит студия. – Джейн понурилась. – В свое время студия оплатит и сегодняшний прием. Так что пусть угрызения совести тебя не терзают.

Она помолчала, откинулась на спинку сиденья, но уступила с явным неудовольствием.

– Ну так и быть, – сказал Дэн. – Пошлем ей цветы в складчину.

– Спасибо.

Оба шутили, но он заметил в ее глазах огонек, свидетельствовавший – она помнит, знает, по прежнему понимает его; Дэн отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

– Я все забываю, что имею дело с вдовой философа.

– Я считаю, это как раз тот случаи, когда можно хоть как то отплатить за доставленное удовольствие. Выразить благодарность.

– Разумеется. И будь терпимей. Я слишком долго прожил в этом коррумпированном мире.

– А я начинаю видеть его соблазны.

– А я то надеялся, ты поможешь мне увидеть их ничтожность.



Она покачала головой.

– Для этого я слишком недавно вырвалась из монастыря.



Дэн снова улыбнулся, и между ними воцарилось молчание.

Он бросил взгляд в тот угол, где она сидела, глядя в окно такси – всего лишь на миг скользнул глазами по ее лицу; может быть, из за тусклого света, или взгляд его был слишком недолог, но запомнился ему легкий, призрачный профиль гораздо более молодой женщины. Что то в этом профиле или в наступившем молчании, в его уверенности, что ей не хочется говорить об этом вечере, тревожило его. Он, конечно, понимал и принимал как «остаточное явление» то, что ему нравится Джейн: невозможно до конца вычеркнуть из памяти прошлое. Какое то чувство, сродни тому, что он испытал, слушая Сабри, овладело им, когда, так же как Джейн, он глядел в окно машины на пролетавшие мимо улицы и набережные: тирания тупости. Это не был момент плотского желания, феномен, который он всегда связывал с повелительным наклонением (соблазни эту женщину, сорви с нее платье, ляг с ней в постель). Такие моменты всегда обострялись ощущением неизвестности и риска, в них присутствовал оттенок авантюрности, этакое «к черту условности!», некий эмоционально психологический эквивалент эрекции. Этого сейчас не было: ни следа повелительного наклонения, но более всего – неожиданно охватившая его нежность, желание чистой близости, а это – как сама она установила – было между ними невозможно. Но ведь это столь же абсурдно, как взаимная ненависть меж арабами и евреями: абсурдно, что он не может даже протянуть руку и коснуться ее руки, что они всячески избегают самого невинного физического контакта.

Если мысли его и заходили несколько дальше, то как то праздно, холодно, чисто – чуть ли не в обоих смыслах этого слова – точно так, как он часто выстраивал гипотетическое, воображаемое будущее на основе вполне тривиального настоящего, – и то лишь на краткий миг. Он представлял себе, как ругает его Дженни, да и Джейн, с ее моральными устоями, не столь уж далекими от тех, какими славилась та, давняя и более знаменитая Джейн, которую она так ярко напомнила ему в этот вечер, в его воображении тоже упрекала его за то, что он мог хотя бы помыслить о совершении стольких предательств сразу. А всего то навсего его воображение просто взбунтовалось против заранее предписанного, как иногда бунтуют дети, испытывая стойкость родителей и втайне желая, чтобы бунт провалился, чтобы им влетело как следует; этот бунт воображения был спровоцирован ее ироническим замечанием о том, что она вырвалась из монастыря, минутным впечатлением от взгляда на линию щеки над меховым воротником, от одиночества, которое он в ней чувствовал, оттого, что не может человек, так великолепно владеющий собой, быть на самом деле таким спокойным, каким кажется.

В коридоре отеля на этот раз они даже рукопожатиями не обменялись. Вчерашняя официальность должна была лишь установить правильный тон взаимоотношений. Джейн ведь уже поблагодарила его вполне искренне – замечательный день, замечательный вечер.

Один у себя в номере, он не сразу разделся. Налил в бокал виски, хотя пить ему не хотелось. Негромкие звуки за дверью, в комнате Джейн, скоро затихли. Час ночи, она легла спать.

Дэн подошел к окну и стал смотреть на тихий в ночи Нил: бесконечный, равнодушный, как само время. Он чувствовал себя так, словно попал в невидимую западню, перестал быть хозяином собственной судьбы, после пережитых в Торнкуме мгновений счастья оказался свергнут с небес на землю. Странным образом созерцание ночного Нила навело его на мысли об отце: может быть, он… где то, в самой глубокой глубине, недоступной сознанию и поэтому, видимо, вполне подпадающей под категорию пассивного залога… может быть, он все же создан по образу и подобию своего отца, приблизительно так же, как Сын столь любимого отцом Бога? То есть ради исполнения некоего скрытого отцовского намерения, хотя в случае с Дэном точнее было бы сказать – ради восполнения некоего скрытого отцовского недостатка. Он думал о том, что отец искал укрытия в стазисе, неподвижности, неизменности, в ритуалах незапамятных времен, в безопасности традиций.

Не важно, что Дэн восставал против такой робости в несчетных внешних проявлениях протеста, он все равно стремился, даже теперь, в своем постоянно меняющемся сегодня, к контролю над ситуацией, к безопасному укрытию. Характер его занятий, частые попытки начать новый сценарий прежде, чем будет полностью закончена работа над предыдущим, соответствовал стилю его личной жизни хотя бы в том, что очень часто он начинал считать, что его отношения с женщиной закончены, задолго до того, как они кончались на самом деле. Казалось бы, что это как раз и опровергает предположение, что Дэн жаждет стазиса. Но вполне возможно, что отец – по воле случая и сам того не осознавая, поскольку, с этой точки зрения, христианская религия была не чем иным, как средством преодоления страха, – сумел отыскать именно то, что искал его сын. Дэн, как это бывает у некоторых животных, нашел безопасность в движении, в постоянных переездах, как тот чемодан, о котором говорила Дженни, как подгоняемый ветром шар перекати поля. Отец предпочел приверженность установленному порядку – общественному и метафизическому; Дэн попытался сделать то же самое, правда, лишь отчасти, в том, что касается Торнкума; но во всем остальном его религией была неприверженность, непривязанность к чему бы то ни было… то, о чем эта женщина, что спит теперь по ту сторону двери, говорила его дочери. И все же это парадоксальное различие между отцом и сыном казалось почему то совершенно поверхностным. И в том, и в другом был одинаковый природный недостаток: необходимость избегать вопросов, уйти от некоторых возможностей.

Он снова думал о Джейн, когда раздевался, однако теперь уже в более практическом ключе. Ничего в этой ситуации не поделаешь, от мелких неловкостей не уйдешь, как не снимешь обручальное кольцо с ее пальца. Этот сценарий уже написан их прошлым, их настоящим, призраком Энтони; семейные отношения, семейный долг тоже принимали в этом участие; а Дэн всегда верил в необходимость строго придерживаться принятого сценария. За всем этим все таки смутно брезжила надежда, что ему удастся развлечь Джейн, что она будет испытывать к нему благодарность, что она и сейчас относится к нему хорошо, а потом, может быть, даже оценит его по достоинству; впрочем, он понимал, что чем то ее не удовлетворяет. Он и теперь, как это было всегда, не соответствовал каким то ее принципам, от которых она не желала отказаться, но не мог даже сердиться на нее за это, поскольку все больше сомневался в своих собственных. Улегшись наконец в постель, он, чтобы прекратить все это и уснуть поскорее, взял в руки книжечку Лукача, которую Джейн дала ему в самолете.
Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница