Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница25/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   41
    Навигация по данной странице:
  • Дождь

В саду благословенных
Если Дэн и спустил на воду столь странный корабль, подчинившись неожиданному порыву, то кое в чем другом его действия были гораздо более обыденными. По правде говоря, он все больше влюблялся в эту свою идею – написать роман. Сдержанность, проявленная им по этому поводу в разговоре с Джейн, была типичным англичанством. Фактически, хотя Дэн тщательно хранил свою тайну, с каждым днем его идея все более становилась не столько простой возможностью, сколько твердым решением, несмотря на то что чувство, которое он испытывал, весьма напоминало реакцию человека на санках, обнаружившего, что склон гораздо круче, чем он ожидал: то есть, наряду с решимостью, Дэна охватывал все усиливающийся страх. Ни сюжета, ни персонажей – в практическом смысле слова – у него еще не было, но он начинал смутно провидеть некую общую цель, некое направление; если воспользоваться языком архитектуры – строительную площадку, но пока еще не дом, который здесь встанет, и менее всего – семью, что будет в нем жить. Однако, по мере того как его судно набирало скорость, он разглядел и весьма неприятное препятствие, полускрытое за снежной завесой впереди.

Он уже принял, не признавшись в этом Дженни, имя, предложенное ею для предполагаемого героя: Саймон Вольф, призрак с Альтадена драйв, имя, найденное «методом тыка». Имя ему не нравилось, и он знал, что на самом деле никогда им не воспользуется, но это инстинктивное отторжение придавало имени некую полезную инакость, некую объективность, когда необходимо было провести грань между своим собственным, реальным «я» и гипотетическим литературным образом самого себя.

Минуты две он постоял у входной двери, на крыльце с выбитой над входом датой, и вдруг ему захотелось по настоящему погрузиться в ночь. Он вернулся в дом, снял с крюка старое пальто, сбросил ботинки, влез в резиновые сапоги и подошел к воротам. Там он на миг обернулся: одно окно наверху светилось, сквозь тонкие занавеси лился рассеянный теплый свет, образуя прозрачный ореол в пропитанной влагой дымке. Комната Джейн; однако думал он не столько о ней самой, сколько о том лучике света, тоже рассеянного и неяркого, которым она, сама того не зная, высветила его проблему. Он вышел за ворота, пересек короткую въездную аллею, ведущую от проселка к ферме, потом беззвучно отворил старую калитку и вошел в сад, где мальчишкой выкашивал под яблонями траву: до сих пор его самое любимое место в Торнкуме. Некоторые деревья были такими старыми, что уже не давали плодов, большинство яблок выродились, были несъедобны и годились лишь на сидр. Но он любил искореженные, покрытые лишайниками стволы старых яблонь, их весеннее цветение, их древность, то, что они всегда были здесь. Он медленно пошел меж старыми деревьями. Снизу, от ручья, доносилось привычно негромкое журчание воды, струившейся по отмелям меж камней. Он его не слышал.

А проблема была вот в чем: он слишком благополучен; это вызывало у него, если говорить об образе Саймона Вольфа, чувство недостоверности, ощущение почти полного бессилия. Он ощутил это уже в Комптоне, когда втайне критиковал Фенуика, в то же время считая, что не вправе критиковать человека, самодовольно предсказывающего социальную катастрофу, ибо и сам, на личностном уровне, повинен в тех же грехах, хоть и не пытается такую катастрофу предсказывать. И опять таки в Комптоне все его разговоры о неудовлетворенности жизнью очень смахивали на попытки Нэлл представить Комптон этаким «белым слоном», где жизнь – сплошная мука… а ведь он насмешливо улыбался, выслушивая ее жалобы.

Одним словом, он чувствовал, что, как с точки зрения творческой, так и в реальной жизни, оказался в старой как мир гуманистической ловушке: ему было дано (по какой то не вполне заслуженной привилегии) наслаждаться жизнью в слишком большой мере, чтобы иметь возможность убедительно отобразить истинное отчаяние или неудовлетворенность. Как могло быть что либо «трагическое» в главном персонаже, если у того в жизни был литературный аналог Дженни, был Торнкум или вот такое же, горящее теплым светом окно наверху, на склоне холма – залог давно желанного примирения? Если он обладает сравнительной свободой, деньгами и достаточным временем для размышлений? И доставляющей удовольствие (несмотря на теперешнюю воркотню) работой? Любое художественное творчество, каким бы несовершенным или отравленным коммерческими соображениями оно ни было, доставляет большее удовольствие, чем все те занятия, на которые обречена огромная часть человечества. И, шагая по своему саду, Дэн понимал, что полон дурных предчувствий, отчасти подсказанных этой ночной прогулкой, а отчасти – всем случившимся за последние две недели; понимал, что боится счастливого и богатого событиями года, который ждет его впереди. Именно так – смехотворно и нелепо: его одолевали дурные предчувствия о грядущем, еще большем счастье, словно он был обречен на комедию в век, лишенный комического… в его древней – улыбчивой, по самой своей сути оптимистической форме. Он думал: вот, к примеру – к весьма многозначительному примеру, – всю свою писательскую жизнь, и как драматург, и как сценарист, он избегал счастливых концов, будто счастливый конец – признак дурного вкуса. Даже в том фильме, что сейчас снимался в Калифорнии и был, в общем то, комедией недоразумений, он постарался, чтобы в конце его герой и героиня расстались и пошли каждый своим путем.

Разумеется, не только он один был повинен в этом. Никто, за все то время, что сценарий обсуждался во всех его деталях, ни разу не предложил для концовки ничего другого. Все они были напичканы одинаковыми клише, все были жертвами доминирующей и исторически объяснимой ереси (или – культурной гегемонии), которую высмеял Энтони, издевательски возведший в ранг святых Сэмюэла Беккета. В привилегированном кругу интеллектуалов стало считаться оскорбительным во всеуслышание предполагать, что хотя бы что то в этом мире может обернуться хорошо.. Даже если что то у кого то – именно в силу привилегированности – и оборачивалось хорошо, он не осмеливался отразить это в своем художественном творчестве. Возник какой то новый вариант «прикосновения Мидаса»307, только вместо золота при этом возникало отчаяние. Это отчаяние могло порой проистекать из истинного – метафизического – чувства пессимизма, вины или сострадания обездоленным. Но чаще всего его истоком была чувствительность к статистическим изменениям (и таким образом, оно попадало уже в область маркетинговых исследований), поскольку в период интенсивного и всеобщего обострения самосознания мало кто мог быть доволен выпавшей ему на долю судьбой.

Осуждающий всех и вся – и себя в том числе – художник становился поэтому кем то вроде ирландского плакальщика, платного демонстратора знаковых чувств, скорбящего за нескорбящих. А может быть, более точным было бы сравнение с абсолютным монархом, с оглядкой приспосабливающимся к забрезжившему на горизонте просветительству, или – с сегодняшними администраторами, устанавливающими добрые отношения с рабочими. Эти параллели неудачны лишь в том, что касается мотиваций. Художник не стремился достичь несправедливой политической или экономической власти, но лишь свободы творчества, и вопрос реально заключался в том, совместима ли эта свобода с почтительным отношением к той впитанной им идее века, что лишь трагический, абсурдистский, мрачно комический взгляд на человеческие судьбы (при котором даже агностицизм «открытой» концовки представляется подозрительным) может считаться поистине репрезентативным и «серьезным».

Эти соображения снизошли на Дэна как неприятное открытие. Когда впервые он стал задумываться о самоотчете – или о поисках убежища – в форме романа (фактически это началось незадолго до того дня в Тсанкави), он искренне объяснял свою депрессию разочарованием в том, кем он стал. Но самая способность распознать причину породила постепенное, едва уловимое понимание и возможность осмыслить ситуацию более реалистично; и может быть, не вполне сознательно используя профессиональный опыт отделения существенного от излишнего, он пришел к выводу, что истинная его дилемма заключается как раз в обратном. Если быть честным с самим собой пред зеркалом вечности, то надо сказать, что он вовсе не так уж разочарован из за того, кем ему не удалось стать: в гораздо большей степени он готов принимать то, что выпало ему на долю. Он вовсе не сбрасывал со счетов свои неудачи; просто его ens308, в старом, алхимическом смысле этого слова, то есть «наиболее действенная часть единого материально духовного тела», восторжествовала над внешней стороной его биографии. Пожалуй, он научился вполне комфортабельно сосуществовать с множеством своих недостатков – ведь он жил в таком мире, где недостатки, как личные, так и социальные, были гораздо страшнее, чем у него; кроме того, он понимал, что хотя бы некоторые из них так прочно сращены с его достоинствами, что избавление от первых означало бы значительное ослабление вторых.

По сути, именно это и смущало его в Джейн. Он заметил в ней способность не только разочароваться в себе самой, не доверять себе, но и оболгать себя; в былые времена он тоже мог быть способен на это, но лишь в подражание кому то (как только что – из сочувствия – предавался пессимизму), но никогда по настоящему такой способностью не обладал. Какой то частью своего «я» – той, что любила поэзию, любила познавать природу, – Дэн мог наблюдать за Джейн и даже обвинять ее в чем то; мог более или менее объяснить ее феномен с точки зрения психиатрии (что он и сделал, пока оба молчали) и в то же время испытывать к ней симпатию, поскольку способность сочувствовать, понимать, видеть составляла суть его ens, то, без чего он просто не мог быть счастлив. Однако другой частью своего существа он постоянно ощущал, что умален, унижен ею… так бывало и прежде, но в силу иных причин.

Может быть, дело было в женственности, в женском начале, но она умела каким то образом быть и самой собой (что ему не всегда и не вполне удавалось), и не самой собой (а это ему давалось без особых усилий и вызывало чувство ленивого самодовольства). Отсюда и его странное приглашение, сделавшее необязательную поездку в Египет неизбежной, и сознательно упущенная возможность отказаться от этой идеи во время дальнейшего ее обсуждения. Джейн всегда была в его жизни загадкой, которую нужно было разгадать во что бы то ни стало, приручить и расшифровать. Пожалуй, хотя опять таки он не думал об этом сознательно (но ведь характерные структуры и процедуры обыденной жизни просачиваются в подсознание и формируют его структуры), в Джейн он увидел нечто, напоминавшее ему сценарий о Китченере: она тоже была задачей, которую нужно решить, перевести на язык иного средства информации, правда, не художественного, а эмоционального.

Он уже проигрывал два варианта решения другой, становившейся все более близкой ему проблемы, связанной с романом. Один из возможных вариантов (он даже сделал пару пометок по этому поводу) был наделить Саймона Вольфа некоторой ущербностью, несвойственной ему самому: еще менее содержательной профессией, еще более неблагополучной семьей, никакой Дженни в его жизни… Он даже опустился настолько низко, что подумывал – из за реального случая с Энтони (и под влиянием восхитившего его фильма Куросавы «Записки живого»309) – о такой болезни, как рак, только не в неизлечимой форме. Отчасти его сегодняшние муки – так уж проста была эта сторона его натуры – объяснялись сознанием, что сам то он в реальности не был болен раком, и утверждать, что был, пусть даже через вымышленный литературный образ, но образ, полный внутреннего, личного символизма, для Дэна означало бы – солгать. Иными словами, такое почтение к Zeitgeist310 означало бы, что он не сможет, не покривив душой, отправиться на поиски земли, вдохновившей его предпринять путешествие в неведомое: земли под названием «Я сам».

Другой вариант решения сводился к тому, чтобы представить персонаж, менее погруженный в себя, менее сконцентрированный на собственных восприятиях, менее склонный находить удовольствие именно в них, даже если они оказывались враждебными и вели к критике самого себя, то есть персонаж менее сознательный – фактически и во всех возможных смыслах этого слова, который видит себя так, как – с точки зрения Дэна – могла сейчас видеть себя Джейн… «как человека, неправильно развившегося и нуждающегося в коррекции. Но именно эти черты – если вглядеться внимательно (о вечные, всю жизнь преследующие его зеркала!) – он всегда безжалостно изгонял из всех написанных им работ; собственно, это и было причиной, породившей проблему. Запретив себе себя, он был обречен исследовать души, поначалу требуя изгнания оттуда бесов, и если эта процедура срабатывала, оказывалось, что исследовать уже нечего.

Даже не очень думающий читатель легко может представить себе третий вариант решения, а вот будущему писателю он до этого момента и в голову не пришел. Дэн подошел уже к дальнему концу сада, туда, где внизу журчал ручей. Справа, в кустах живой изгороди, слышался шорох: какой то ночной зверек, возможно, еж или барсук. Не видно – слишком темно. Он остановился на миг, отвлекшись от своих мыслей, прислушиваясь, не раздастся ли еще какой нибудь звук. Но все смолкло. Им овладело – не в первый уже раз – мимолетное чувство несвободы, замкнутости по сравнению с тем миром, в котором существовал этот спугнутый им маленький зверек: чуть ли не зависть к сладкой жизни, не обремененной самосознанием.

Свобода воли.

И тут, в самой банальной обстановке, посреди ночи, в собственном саду, в полном – и не полном – одиночестве, он вдруг пришел к самому важному в его жизни решению. Оно явилось к нему вовсе не ослепительной вспышкой, словно свет, озаривший дорогу в Дамаск – большинство важных решений в реальной жизни никогда не приходят таким образом, – но как некая осторожная гипотеза, как семя, которое еще должно прорасти, как щелка в двери; ему предстояло еще подвергаться сомнению, им следовало пока пренебречь, забыть о нем и не упоминать на многих и многих следующих за этой страницах. Тем не менее Дэн хочет – по кое каким личным причинам – его здесь обозначить, прежде чем оно разрастется, и подчеркнуть, что, хотя это может показаться в высшей степени эгоцентричной декларацией, на самом деле его решение носит в высшей степени социалистический характер. И то, что большинство современных социалистов никогда не признают его таковым, говорит (или это Дэн приходит к такому заключению) о дефектах в современном социалистическом движении, а не в его решении per se311.

К чертям модные клише культуры; к чертям элитное чувство вины; к чертям экзистенциальное отвращение; и прежде всего – к чертям такое воображаемое, которое не говорит – ни образом, ни тем, что стоит за образом, – о реальном!
Дождь
Когда будильник разбудил Дэна на следующее утро, морось превратилась в дождь. Соблазн повернуться на другой бок и снова заснуть был велик, но Дэн слышал, как внизу возится Фиби, и ведь он обещал Полу, что дурная погода не помешает их прогулке. Так что он постучал мальчику в дверь, тихонько пройдя мимо комнаты его матери. За окнами подувал ветер, явно грозивший разгуляться «до сильного», о чем без особой нужды предупредила Фиби, когда он показался на кухне. На самом деле никаким приметам она не верила, если предварительно не слышала прогноза погоды по телевидению. Явился Пол, и они быстренько выпили по кружке кофе.

Через пять минут они уже взбирались по склону холма, через буковую рощу, до самой вершины. Оттуда, подгоняемые ветром, они буквально слетели вниз, к «амвону» – скале, у подножия которой Дэн когда то лежал рядом с Нэнси. Отсюда открывался самый лучший вид на всю долину. Дождь чуть притих на время, но бесконечная серая пелена туч, как опрокинутое море, нависшая так низко, что вот вот закроет Дартмур, обычно ясно видимый с этого места, надвигалась на холм с юго запада… пропитавшиеся водой поля, мертвые, насквозь промокшие папоротники; мальчик в резиновых сапогах и старой куртке для верховой езды, когда то принадлежавшей Каро… было ясно видно, что его вчерашний энтузиазм сильно подмочен ненастьем. Дэн указал ему не очень четко видные внизу остатки двух могильников железного века на одном из лугов и следы проведенных древним плугом борозд на другом. Они попытались разобрать, где изменились границы полей, какие из межевых изгородей самые старые, но, не имея под рукой для сравнения карты угодий, сделать это было почти невозможно. Они походили еще некоторое время по северному склону долины, над полями, не принадлежащими Дэну. Пейзаж при свете дня выглядел еще более неживым, чем ночью: несколько лесных голубей свинцового цвета, пара ворон, взлохмаченных порывистым ветром, грустные, намокшие под дождем коровы.

И все же, как ни странно – или Дэну это только казалось странным, ведь ночью он вернулся домой с уверенностью, что ни к какому решению так и не пришел, – эта прогулка под дождем доставила ему колоссальное удовольствие. Он ощутил это уже в роще, среди своих буков, хотя вообще то он презирал само понятие собственности по отношению к этим старым деревьям. В гораздо большей степени они были для него благородным собранием лесных патриархов, немного напоминающих Старого мистера Рида: именно сюда могла бы удалиться его прямая и благородная душа. Раз десять с тех пор, как Торнкум стал его собственностью, остроглазые лесозаготовители стучались в его двери, предлагая валить лес на его участке, и Дэну пришлось придумать ответ. Они мне не принадлежат, говорил он, они сами себе хозяева. Только один из всех понял, что он имеет в виду, улыбнулся, кивнул и больше не уговаривал… и тут же получил разрешение на мелкие лесопильные работы, которые иногда требовалось проводить в буковой роще.

Прогулка вернула его в обыденный мир, в мир простых вещей; он наконец то почувствовал себя дома, вырвавшимся из затхлого калифорнийского рая с его вечным, хоть и сочащимся сквозь смог, солнечным светом, в гораздо более мягкую и приветливую, пусть даже чуть слишком влажную среду. Эта погода – нескончаемая морось и ветер, соленый запах моря, пропитавший воздух, – была характернее для этих мест, когда он был мальчишкой, примерно того же возраста, что Пол. Я не припомню случая, чтобы Дэну она была неприятна, как бы на нее ни ворчали отец и тетя Милли. Такая погода обволакивала, словно окутывала коконом, вбирала в себя, заставляя мечтать о тех – далеких и близких – местах, куда невозможно добраться; и задолго до того, как началось учение, в самом раннем детстве, Дэн уже знал: она необходима, необходима не только потому, что порождает чудесные ранние весны, все эти примулы, фиалки и чистотел на пригорках под кустами, и благоухающе зеленое, с пробивающимися сквозь густую листву солнечными лучами лето, но необходима еще и в гораздо более глубоком смысле.

С ней жизнь была интереснее, дарила больше наслаждения, ведь каждый день ты, словно бросая кости, не знал, какая погода тебе выпадет… риск, счастливый шанс… и Дэн так и не мог привыкнуть к скуке и однообразию неизменно голубых небес, не поддался вошедшему в моду стремлению ассоциировать счастливый отдых с сиянием солнца – весьма симптоматичный триумф Майорок и Акапулько нашего мира над его климатически более поэтичными местами.

Интересно, будет ли это так же много значить для Пола, думал он, когда они шагали по краю капустного поля под вновь усилившимся дождем. Вряд ли. При всей его теперешней увлеченности, Пол был горожанином, и мышление его, как и мышление его ровесников, формировалось под влиянием новейшей информации, где преобладали городские взгляды на жизнь… сегодня даже у хлебопашца в кабине трактора обязательно был транзистор. В деревне в ходу была шутка об одном таком парне, который, завернув трактор у края поля, забыл опустить лемеха и, заслушавшись какой то попсы, проехал весь обратный ряд с «поднятым хвостом, как тот фазан».

Ну а сам Дэн, он то кто такой? Он ходил по этим мокрым полям раз в год по обещанию, в перерывах между поездками из города в город; любил их – не потому ли, что так легко и надолго мог уехать? И все же почему то привязанность к этому климату, к этим пейзажам оказалась единственным, поистине брачным союзом, какой когда либо существовал в его жизни, и возможно, прежде всего из за этого он и вернулся сюда; видимо, он знал, что нигде и никогда не сможет заключить союз более прочный.

В Дартингтон они отправились сразу же после завтрака. Дождь зарядил прочно и надолго, и Пол снова умолк. Ехали они по главному шоссе, через Тотнес; и вот мальчик уже пожимает Дэну руку, причем последний вновь совершает ритуально родственный акт, повторяя уже сделанное ранее приглашение. У Пола есть его торнкумский номер телефона, если ему как нибудь захочется провести день вне школы, может быть – с приятелем… Джейн скрылась в здании школы вместе с сыном, ей надо было повидаться с завучем, и отсутствовала целых двадцать минут.

– Порядок?

– Они вроде бы полагают, что он выживет.

Перед отъездом из Торнкума она позвонила на станцию – узнать расписание поездов. Был вполне подходящий в два тридцать: Джейн собиралась заночевать в Лондоне, у Роз, прежде чем отправиться домой, в Оксфорд, так что времени хватало, и Дэн поехал в объезд, по мосту через Дарт, у Стейвертона, а потом назад, на восток, по проселкам, сквозь лабиринт лощин. Они еще поговорили про Пола и его школу. Дэн твердо решил первым не начинать разговора о Египте, но Джейн, видимо, не переставала думать об этом. Она воспользовалась первой же паузой в разговоре, чтобы вернуться к этой теме.

– Дэн, насчет вчерашнего… наверное, я показалась тебе ужасно неблагодарной.

– Вовсе нет. Глупость какая!

– Это прозвучало так неожиданно.

– Я сам виноват.

– Я всего лишь хотела сказать, что в данный момент я неподходящая компания для кого бы то ни было вообще.



Он улыбнулся, не сводя глаз с узкого проселка впереди:

– На твоем месте я позволил бы другим об этом судить.

– Тебе так много нужно будет сделать во время поездки.

– Физически – очень немного. Если не говорить об осмотре нескольких съемочных площадок в Каире и Асуане. А твой совет по этому поводу был бы мне очень ценен.

– Слушай, поговорим серьезно.

Он опять улыбнулся:

– Ты сможешь быть в полном одиночестве ровно столько, сколько сама захочешь. Быть неприятной и колючей, если захочешь. Не произносить ни слова – пока не захочешь. Но я ни за что ничего этого не приму в качестве причины не ехать.



Она промолчала. Дэн притормозил у глухого, без дорожных знаков, перекрестка и всмотрелся в ее лицо, прежде чем двинуться дальше.

– Слушай, ты вовсе не будешь мне помехой. Хотя бы этому ты можешь поверить?



Джейн низко опустила голову, и все молчала, явно смущенная его настойчивостью. Он и сам помолчал какое то время, потом заговорил снова:

– Что скажут люди, да?

– Не представляю себе, чтобы Нэлл сочла это проявлением хорошего вкуса.

– Поскольку ее последние инструкции мне были в том духе, что я должен вернуть тебя в лоно буржуазии, я в этом сильно сомневаюсь.



Она быстро взглянула на него, но он упорно вглядывался в дорогу.

– И с каких это пор ты или я принимаем всерьез ее жизненное кредо?

– А что она на самом деле сказала?

– Если отбросить саркастические выпады – что она тебя любит. И искренне беспокоится о тебе. – Помолчав, он продолжал: – Не думаю, что она не хочет видеть тебя такой, как ты есть. Она не хочет видеть тебя несчастной. – И добавил: – А мне будет только приятно позвонить ей, когда мы доберемся до дома, и изложить эту идею.

– Ой, вот уж не стоит.

– Отчего же нет?

– Потому что не в Нэлл дело.

Некоторое время он вел машину, не произнося ни слова.

– Это из за того, о чем Энтони мне сказал? Думаешь, я просто из приличия выполняю завет?

– Ну, я думаю… Отчасти – да.

– Значит, человек не может сделать то, что считает вполне нормальным и разумным, только потому, что это советовал Энтони?

– Просто я уверена, что он вовсе не хотел, чтобы ты вот так лез из кожи вон, чтобы мне помочь.

Дэн опять замолчал, на этот раз – надолго, обдумывая новую линию атаки.

– Мне кажется, что его самоубийство было, хотя бы в какой то мере, попыткой сделать невозможным то твое отношение ко мне, которое было так заметно до того, как мы услышали о его смерти. Я не имею в виду твое отношение ко мне лично. А то, что За ним крылось твое отношение ко всему остальному. Я начинаю Думать, что реальный значительный шаг, который тебе предстоит совершить, это – снизойти до того, чтобы признать за некоторыми вещами право быть такими, каковы они есть.

– Не за некоторыми вещами. За собой.

– Это вовсе не означает, что Энтони не разобрался в проблеме. В тот вечер он говорил мне о тебе практически то же самое, что потом и ты, – буквально слово в слово.

– Он так и не понял, что я не могу себя простить.

– Не согласен. Я думаю, это он понимал. Но даже если и нет – ты не соглашаешься теперь поехать из за того, что не можешь себя простить? Это же мазохизм! Самобичевание.

– Зато все остальные так страстно жаждут меня простить! Лишь бы я казалась довольной и счастливой.

Дэн бросил на нее сердитый взгляд:

– Не можешь же ты думать, что испытывать беспокойство о тебе – это что то вроде дьявольского искушения? Абсурд какой то.

– Дэн, я же не знаю. – Она быстро поправилась: – Я понимаю, ты ко мне очень добр… – Последовал короткий, осторожный вздох. Дух загнан в угол. Но не сломлен.

– Это что, опять твое старое – «подумалось, что так будет правильно»?



Она медлила с ответом и ответила не совсем прямо:

– Когда я проснулась сегодня утром, мне было совершенно ясно, что я никоим образом не могу поехать.



Дэн еще раньше заметил, что, когда Джейн загоняют в угол, она бессознательно (в противоположность сознательной насмешливости) укрывается за типичными клише среднего класса, что в обычных условиях ей совершенно несвойственно; возникают типичные усилители значения, это «никоим образом»; и, разумеется, типично английское стремление укрыться, избежать той откровенности, которая у любого другого народа принята в обыденных разговорах между близко знакомыми людьми. Но, подумал он, может, это – просто как дождь, который хлещет в ветровое стекло; и неожиданно для себя самого вдруг вспомнил четверостишие начала шестнадцатого века, которое так полюбилось Генриху VIII:
О, ветер западный, когда ж подуешь ты

и легкий дождь прольешь вниз из небес купели?

О Боже, если б воплотить мои мечты,

и милую обнять, и быть в своей постели!
Ни в первом, ни в третьем лице, каким он теперь тоже был, Дэн вовсе не мечтал снова обнять Джейн, во всяком случае, в том смысле, в каком старый сладострастник Генрих VIII мог это себе вообразить; но так же, как определенная погода всегда заставляла его уходить в воображаемое, этот психологический кокон из туч и дождя, эти условности, традиционность речи, реакций и восприятий, отвергая живущую внутри тебя панораму, заставляли эту панораму вообразить, приглашали ее исследовать; даже в самом простом обмене самыми простыми репликами возникало некое неизвестное число, загадка, тайна. И как ребенком он смутно понимал, что кокон такой вот зимней погоды был неизбежен и необходим, так и сейчас, подумал он, была неизбежна и необходима эта непрозрачность теперешнего поведения; оно тоже все время требовало от своих жертв веры в присущую ему плодородность, требовало делать ставку на то, что из кокона вылупится красавица бабочка, что ясная погода ждет впереди.

А в реальном настоящем он протянул руку и коснулся рукава ее пальто.

– Я ведь только предлагаю сделать совсем маленький шаг – выйти на солнце. Для разнообразия.



Джейн улыбнулась, но лицо ее было печальным.

– Ну, скажу я тебе, в такую погоду…

– Обещай мне хотя бы обсудить это сегодня с Роз, ладно? Если она побелеет от ужаса, я признаю свое поражение.

Губы ее еще хранили улыбку; она помолчала, колеблясь, потом кивнула, на время сдавая позиции:

– Хорошо. Обещаю.



Дэн понял: больше всего на свете ей хотелось бы запереть свой отказ в сейф, чтобы навсегда закрыть к нему доступ; но она снова оказалась в плену условностей, требовавших оставить хоть малую возможность выбора.

Они въехали в деревню с противоположной Торнкуму стороны, и Дэн спросил (дождь к этому времени несколько умерил силу), не хочет ли Джейн заглянуть в церковь. Ему подумалось, это может напомнить ей, что и другие в детстве вынуждены были пройти через свое чистилище. Но для нее это вовсе не оказалось очевидным: она восхищалась церковью, ее открытостью, ее колоннами из крупнозернистого песчаника, пышной резьбой и Цветными медальонами крестной перегородки. Потом они, под моросящим дождем, прошли несколько шагов по дорожке к двум могилам; а еще Дэн показал ей, остановившись у ворот, ведущих с кладбища к пасторскому дому, дом, в котором родился. Когда они повернули назад, Джейн на миг снова остановилась у могил – прочесть надпись на памятнике матери. Камень чуть покосился, наклонился вперед, и с одного угла на могилу падали капли – словно упрек Дэну за так и не пролитые (во всяком случае, на его памяти) слезы о матери.

– Почему ты молчал обо всем этом тогда, в Оксфорде, Дэн?

– Может, пытался сделать вид, что этого не было?

– Я помню только, что ты над всем этим посмеивался,

– Но я ведь написал ту пьесу.

– Ох, да, конечно. Я совсем забыла. – Она чуть улыбнулась ему и снова опустила глаза на могилу. – Завидую тебе. Когда вспоминаю наши вечные скитания из одного посольства в другое.

– Все началось, когда я увидел, что на самом деле за этим кроется. Приходилось так много всего скрывать. – Они повернули назад и направились к машине. – Я был много хуже, чем твой Пол. Он по крайней мере может не скрывать того, что чувствует. А мне даже этого делать не дозволялось.

– Что же заставило тебя вернуться сюда?



Накануне, за ужином, они немного поговорили об этом, но Джейн, видимо, чувствовала, что Дэн был не так уж откровенен с ней. Он пристально смотрел на дорожку, потом бросил на Джейн взгляд, в котором прятались озорные смешинки.

– Деревенская толстушка с божественно синими глазами.



И вдруг Джейн широко улыбнулась и всплеснула руками в перчатках, на миг став самой собой – прежней.

– О, Дэн, как трогательно!

– В этом больше правды, чем тебе кажется, – пробормотал он.

Пока они ехали по тому же проселку, что он когда то каждое утро проезжал на велосипеде, он рассказывал ей про Ридов и про свой трагикомический роман с Нэнси.

– И ты ее больше никогда не видел? Он рассказал про последнюю встречу.

– Бедная женщина.

– Я почти и не вспоминал о ней. На самом то деле причина не в ней. В тот первый раз, что я привез сюда Каро… Думаю, все дело – в чувстве утраченного домена. Я понял это сегодня утром, когда мы с Полом ходили. Кажется – абсурд, в эту ужасную погоду… но вроде бы возникло какое то чувство… вновь обретенной невинности, что ли? Не уверен, что это так уж здорово. Очень уж смахивает на то, как миллионеры покупают жалкие домишки, в которых появились на свет.

– Ну, миллионеры делают кое что и похуже этого. Насколько я могу судить.

Дэн усмехнулся в ответ на сухую иронию ее тона.

– По всей вероятности, они так делают, чтобы напомнить себе, как далеко они с тех пор продвинулись. А я стал подозревать, что поступил таким образом, чтобы выяснить, как мало у меня осталось. – Он помолчал и добавил: – Видно, поэтому я больше сочувствую Эндрю, чем ты.

– Я никогда не смеялась над этой стороной его любви к Комптону. Ведь это именно то, чего нам так недоставало в детстве. Родного дома.

– Во всяком случае, у Нэлл он теперь есть.

– Да. Ей я тоже завидую.

Он взглянул ей в глаза, и она горестно сжала губы, как бы признавая, что сестринские разногласия не сводятся к одной лишь политике. И тут же, чуть слишком поспешно, словно испугавшись, что они погружаются слишком глубоко, оставив поверхностные слои далеко позади, спросила, видел ли он фильм Альбикокко «Le Grand Meaulnes»312?

Преодолели последний холм и по крутому спуску проехали вниз, мимо старых печей для обжига извести; на противоположном склоне долины, прямо напротив дороги, виднелась ферма.

Через пару часов они были уже в Ньютон Эбботе; поезд Джейн пришел точно по расписанию. Дэн попытался было купить ей билет, но сделать это ему позволено не было; так что он удовольствовался тем, что усадил ее в вагон второго класса и постоял на платформе, улыбаясь снизу вверх, ей в окно.

– Спасибо тебе, Дэн, огромное. И за терпение тоже.

– Ты все таки подумай про те десять дней в Египте. Только слово скажи – и hey presto!313

Он больше не пытался прямо ее уговаривать, просто за ленчем рассказывал про Египет, про Нил и вытянул у нее признание, что они с Энтони несколько лет назад тоже подумывали о таком путешествии, но из этого ничего не вышло. Теперь она смотрела из окна вниз, прямо ему в глаза, молчала, не находя слов. Он заговорил, прежде чем она успела рот раскрыть:

– Обещаю затаить на тебя зло за это.



Она улыбнулась, пытливо вглядываясь в его глаза, ища подтверждения каким то своим сомнениям; напоследок притворилась беззащитной жертвой несправедливых поддразниваний. И сказала:

– Я влюбилась в твою ферму.



Раздался свисток, Джейн еще раз сказала «Спасибо». Поезд тронулся, и она прощальным жестом подняла руку: бледное, замкнутое, вежливо отстраняющееся женское лицо, в котором в тот момент виделась какая то озадаченность, сожаление, словно она ехала сюда, зная, что Дэн собой представляет, но теперь утратила уверенность в этом.

Он глядел вслед поезду еще долго после того, как Джейн отошла от окна к своему месту в купе; он пытался уже теперь придумать предлог, чтобы – если она в конце концов откажется ехать в Египет – правдоподобно объяснить, почему он счел поездку не столь обязательной и для себя самого.

Фиби приехала в Ньютон Эббот вместе с ними – ей нужно было сделать кое какие покупки, и ему пришлось полчаса ждать на стоянке около рынка, где он обещал встретиться с ней, чтобы отвезти домой. Он сидел в машине, курил, смотрел перед собой, вряд ли видя что либо на самом деле. Какой то частью своего «я» он прекрасно понимал, что Джейн права, сопротивляясь его предложению. Дело было не столько в потере времени – сценарий уже обретал форму, он успевал со сроками и мог бы сделать кое что еще в Египте, да и вообще Малевич дал ему дополнительное время для выполнения договора, – сколько в Дженни. Ее взгляды в отношении других женщин были вовсе не так широки, как он пытался внушить Джейн. Лицом к лицу он мог бы попробовать ее убедить; особенно если бы она познакомилась с Джейн, узнала бы все обстоятельства; но – по телефону, за тысячи миль друг от друга… это совсем другое дело. Она сочтет, что здесь есть какой то душок, и вряд ли он придется ей по вкусу; ему нужно будет очень четко объяснить, с чего это вдруг он воспылал такой жалостью к кому то, кто столько лет был ему совершенно чужд, о ком он фактически ни разу с Дженни не говорил иначе как обиняками; и даже эти обиняки, в тот последний вечер, вызвали ее возмущение.

Он кое что говорил о ней в одном двух телефонных разговорах, после самоубийства Энтони, но Дженни гораздо больше интересовала его реакция на Нэлл… и Каро.

Что же он мог бы сказать ей?

Существовал такой довод, как желание показать, что не так уж он велик и славен, чтобы пренебречь старой дружбой, что хочет закрепить состоявшееся примирение. Благодарность за помощь Каро: об этом, к счастью, он уже говорил ей. Вот практически и все. Он легко мог рассеять любые подозрения о «сексуальной почве», но не мог признаться, что истина заключалась в другом: эта непонятная женщина, его бывшая невестка, была человеком, чья душа оставалась для него единственной, не похожей на душу ни одной из встреченных им женщин; что она из тех людей, которых невозможно исключить из своей жизни, невозможно классифицировать, поставить на определенную полочку… она задает загадки, за отказ от решения которых расплачиваешься дорогой ценой; она – как сама природа, – не сознавая того, самой сутью своей катализирует и растворяет время и ту среду, что стоит между исследователем природы и реальностью, в которой он существует.

Он снова вернулся мыслями к сегодняшнему утру, к этой поездке сквозь дождь, к тому, что было сказано и что – не сказано. Все это носило прямо таки эвристический характер. Даже когда она не задумывалась над тем, что говорила, она заставляла его думать. Возможно, это было как то связано с непрозрачностью ее характера, но скорее всего с той ролью, какую она играла в его прошлом; и чем дальше, тем яснее он понимал, как это важно для него, для обеих его ипостасей – для Дэниела Мартина и для Саймона Вольфа. Его metier долгое время заставляло его мыслить визуальными символами, представлять себе декорации, съемочные площадки, движения, жесты, внешность действующих лиц, определенного актера или актрису. Но это психологически непонятное существо принадлежало – или теперь стало принадлежать – к совершенно иному роду искусства, иной системе, той, в которую он только собирался проникнуть.

Прежде всего ему следовало отграничить свое реальное «я» от предполагаемого литературного двойника; и хотя наработанное мастерство и жесткий принцип того рода искусства, в котором он работал, всегда рассматривать происходящее с точки зрения «третьего лица» могли, казалось бы, способствовать такой хирургической операции над самим собой, он вовсе не был уверен, что это ему удастся. Он предчувствовал, что и здесь Джейн могла бы ему помочь, ведь то, что она «заставляла его думать», фактически означало, что он начинает смотреть на себя ее глазами. А ее непрозрачность… ему вдруг пришло в голову, что она уникальна еще и в том, что он не так уж ясно видит в ней свое отражение, что она вовсе не отражает того, что он обычно видел в других – не столь мыслящих, не столь несговорчивых и, может быть даже, не столь кривых – зеркалах более ординарных умов. Оставалось подозрение, что ей «думалось, что в нем что то неправильно», несмотря на возникающие внешние проявления былой душевной близости. Она все еще, как когда то, смешивала образы, меняла голос, переигрывала уже сыгранные сцены; так же поступала и Дженни, правда, иначе, по своему, более искусственно, рассчитанно, агрессивно, словно привнося в личную жизнь профессиональное стремление не застыть в одном и том же амплуа.

В сущности, он не столько думал обо всем этом, сколько чувствовал: чувствовал, как переплетаются цветные пряди, идущие и от последних двенадцати часов, и от далеко за ними лежащего прошлого, создавая странную амальгаму из дождя и пейзажей, разнообразного прошлого, плодородия и женственности земли, женских фигур… и может быть, может быть, все это исходило от единственного, вымоченного дождем надгробного камня – памятника его матери, которой он не знал, на который он недолго глядел этим утром; и уж наверняка это могло исходить от того позеленевшего старого мудреца в бронзе, на которого Дэн мельком бросил любопытный взгляд, проезжая накануне через Дорчестер.

Но сам я, в неумолимой ипостаси первого лица, в тот момент вовсе ни из чего не исходил, потому что гораздо более прозаическая женская фигура возникла вдруг у задней двери автомобиля и тихонько постукивала в стекло. Фиби принесла с собой прозу реальной жизни. Шансов, что Джейн согласится, было так мало, что мне наверняка не придется прибегать ко лжи во спасение.

Тем не менее, доставив Фиби с ее корзинками домой, я немедленно отправился звонить Роз, чтобы застать ее на работе. Я знал, она работает в том отделе Би би си, что в Кенсингтон Хаусе. Мне повезло. Роз разыскали, и – да, она сможет сейчас поговорить. Как прошли выходные? Я коротко отчитался и тут же взял быка за рога.

– Роз, я только что усадил твою мамашу в поезд в состоянии довольно таки обескураженном. Мне надо съездить в Египет на несколько дней – из за сценария, и я нахально предложил ей отправиться со мной и совершить семидневное путешествие по Нилу. Она рассказала мне о разрыве. Мне дали понять, что я не должен был делать таких аморальных предложений. Хотя я очень старался убедительно доказать, что ничего такого не делаю.



Я очень боялся, что ответом будет смущенное молчание, такая же обескураженность. Но ответ последовал с ободряющей быстротой.

– Ох, вот глупая женщина!

– Но ведь это недешево.

– Она не так уж стеснена в средствах.

– А что скажут люди?

– Я знаю, кого она имеет в виду. Злосчастных оксфордских дружков из левых кружков.

– Боюсь, она беспокоится из за Пола.

– Давно пора беспокоиться о нем поменьше. В любом случае с ним я сама вполне управлюсь.

– Я не хочу давить на нее, Роз. Но чувствую, что это пошло бы ей на пользу. Может быть, ее просто надо чуть чуть подтолкнуть?

– Не беспокойтесь. Я ее так подтолкну! И вы это здорово придумали – спасибо вам. Это как раз то, что ей нужно.

– Если бы только ты дала ей самой заговорить на эту тему. Мне не хотелось бы, чтобы она почувствовала… Ну, сама понимаешь.

– Еще бы.

– Займет дней десять, от силы две недели. Она сможет остановиться во Флоренции и навестить твою сестру, если захочет.

Роз с минуту ничего не говорила.

– Волшебники крестные.

– Сознающие свою вину.

– Если она откажется, я предложу себя в заместительницы.

– Мне очень пригодился бы опытный ассистент исследователь.

– А вы и вправду уверены, что хотите путешествовать с такой старой занудой, как Джейн? От меня было бы гораздо больше пользы.



Мы потратили еще пару тройку фраз на предательское подначивание; потом я перешел к деталям поездки, и к тому моменту, как Роз повесила трубку, Джейн уже ехала со мной… под дулом пистолета, если понадобится.

Я знал, в попытке обеспечить помощь Роз были элементы риска – это могло заставить Джейн открыть дочери кое что, что было ей неизвестно, и тем придать отказу большую эмоциональную убедительность. Она ведь тоже строила свою жизнь на твердом фундаменте из былых ошибок и неверных решений, так что избавление от них могло представляться опасным; и я догадывался, что по прежнему кажусь (хотя моя невиновность и признавалась в разговорах лицом к лицу) причиной несчастной случайности, приведшей к далеко идущим последствиям… словно ошибка на карте, которую не за что винить, поскольку порождена она невежеством картографа, но все равно повинная в том, к чему это привело. Такие обвинения могут приобрести невероятную важность в подсознательной структуре умственной жизни, и возможно, именно это и отягощало Джейн больше всего. Поехать со мной означало бы притворяться – хотя бы отчасти. Впрочем, то же самое должно было бы удержать ее от того, чтобы выложить всю правду Роз и ослабить доводы в пользу отказа.

Я же тем временем нашел убежище в Китченере: перечитал то, что было написано до сегодняшнего дня, выдернул одну из черновых сцен и переписал ее начисто; разглядел возможность использовать обратные кадры внутри одной из ретроспекций и еще одну ретроспекцию внутри этих обратных кадров: прием китайской шкатулки, но с большими возможностями. Потом заставил себя решить проблему – как втиснуть Керзона и Индию – семилетний период! – в двадцать минут экранного времени. Восемь часов спустя, около полуночи, проблема все еще не была решена, но я уже знал, на чем следует сосредоточить силы. В Индии Керзон и Китченер были словно два носорога; непомерные, маниакальные личные амбиции каждого удовлетворялись путем двурушничества по отношению друг к другу, в постоянных столкновениях. Показать драматические удары мощных рогов друг о друга не представляло трудности; гораздо труднее было передать то, с каким рвением оба нажимали на правительственные пружины на родине. Однако к тому времени, как я улегся в постель, мне казалось, что я нашел выход. Время от времени я подумывал о том, что же происходит сейчас в квартире у Роз, и вполуха прислушивался, не зазвонит ли телефон. Но на самом деле звонка я не ждал, уверенный, что мои собственные уловки, сочетавшие в себе и хитрость и прямоту, не возымели успеха и что Джейн – не тот человек, чтобы следовать чужой воле, пусть даже и воле собственной дочери.

Прежде чем мне удалось разгадать эту тайну, возникла новая. Телефон все таки зазвонил, правда, в семь часов на следующее утро, во вторник. Я спал, но Фиби уже встала, так что взяла трубку и разбудила меня. Звонила Дженни. Ее второй «вклад» пришел в Лондон дня три четыре назад, мы успели его обсудить. Сейчас она была в Бель Эре, в «Хижине», собиралась лечь спать. Как и Роз, она хотела знать, как прошли выходные, каково это – снова вернуться в Торнкум, который теперь час, какая у нас погода… я начал подозревать, что за всем этим кроется что то совершенно иное. Наступило молчание.

– Что нибудь не так?

– Да.

Снова – молчание.

– Дженни?

– Если бы ты не ответил, я вылетела бы в Лондон первым же самолетом.

– Господи, да что же произошло?

– Не знаю, как и сказать.

– Что нибудь на студии?

– Нет, дело в нас. Не в работе.

– Ты должна мне все сказать.

– Я что то написала.

Я облегченно вздохнул, даже улыбнулся про себя.

– А я уж подумал, что речь по меньшей мере идет об оргии в Малибу.

– О Боже! Почему ты так сказал?

– Да ладно тебе! Ты прекрасно пишешь. Мне нравится. И я не обижаюсь на сермяжную правду.

– Ну на этот раз это вовсе не про тебя. И это все неправда. Ты не должен верить ни одному слову.

– Тогда в чем дело?

– Я отправила письма сегодня утром. Писала все выходные. – И добавила с силой: – Обещай, что не поверишь!

Чувствуя себя неловко, Дэн глянул в сторону кухни. Дверь была приоткрыта, и радио, которое обычно слушала Фиби, не было включено.

– Я верю всему, что ты пишешь. Снова воцарилось молчание.

– Ты не понимаешь. И не дразнись.

– Ну тогда я не верю ни одному написанному тобой слову.

– Я хочу, чтобы ты сжег его, не распечатав. – Я промолчал. – У меня сейчас лунный период. Я немного не в себе. Пытаюсь уговорить себя, что ты мне не нужен.

– Может, все таки что то на работе не в порядке?

– Пожалуйста, обещай его сжечь. Не распечатав. Наконец что то в ее голосе, в частых паузах, смене интонаций заставило меня догадаться.

– Ты что, накурилась, Дженни?

– Я чувствую себя такой несчастной.

– Но ведь это не поможет.

– Знаю. – Она помолчала. – Это все выдумки. Я все сочинила.

– А Милдред дома?

– Мне не нужна Милдред. Мне нужен ты.

– Я думал, мы договорились… – Я собирался сказать что то про «накурилась», но она перебила:

– Обещай, что сожжешь. Клянусь, это все неправда.

– Тогда – ничего страшного.

– Я сегодня в полном раздрыге. Ни о чем думать не могла. Реплики забывала. И зачем только я его отправила!

– Тебе нужно успокоиться.



Она опять долго молчала. Потом сказала напряженным, более официальным тоном:

– Тебе хорошо там? В твоем сереньком домике на английском западе?

– Видел сегодня первые примулы. Жалел, что тебя здесь нет.

– Пошел ты к черту.

– Почему вдруг?

– Твое знаменитое воображение на этот раз тебя подвело. Ты не представляешь, что примулы тут кажутся пришельцами с иных планет.

– Только кажутся.

– Дэн, я не хочу больше участвовать в этих кошмарных мудацких играх.



Такие выражения в ее языке встречались очень редко.

– Я очень хочу, чтобы ты спустилась в большой дом и поговорила с Милдред.

– Да я в порядке. – Она помолчала. – Мне просто стыдно.

– Тебе не следует воспринимать все так уж всерьез. Меня, во всяком случае.

– Ну вот, теперь ты заговорил своим «успокой кинозвездочку» тоном.

– Именно это я сейчас и пытаюсь сделать.



Молчание на этот раз длилось так долго, что я в конце концов вынужден был окликнуть ее по имени.

– Я просто пыталась свободно мыслить. Получилось великолепно. Тебе придется поверить.

– Это требует перевода.

– Почему мне приходится столько лгать самой себе.

– Это – привилегия не только женской части человечества.

– Ты уверен, что живешь не на луне?

– О чем это ты?

И опять – молчание. Но вдруг ее голос зазвучал почти нормально:

– Скажи мне, на что ты сейчас смотришь, там, у тебя в доме. Назови хоть что нибудь. – Я замешкался. – Ну пожалуйста.

– Я сейчас в двух шагах от кошмарной акварели, изображающей церковь моего отца и деревню. Художник – какая то Элайза Гэлт. Датирована тысяча восемьсот шестьдесят четвертым годом. Думаю, это переделка религиозной гравюры. Там сверху надпись, в виде черной радуги на небесах: «Бог все видит».

– Звучит ужасно.

– Элайзе в ее небесах не хватило места, и «все видит» она написала как одно слово. «Бог все видит». Из за этого я ее и купил.

– А я думала, ты презираешь дамское рукоделие.

– Только в тех случаях, когда оно мне не по душе.

– Ты так сказал, чтобы я знала свое место?

– Не будь слишком обидчивой.

– Я так боялась, что ты вот таким тоном и будешь со мной говорить.

– Я здесь пробыл всего каких нибудь тридцать шесть часов и уже сто раз успел подумать: «А ей здесь понравится?»

– То, что я написала… это оттого, что на самом деле я тебя не знаю. Я только думаю, что знаю тебя.

– А ты уверена, что дело не в том, что ты и себя не всегда знаешь?

– И в этом тоже. – И сказала уже спокойнее: – Обещай его сжечь, когда получишь.

– Ладно.

– Я – та, у кого очень неплохо получаются письменные буквы.

– Помню помню.

– Тогда поклянись.

– Уже поклялся.

– Положа руку на сердце?

– Вот ты и положи. Оно знаешь где? Где то рядом с тобой. – Она молчала. – Теперь иди, ложись спать.

– А ты что собираешься делать сегодня?

– Буду работать над сценарием. И думать о том, что ты спишь.

Снова – молчание. Последнее из многих, рассыпанных по всему разговору.

– Сорви мне примулу, ладно? Я люблю тебя.


Трубка щелкнула прежде, чем Дэн успел ответить. Он подумал было перезвонить в Калифорнию, дозвониться до Милдред в большом доме и попросить ее пойти в «Хижину» взглянуть, в порядке ли Дженни, но решил, что той и самой хватит ума пойти к Милдред, если ей надо поплакаться в жилетку, и что вообще то лучше заказать разговор на то время, когда Дженни проснется, попозже, когда здесь, в Англии, день будет близиться к вечеру. Так он и поступил.

Это было неудачно вдвойне. Как только он услышал голос Дженни, угрызения совести из за Египта и Джейн резко усилились; однако ему хотелось немного поднять ей настроение, прежде чем рассказать об этом, тем более что покамест и особой необходимости в этом признании не было, хотя он уже решил, что имеет смысл сообщить ей о том, что носится в воздухе, уже сейчас, а може, и притвориться, что хочет сначала с ней посоветоваться. Но Дженни, разумеется, сделала даже эту его сомнительную попытку облегчить свою совесть совершенно невозможной. Он слышал ее такой далеко не в первый раз. Прежде уже были жалобы на плохой день в студии, раздражительность, слезы… не так уж неожиданно, поскольку он знал, возможно, даже лучше, чем она сама, до какой степени каждая актриса живет на нервах, и ошибкой было бы не понимать, что они всего лишь пользуются предменструальной депрессией, чтобы чуть чуть побыть просто Евой и, поиграв так, очень быстро вернуться к своей обычной, анормальной роли. Но его звонок, к несчастью, лишь усилил впечатление искусственности их отношений. Как это всегда бывало, Торнкум заставил его укрыться в прошлом, в утраченном домене, в ином мире, и миру этому не нужен был ее голос, чтобы лишний раз напомнить Дэну о новом расстоянии, их разделившем, – почти равном расстоянию между воображаемым и реальным.

Это было несправедливо по отношению к Дженни… несправедливо даже по отношению к нему самому, так как, пока она говорила, у него росло желание оберечь, защитить ее; он даже не лгал, просто немного преувеличил количество раз, когда он думал о ней, приехав на ферму. Он действительно лелеял мысль о ее приезде сюда, хотя в то же время не сомневался, что приедет она лишь как гостья: иное будущее для них обоих представить было бы вряд ли возможно. Какая скука владела бы ею здесь, пожертвуй она своей карьерой ради этого «далека»… и все же он, словно подросток, видел в мечтах ситуации, когда она, чудом изменив собственную природу, радостно соглашается принять этот образ жизни. К тому же ему недоставало ее физически: ее небрежной грации, ее присутствия рядом, ее голоса, движений, жестов и, конечно же, ее нагого тела.

Он считал, что давным давно освободился от представления, что лица, часто встречающиеся на фотографиях, должны – это же аксиома! – принадлежать гораздо более интересным, глубоким и человечным личностям, чем все остальные представители рода человеческого: стоило им оказаться вне экрана и сцены, как все свидетельства – будь то на публике или в частной жизни – доказывали совершенно обратное. Однако сейчас он задумался – а не стал ли он все таки, пусть самую малость, жертвой этого представления: увлеченный ее живым умом, не забыл ли он, как соблазнительна она и по более ординарным, типично мужским меркам… и, несомненно, была бы не менее соблазнительной, даже если бы оказалась менее интересной и оригинальной личностью. Он ощущал себя человеком, захватившим в плен принцессу и вдруг обнаружившим, что сам пленен ее титулом и всем, что этот титул сопровождает; тенета, разумеется, шелковые, но – какой абсурд! Почему то казалось, что международный звонок в Торнкум требует от него гораздо большей терпимости, чем все звонки в Лондон. Звонок этот отдавал особого рода капризностью, сродни комедиям периода Реставрации, этаким манерным забвением обыденной реальности… фунты и доллары беззаботно тратились на сложные технические устройства лишь для того, чтобы лишний раз установить, что они нужны друг другу. Это напрочь расходилось с тем чувством, что Дэн испытал накануне, во время утренней прогулки с Полом; да и с незначительным инцидентом чуть позже днем, совсем мелкой деталью: Джейн предпочла поехать вторым классом, а не первым.

Выбритый и одетый, Дэн на минуту остановился у окна спальни, глядя вниз, за кроны яблонь в саду; и снова грустно подумал о прикосновении Мидаса. Иногда понятия «иметь все» и «не иметь ничего» гораздо ближе друг к другу, чем могут вообразить те, кому не очень повезло.
Он спустился к завтраку. Небо по прежнему скрывали тучи, но ветер улегся, а дождь прекратился еще ночью. С полчаса он слушал болтовню Фиби, рассказал ей что то еще про Джейн, про Пола и про двух ее дочерей… небольшая уловка, прикрывающая его нежелание объяснять, с кем он разговаривал по телефону. Фиби слушала, одобрительно кивая, хотя он не мог бы сказать, потому ли, что ей понравились Джейн и Пол, или оттого, что она понимала – он наконец то привозит сюда и других родственников, помимо Каро. Потом он вышел в огород, где уже работал Бен, чтобы тот показал ему, что там произошло за время его отсутствия: ритуал, осуществить который накануне ему помешали погода и гости.

Дэн медленно шагал за стариком меж грядками, слушая его комментарии: весенняя брокколи поднимается не так уж плохо, зеленый лук довольно хорош, «сельдерейным корням» (как Фиби на кухне, Бен испытывал некоторые затруднения из за экзотических пристрастий Дэна) тут вроде бы по вкусу пришлось… были и первые посадки нового сезона: из красной земли уже показались зеленые ростки шалота и головки бобовых. Поговорили о семенном картофеле, который Бен должен вскорости заказать: всегдашний спор о том, что предпочесть – вкус или урожайность, который всегда решался одинаково. Бен выращивал сорт «король Эдуард», исходя из величины картофелин и здравого смысла, а Дэну разрешалось иметь один два ряда его любимой «катрионы» и «еловой шишки» (если удавалось достать семена), чтобы похвастаться перед воображалами – лондонскими друзьями.

Отсюда они перешли к недостаткам американского овощеводства, горестную историю которого Бен не уставал выслушивать с неувядаемым интересом: видимо, атавистическое представление крестьян девятнадцатого века об Америке как стране обетованной, где все вырастает крупнее и вкуснее, как то застряло в его сознании, и ему доставляло удовольствие, когда из рассказов Дэна становилось ясно, что Бен и его предки поступили мудро, не тронувшись с места. Они же там, в Америке, объявили оранжевый пепин Кокса и бленгеймский ренет314 пропащими, говорит Дэн, и Бен качает головой, не в силах этому поверить. Он не может представить себе страну, где человек хоть немного да не занимается садоводством или хотя бы хоть немного да не разбирается в нем. (Боюсь, самого Дэна весьма редко можно увидеть с лопатой в руке.)

Они останавливаются над грядкой новомодных заграничных приобретений Дэна – артишоки; их серо зеленые листья уже начали разворачиваться. Ни Бен, ни Фиби не станут есть то, что тут вырастет, но старик наклоняется и ласково ерошит листья на самом большом из растений, демонстрируя терпимость к этому чужестранцу. Как все огородники, он с нежностью относится к растениям, рано появляющимся из земли – глашатаям весны, когда зима еще не кончилась; Дэн тоже испытывает приятнейшее чувство смены времен года, пробуждения. Он снова возвращается мыслями к Дженни, искусственности, звонкам из Калифорнии. Да, реальное обитает в здешних местах.

Часом позже, когда он, в своем рабочем кабинете, уже успел вернуться к нереальному, зазвонил телефон. Звонила Роз; она только что проводила мать в Оксфорд; она полагает, что этот узелок ей удалось распутать. В конечном счете все сводится к двум противоречащим друг другу обстоятельствам: к социалистическим принципам, в частности – не позволяющим ей ездить иначе как вторым классом, и к тому, что, согласись Джейн ехать с ним, это было бы, как ей думается, не вполне comme il faut315 – что скажет Нэлл? С последним возражением Роз, в свойственной ей манере, расправилась, немедленно позвонив в Комптон. Нэлл (во всяком случае, по словам Роз) посмеялась над щепетильностью Джейн, мол, жалко, мне никто не предлагает пожариться на солнышке, блеск что за идея, как раз то, что Джейн надо… впрочем, сама Джейн, кажется, до конца еще не убеждена.

– Она все толкует о потакании собственным слабостям. У Меня и правда на нее зла не хватает, она просто по идиотски на этом зациклилась. А я ей говорю, никакой ты не социалист. Просто надутая старая брюзга.

– Ну и чем же дело кончилось?

– Она все таки призналась, что предложение кажется ей соблазнительным. Скорее всего она передумает. Просто дело в том, что она всегда как мул упирается, если все начинают говорить ей, как надо поступить… она такой же была, когда вы познакомились?

– Сильно смахивала на свою старшую дочь, по правде говоря.

– Эй, это нечестно! Я ужасно сговорчива. – И закончила: – Во всяком случае, она собирается вам позвонить, как только доберется до дома.



И опять ему выразили благодарность.

Потом он позвонил в лондонскую контору Малевича, выяснить, можно ли все устроить так быстро и легко, как обещал продюсер, хотя бы в отношении виз и билетов. Секретарь, с которой он говорил, сказала, что выяснит насчет путешествия по Нилу и сразу же позвонит ему, что и сделала минут через двадцать. Круиз по Нилу начинается в следующий четверг из Луксора, она уже заказала две отдельные каюты. Пассажиров не так много; заказ можно будет аннулировать.

Дэн вернулся к сценарию. Индийские эпизоды постепенно принимали нужную форму, подпитывая друг друга. Потом вдруг зажила собственной жизнью целая страница диалога: ее будет легко сыграть. Он съел сандвичи, принесенные Фиби, и решил устроить передышку. Включил музыку: Моцарт, Симфония № 40, соль минор – и сел в кресло; слушал, курил, глядел в окно. Дождь полил снова. Дэн подошел к окну, смотрел на дождевые ручьи, несущиеся по въездной аллее, на россыпь подснежников у двух древних камней в форме стога по краям дорожки, ведущей к крыльцу. Музыка за его спиной… он чувствовал, как его заливает нежданная волна счастья, ощущения полноты жизни, плодородия, словно он обогнал стоящее на дворе время года и перенесся на два месяца вперед, в самый разгар весны. Семя набухло и готово было прорасти, щелка в двери расширилась на целый сантиметр… и все же он чувствовал, что это – чистой воды эгоизм и оптимизм его неоправдан. Возможно, все это шло от простоты его детства. Ему необходима была сложность, большие обещания, бесконечно разветвляющиеся дороги; и вот сейчас, в этот миг, он просто почувствовал, что все это у него есть. И как в солнечной, золотисто зеленой музыке, безмятежно льющейся позади него, за ее гармоничностью и легкостью укрывались темные тени, точно так же и в счастье Дэна скрывалась и печаль: он был счастлив потому, что он, по сути своей, отшельник, а это не могло не калечить душу.

Во время работы над сценарием, не только когда он изучал жизнь Китченера, но и тогда, когда исследовал биографии людей, тесно с ним связанных, Дэну часто приходило в голову, что то, что они ощущали себя британцами, их одержимость чувством патриотизма, долга, судьбами родины, их готовность пожертвовать собственной природой, собственными склонностями (но ни в коем случае не собственными амбициями!) ради системы, ради квазимифической цели, были ему абсолютно чужды, хотя он вроде бы и сам выступал в роли мифотворца. Империя была тяжкой болезнью… aut Caesar, aut nullus316; да к тому же явлением совершенно не английским. Весь девятнадцатый век был болезнью, великим заблуждением, называемым «Британия». Истинная Англия – это свобода быть самим собой, плыть по течению или лететь по ветру, словно спора, ни к чему не привязываясь надолго, кроме этой свободы движения. Дэн – один из тех немногих, кому повезло с возможностью почти буквально пользоваться этой свободой: жить там, где хочется, и так, как хочется… отсюда и типичные национальные черты: развивающийся внутренний мир и внешний, застывший в неподвижности лик, ревниво этот мир охраняющий. Это англичанство было свойственно – если судить в ретроспективе – уже архетипу красно бело голубого британца, каким и являлся Китченер. Его собственный лик мог казаться воплощением британского патриотизма и Британской империи, но в душе его творилось иное, она была полна хитрости и коварства, подчинена тирании его личного мифа гораздо более, чем мифа национального, который он якобы пытался воплотить в реальность.

Не быть конформистом… любой ценой, только не быть конформистом: вот почему непонятным и неверным, скорее биологически, чем политически, было решение Джейн обратиться к марксизму.

Началась последняя часть, правда, Дэн перестал слышать музыку, разве что подсознательно… да и вообще ничего не слышал. И вдруг до него донесся голос Фиби: опять телефон. Он взглянул на часы; это мог быть заказанный им разговор с Калифорнией… но до этого разговора оставался еще целый час; а Фиби, увидев его, сказала – это миссис Мэллори. Спустившись вниз, он помешкал немного, набрал в легкие воздуха и сказал:

– Привет, Джейн. Нормально доехала?

– Да, Дэн. Спасибо. – И, чуть поколебавшись, спросила: – Я так понимаю, что Роз успела с тобой поговорить?

– Она говорит, теперь нас трое против одного.

– Я чувствую, что стала жертвой грозного заговора.

– Не жертвой. Благополучателем. Так поедешь?

– Только если ты абсолютно уверен, что тебя не пугает самая мысль об этом.

– Тогда я не стал бы этого предлагать.

– Так ты уверен?

– Это будет чудесно. Уверен, тебе понравится.

– Тогда я с удовольствием поеду. Если можно.

– Вот теперь я чувствую, что и вправду прощен. Минута. Другая. Она ничего не говорит. Он ждет.

– Прощение ты получил много лет назад, Дэн.

– Ну хотя бы символически.



Он сразу же заговорил быстро, деловым тоном, о том, что из Луксора есть круиз по Нилу, который начинается в следующий четверг, и что он хотел бы попасть в Каир в тот же день. Она немного испугалась, будто такие далекие путешествия все еще требовали по викториански тщательной подготовки. Но Дэн заверил ее, что все билеты будут заказаны, что эти круизы вовсе не светского характера и не требуют какой то особенно модной одежды. Если она сможет попасть в Лондон в понедельник, они займутся визами. Он ожидал, что она снова испугается – не слишком ли дорого все получится, но, странным образом, она об этом даже не спросила… а может быть, уже выяснила детали в каком нибудь местном туристическом агентстве и пришла к выводу, что может позволить себе такие траты.

– Ты должен сказать мне, кому заплатить,

– Мы все это обсудим в понедельник. В конторе могут и не знать, все оплачивает студия. Так что не беспокойся.

– Я хочу сама оплатить свою часть расходов.

– Разумеется. Мы едем вскладчину. Это же кинобизнес. За все всегда расплачиваешься потом. И буквально и фигурально.

По молчанию на том конце провода он почувствовал – это ей не понравилось: ведь ей не дозволено даже расплатиться на месте за собственное дурное поведение. Но в конце концов выяснилось, что причина молчания была более невинной.

– Я чувствую себя как ребенок, которому предложили совершенно неожиданное угощение. Не в силах поверить в это.

– Ну там ведь полным полно старых, всем надоевших фараонов. Тебе еще будет противно.

– Надо взять книгу, почитать про все это.



Дэн сказал, что ей не нужно покупать путеводитель, у него в Лондоне сохранился тот, которым он сам когда то пользовался. Они еще минуту поговорили о том, что следует сделать. Джейн снова поблагодарила его – за предложение и за ночевку – и повесила трубку.

Он прошел в гостиную, налил себе немного виски. Жребий брошен, и очень скоро ему предстоит разговаривать с Дженни и принимать собственное решение. Говорить ей пока не обязательно. Но в искусстве обманывать Дэн был далеко не новичок. Чем дольше ты откладываешь, тем труднее потом оправдываться. Он стоял и смотрел в глаза епископу. Потом принялся репетировать.

Заказанный разговор дали вовремя, раньше, чем ему хотелось бы. Дженни только что встала и была в восторге: звонка она не ждала.

– Прости меня, пожалуйста, за вчерашнее. Я больше не буду.

– Выкини чертово зелье в уборную и спусти воду.

– Хорошо. Обещаю.

– Откуда ты взяла эту дрянь?

– У одного человека. На студии.



Он почувствовал – она лжет, хотя не мог бы сказать, почему у него возникло такое подозрение; просто в иных обстоятельствах он заставил бы ее побольше рассказать об этом «одном человеке».

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Выкарабкаюсь. Тем более ты позвонил. – И добавила: – Знаешь, может, тебе все таки прочитать, что я там понаписала. Просто чтоб знать, какая я стерва.

Дэн почувствовал облегчение, словно шахматист, которому дали возможность увидеть хотя бы один безошибочный ход впереди.

– Через минуту ты узнаешь то же самое обо мне.

– Как это?

– У меня новости, Дженни. Я вчера хотел тебе сказать, но понял, что момент не очень то подходящий. Я еду в Египет. На следующей неделе. Вернусь до твоего приезда.

– Ох, Дэн. Это подло.

– Мне во что бы то ни стало нужны новые идеи.

– Но ты ведь, кажется, говорил…

– Пришлось передумать. Сейчас сценарий читается как краткий курс истории страны. А надо, чтобы атмосфера была.

– А отложить нельзя?

– К сожалению.

– Там полно девиц, исполняющих танец живота. С лукавыми очами. Я тебе не доверяю.

– Со мной, возможно, будет дуэнья. Если это может служить утешением.

– Твоя дочь?

– Нет. Самая тяжкая семейная проблема момента. Ее тетка. Последовало недолгое молчание; потом – недоверчивое:

– Как, сестра твоей бывшей?

– Все совершенно с толку сбились, не зная, что с ней делать. Она в депрессии, совсем замкнулась в себе. А я возьми да и предложи это не подумав. Бог знает почему. Когда она здесь была. Доброе дело дня – что то вроде того.



Новость явно обескуражила Дженни. Дэн ждал. Затем он снова услышал ее голос – холодный, сдержанный и отчего то гораздо ближе, чем раньше.

– Мне казалось, вы почти не разговариваете друг с другом.

– Ну в данный момент здесь абсолютный мир и всепрощение.

– И что, она сказала «да»?

– Мы все пытаемся ее уговорить.

– А твоя бывшая одобряет?

– Дженни, мы говорим о совершенно растерявшейся женщине весьма средних лет. Она бы тебе понравилась, если бы ты познакомилась с ней. Ты бы ее пожалела. На самом деле это просто акт милосердия, и… тут есть кое что еще.

– Что такое?

– Кэролайн. Она тяжко переживала нашу затянувшуюся вендетту. Пожалуй, мне хочется показать ей, что ее папочка в душе человек вполне приличный. Если иметь в виду кое какие другие мои грехи.

– То есть – меня.

– В том числе.

– А как дела с ее заморочками?

– Насколько я понимаю, в следующие выходные они будут иметь место в Париже. Пока еще в разум не вошла. И говорить нечего.

– Жалко, у меня нет такого милого, вполне традиционного господина в качестве друга сердца. – Она поспешила продолжить, не дав Дэну ответить ей: – А она тебе нравится?

– Безумно. Потому я тебе и рассказываю об этом.

– Я серьезно.

– Она всегда нравилась мне как человек. В те дни, когда я ее хорошо знал. И только.

– Значит, это не просто акт милосердия.

– Она бы тебе понравилась. И ты бы ее пожалела.

– Все подлые мужики говорили так испокон веков.

– Но это правда. В данном случае.

– Я то по крайней мере предала тебя только на бумаге. Ты для меня вовсе не мистер Найтли.

– Никогда не замахивался так высоко.

– Ты даже и не пытаешься.

– Потому что ты не Эмма.

– Всего лишь мыльная водичка.

– Это еще что?

– То, что остается, когда умывают руки. – Дэн молчал. – Я думаю, ты подонок уже потому, что меня не предупредил.

– Я вчера собирался. И это еще не точно.

– Ох, если бы я могла видеть твое лицо. – И вдруг сказала: – Ой Господи, шофер уже в дверь стучит. Не вешай трубку.



Минуту спустя она вернулась.

– Дэн?

– Ты опаздываешь?

– Нет, но должна ехать. Еще не одета. Ты завтра вечером позвонишь?

– Конечно.

– Ты способен так достать человека, что он на иглу сядет, знаешь ты это?

– Это калифорнийский стиль беседы. Не твой.

– А ей лучше бы сохранить те ее принципы в личных отношениях, о которых ты мне рассказывал.

– Она уже поднимала эту проблему. А я заверил ее, что ты слишком умна, чтобы мне не верить.

– Объясни ей, что правильнее читать эту фразу без «не».

– К тому же она – дама весьма левых взглядов. У нее нет ни времени, ни желания иметь дело с капиталистическими бездельниками вроде меня.

– Кроме тех случаев, когда бездельник приглашает ее в Египет.

– Подозреваю, она захочет обратить меня в свою веру. Если согласится поехать. – И он добавил: – Так хочется, чтобы это была ты.

– Я – что?

– Была со мной. И была здесь сейчас.

– А я буду с тобой. По почте. Теперь я даже рада.

– Завтра поговорим?

– Только потому, что мне тут не с кем больше разговаривать.

– Разумеется.

– И нечего думать, что я сейчас скажу: «До свидания». Я не заканчиваю разговор, только чтоб заставить тебя побольше денег потратить.

– Догадываюсь.

– А сколько ей лет?

– Далеко за сорок. И варикозные вены, если это тебе интересно.

– Не интересно.

– Ну тогда ладно.

Молчание. Потом – тоненький голосок, странно плоский, невыразительный тон, удачно использованный ею в нескольких уже отснятых сценах:

– Все. Я пропала.

– Дженни!

– Совсем.



Но она еще помолчала и только потом опустила трубку на рычаг.

Дэн обнаружил, что рассматривает надпись «Бог все видит», хотя чувство было такое, что видит он далеко не все; наверняка не видит, как искушен Дэн в полуправде. Но странным образом боль в голосе Дженни, ее неуверенный тон, совершенно ей несвойственный, глубоко его тронули. Испуг, одиночество, простота, человечность… что то такое, что остается, если вычесть избалованность и искусственность… он уже представлял себе день, когда она встретится с Джейн и он будет прощен.

Он все стоял у телефона, но теперь сквозь дверь гостиной ему стала видна наклонная полоса солнечного света, лившаяся на устланный циновками пол из окон, глядящих на запад. Беленая стена напротив сияла, словно в интерьерах Вермеера. Дэн раскрыл входную дверь и вышел на крыльцо. На юге и на западе небо прояснялось, и впервые со времени его приезда сюда закатное зимнее солнце пробилось сквозь облака. Рваные клочья темно серой дымки, силуэтами выделяясь на фоне прозрачно желтого от солнечных лучей воздуха, уплывали прочь. Все в распростершейся перед ним долине было испятнано бледным золотом: мокрый сад перед домом, луга, сверкающие капли на ветках. Дальше к югу, над Ла Маншем, лежала длинная рыхлая гряда дождевых туч; с одного конца она загибалась пышным плюмажем длиною миль в пятнадцать, и плюмаж этот был окрашен в изысканный, то и дело меняющий оттенки серо сизый цвет. А сами тучи в той стороне несли в своих складках и бороздах нежно фиолетовые и аметистовые размывы.

С дальнего края долины донесся трескучий голос невидимой сороки, ей сердито откликнулась пара ворон. Вороны пролетели у него над головой с нарочитым шумом и криком, и Дэн прошел по мокрым плитам дорожки туда, где мог, обернувшись назад, посмотреть поверх крыши дома, что происходит. Высоко над буковой рощей кругами ходил канюк, мягкий свет с запада, словно неяркий, осторожный луч прожектора, выхватывал коричневый с белым испод его распростертых крыльев. Он кричал, словно мяукал, величественный, золотистый, в апофеозе солнечных лучей на фоне темных туч. Дэн стоял, наблюдая, как птицы гонят его прочь, и вспоминал Тсанкави. Вспоминал свои реальные, еще не написанные миры, свое прошедшее будущее, свое будущее прошлое.

Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница