Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница22/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   41

Фаллида
Я у любви в плену,

Не в силах сладить с нею,

Неверную кляну,

Но вымолвить не смею.

Мой ум порабощен,

Она ж манит очами,

Но ветрена, как сон,

Как челн под парусами.

Все отдаю ей в дар,

Она же смотрит мимо.

Она неумолима.

О, тщетен сердца жар!

Увы, играет мной моя Филлида.
В те времена, что мой отец был здесь приходским священником, Торнкум принадлежал семейству Рид, а сами они принадлежали к ныне почти исчезнувшему слою образованных крестьян. В нашем приходе такие были редкостью посреди множества полуграмотных фермеров, речь которых отличалась невероятным местным акцентом и еще более невероятной грамматикой; Риды были совсем другими. Правда, в их речи слышался южногэмпширский акцент, но произношение было четким и ясным, и они почти не употребляли диалектальных слов. Семья состояла из шести человек, главой считался дед, служивший старшим церковным старостой в нашем приходе. Давно овдовевший «старый мистер Рид» был в большом фаворе у моего отца, который вечно приводил его в пример, называя старика «джентльменом от природы». Это снисходительное клише довольно унизительно, но старик и в самом деле был человек замечательный, отличавшийся врожденным чувством достоинства, естественной учтивостью… даже, я сказал бы, величием. Глядя на него, можно было вполне согласиться, что именно крестьянство – «становой хребет» Англии. Если обычно с людьми, говорящими не вполне грамотно, стараешься быть предельно вежливым, в присутствии этого патриарха и стараться было не нужно – это получалось само собой. Никто никогда не называл его «старина Рид»: он вполне заслужил уважительное обращение «мистер». Больше всего мне запомнилось, как он читал поучения282 в церкви. Он знал на память чуть ли не целые главы из Библии и читал их наизусть размеренно, глубоким басом, никогда не заглядывая в текст, с таким безыскусным убеждением, какого я никогда не слышал в голосе собственного отца… да и потом, у других, гораздо более искушенных актеров, тоже что то не замечал. Старый мистер Рид – единственное исключение из всего, что ненавистно мне в англиканской церкви. Он был словно народная песнь или поэма, словно донесшийся до нас голос Дрейка и Рэйли283. Пусть мой отец проповедовал и исповедовал веру, старый мистер Рид был – сама вера.

Когда началась война, он был уже слишком стар, чтобы работать, и хозяйство вел его сын, ни в какое сравнение с ним не шедший: замкнутый, с тихим голосом человек лет пятидесяти. У него были жена и три дочери, младшая – та самая Нэнси, на которую я исподтишка заглядывался в воскресной школе и которая могла всех переглядеть в гляделки. Две старшие дочери – близняшки Мэри и Луиза, – как только началась война, стали помогать родителям на ферме. В деревне их считали странными: повсюду, кроме церкви, они ходили в мужской одежде – брюки, рубашка, свитер, этакая парочка смуглолицых и крепких сельских амазонок, правда, стройных и небольшого роста. До того как я по настоящему с ними познакомился, меня отталкивала их неразговорчивость, их крестьянская сноровка и уверенная манера Держаться: я считал, что – как девушки – они совершенно непривлекательны.

Риды держали стадо замечательных коров гернзейской породы, и сливки у них были лучшие во всей округе; они сами делали сидр; разводили домашнюю птицу; мать семейства была просто помешана на пчеловодстве – мой отец ничей другой мед и пробовать не желал. Хотя их усадьба была в дальнем конце прихода и Риды были не того статуса люди, чтобы мы могли встречаться домами, общались мы довольно часто. Общие церковные дела – миссис Рид была, помимо всего прочего, заводилой в Союзе матерей: приходилось часто носить на ферму записки. Во время войны – проблемы с продуктами… отец укоризненно качал головой, видя, как безобразно попираются «Священные законы нормирования»: в деревне постоянно тайком продавались сливки, масло, яйца, куры, «жирная крольчатина» (незаконно забивали свиней). Нам тоже перепадало из самых разных мест: тетя Милли говорила, это что то вроде церковной десятины. А главная доля «поставок» шла именно из Торнкума.

Я влюбился в Торнкум задолго до этого. Ферма стояла одиноко, в глубине сада, посреди небольшой уютной долины, прижавшись спиной к подножию крутого, поросшего лесом холма, а окнами глядя на юго запад. Простой беленый дом отличался от других таких же только массивным каменным крыльцом с выбитой над входом датой «1647». Меня это крыльцо влекло с малых лет: в нем тоже была – вера. И сам дом – внутри – с характерным девонским запахом, густым и сладковатым, в котором смешались запах коровьих лепешек, сена и пчелиного воска; дом был необычайно удобным для жизни, необычайно обжитым. Тут был хороший фарфор, солидная мебель и совершенно не было вещей, купленных по дешевке, не было клеенки и линолеума, столь типичных для большинства фермерских домов нашей округи. В Торнкуме жизнь вовсе не сосредоточивалась вокруг кухни, хотя ежедневные трапезы, разумеется, проходили там. Возможно, это определялось преобладанием в доме женщин. Это был единственный дом, где в ту пору я вечно казался чужим самому себе. Конечно, тут сказывались и сословные различия – миссис Рид начинала суетиться вокруг меня, предлагала мне чай, лимонад или – стакан сидра, когда меня сочли для этого достаточно взрослым: ведь я сын священника, почетный гость; и Дэниел вдруг сознавал, что ведет себя неестественно, или, скорее, именно в этом доме неестественность собственного поведения беспокоила его постоянно. А еще в доме ощущалась странная, загадочная теплота, некая собственная внутренняя жизнь, некое благоволение: всего этого не было в нашем доме, хотя он был значительно просторнее, а сад при нем – несравненно лучше. Должно быть, отчасти это зависело от женского присутствия: подсознательная мечта о сестрах, о настоящей матери, не такой, как бедная тетя Милли; отчасти – от некой ауры сексуальности, создаваемой этим же присутствием; от жизни рядом с животными, близко к земле, к тому, что так плотски осязаемо, а не абстрактно духовно. Я всегда с нетерпением ждал, когда меня пошлют в Торнкум. Во время войны отец обязательно заставлял меня работать на всех фермах, где требовалась помощь на уборке урожая, – не важно, что я был не очень то умелым работником; это меня в душе всегда раздражало – я готов был в первую очередь помогать Ридам, в последнюю – всем остальным.

И Нэнси.

Нэнси – мука моя.

По правде говоря, уехав в школу интернат, я на целых два года о ней и думать забыл. Я знал, что она учится в местной школе интернате в Ньютон Эбботе как приходящая ученица. Во время каникул я видел ее в церкви. Она казалась потолстевшей и неуклюжей и какой то слишком застенчивой; куда подевалась ее задиристость, свойственный ей прежде мальчишеский задор? От нее теперь и взгляда было не дождаться, какие уж там гляделки! Да я и сам был не лучше. В дортуаре я такого о сексе наслушался и так буквально все воспринимал… Моя школа вовсе не отличалась сексуальными извращениями, но подспудные течения… тема эта постоянно возникала в ночных разговорах и порождала тревожные вопросы, Мне (я предполагал, что только мне!) приходилось лгать о собственном сексуальном опыте. Конечно, я целовался с девчонками – а как же? Конечно, трогал их за грудь, конечно… об остальном лгать не надо было – возраст служил достаточным оправданием, но моя абсолютная невинность, разумеется, была постыдна. Я обнаружил, что некоторые мальчики мне нравятся – и стал себе противен: одно дело – кощунствовать на словах, и совсем другое – обнаружить, что ты тайный извращенец. Я винил во всем семью – и не без оснований; у всех других ребят были сестры, у сестер – подружки; были танцульки, вечеринки… а все, что было у меня, это игра в теннис, да и то изредка, со скучными, заносчивыми существами противоположного пола, которые гораздо больше интересовались лошадьми, хоккеем и друг другом, чем прогулками в лесочке. Да даже и эти прогулки всегда в присутствии дуэний, следящих за каждым шагом. А еще я ужасно боялся показаться смешным, если попытаюсь сделать шаг в желаемом направлении… или – вдруг моя спутница поднимет шум и узнает отец или тетя Милли. Ну, школа была хороша уже хотя бы тем, что думать о девчонках было некогда. Знакомиться было негде, а те, кого мы порой видели, были недосягаемы. Зато были учеба и чувство солидарности с другими испытывающими такие же страдания, такую же безысходность. Но дома, на каникулах, я был предоставлен самому себе и обречен в одиночку сражаться с комплексом Портноя284.

Спас меня младший мистер Рид. В тот год, как раз перед тем, как я приехал домой на летние каникулы, он повредил спину, насаживая ворота на петли. Ему строго настрого запретили делать тяжелую работу, и запрет этот он тут же проигнорировал, как делают все нормальные крестьяне во всем мире; теперь он расплачивался за это, вынужденный провести две недели в постели без движения и по меньшей мере еще несколько месяцев в инвалидном кресле. Мы же были слишком многим обязаны этому семейству – я имею в виду незаконные продуктовые «поставки», – чтобы мой отец мог ответить отказом на предположение миссис Рид, что в это лето моя помощь ей нужнее, чем кому либо другому в нашем приходе. К моему приезду дело было решено и подписано. Меня наняли за тридцать шиллингов на пять с половиной рабочих дней в неделю: рабский труд.

Но шестнадцатилетнего раба это ничуть не беспокоило. В прошлые каникулы – на Пасху – он видел Нэнси только раз, в обстановке, безмерно далекой от эротики: на торжественном чаепитии, устроенном в пасторском доме для Союза матерей, но и этого было достаточно. Дэну и Нэнси было поручено разносить чашки и тарелочки без умолку щебечущим дамам. Светлые волосы Нэнси были уложены в прическу в стиле Бетти Грейбл, это очень понравилось Дэну; и если ей и недоставало гибкой стройности Дины Дурбин285 (его тогдашний идеал женщины), то ее вечернее платье из блестящего синего шелка, с короткими – фонариком – рукавами и пышной юбкой свидетельствовало, что «потолстевшая и неуклюжая» – определения вовсе не справедливые. Может, чуть слишком пухленькая, но с явно выраженный очень быстро, он теперь был на целый дюйм выше ее. Она робела, возможно из за сословных различий, и они едва ли словом перемолвились за весь вечер. Он подумывал, не решиться ли предложить ей выйти в сад, но в присутствии стольких свидетелей… да и предлога подходящего придумать не удавалось. У нее были лавандово синие глаза, изогнутые дугой брови, длинные ресницы; лицо ее – если бы не глаза – могло показаться чуть слишком пухлощеким, но все вместе было удивительно гармоничным. Некоторое время спустя она скромно уселась рядом с матерью, и Дэну пришлось довольствоваться взглядами украдкой. Но той ночью…

В первый же день своего счастливого рабства в Торнкуме он понял, что влюблен по уши, влюблен ужасно, мучительно, так, что не способен поднять на нее глаза, когда она тут, поблизости, или думать о чем то другом, когда ее нет; а все эти надоевшие расспросы дома, за ужином! Да, старый мистер Рид показал ему, как косить, он выкосил полсада, всю крапиву уничтожил, это по настоящему трудно, надо сноровку иметь. Невозможно объяснить им даже это: старик показал ему, как держать руки на косовище, каким должен быть ритм… медленно и размеренно, сынок, полегче, не нажимай, тише едешь – дальше будешь; старик тяжело опирается на палку, стоит под склоненными ветвями яблони, улыбается, кивает. А искусство отбивать косу! А как это все трудно. Глядите, как сбиты ладони – все в пузырях. Старику вынесли стул, чтобы он мог сидеть и наблюдать за происходящим, поставили около ульев, Дэн рассказал и об этом, но – ни слова о девочке, принесшей им перекусить в десять утра: чай и сладкий пирог; а еще – она ему улыбнулась. Она повязала голову красной косынкой, кое где к ней прилипли пушинки – в птичнике ощипывали цыплят; а этот робкий взгляд, подспудное понимание, чуть заметный, особый изгиб тесно сомкнутых губ… Потом – обед. Пироги с мясом и картофельная запеканка (миссис Рид наполовину из Корнуолла). Потом он и Луиза чистят коровник, навоз – в кучу, соломой устилается пол. Потом – то, потом – это, тетя Милли улыбается, отец доволен.

В девять – спать, спать хочется смертельно, всего пара минут, чтобы вспомнить непередаваемо ужасное – конец дня. Собирали яйца – вдвоем с пей, больше никого; он держит корзину, она роется в ящиках, он смотрит на ее профиль, вонь куриных гнезд, кудахтанье, ее ласковый голос, успокаивающий кур, будто его здесь и нет, но ясно – она сознает, что он тут; сейчас она уже не так робка, хоть по прежнему не поднимает глаз. А он вдруг сознает, как она миниатюрна, как хрупка, как женственна. Внезапная эрекция, он пытается прикрыться корзиной, пригибается сильнее, чем необходимо под низкой крышей. Снаружи, у живой изгороди, немного легче: теперь они разыскивают под кустами сбежавших несушек; солнце клонится к закату; Нэнси наклоняется, блестит полоска кожи под краем ситцевой кофточки; теперь они идут к амбару, где наверху на соломе снеслась черно рыжая родайлендка по имени Безмозглая: «ох, как бы те гадские крысы все яйца не сожрали». Курица носится кругами по мощенному камнем полу, в тревоге и гневе. Нэнси осторожно выбирается вниз, в руке – два яйца, говорит с нарочитым акцентом:

– Ох, да затихни ты, Безмозглая, будет тебе! – И, наклонившись, вытягивает губы трубочкой, чмокает, словно целует, рыжеголовую птицу.



Дэн говорит:

– Тут у вас безмозглых нет.



Нэнси подходит, берется с другой стороны за ручку корзины, которую он держит, будто ей надо посмотреть, много ли там яиц.

– Чего – тут? Всего то навсего – ферма. Да работа.

– Тебе не нравится?

– Когда как.

– Ты рада, что я вам помогаю? Ее голова низко опущена.

– А как же. Мы радые.

– Я про тебя спрашиваю.

– Когда не задаешься. Это его задевает.

– Ты что, думаешь, я задаюсь?

– А раньше то? В воскресной то школе?

– Ну я не хотел. Она молчит.

– Мне хотелось с тобой поговорить. Дома. На Пасху.



Она переворачивает коричневое яйцо на ладони, стирает со скорлупы прилипшую соломинку; отворачивается к широкой амбарной двери, потом на миг поднимает на Дэна робкий взгляд и снова опускает глаза.

– Ты Билла помнишь? – Она делает движение головой – указывает назад, на север. – Он оттуда, из за дороги. Билл Хэннакотт?



Дэн знает Хэннакоттов, хоть и не помнит в лицо: они ходят в часовню286, не в нашу церковь. Ферма у них по другую сторону дороги.

– Не очень… Но я знаю, о ком ты.



Руки скрещены на груди – так делает ее мать, глаза устремлены в землю, голова опущена.

– Мы с ним теперь в один класс ходим.



Можно ли сказать деликатнее? Но в тот момент это казалось зверской жестокостью, катастрофой, злостным предательством после многообещающего дня. Взлет в зенит и стремительное падение к надиру, в реальность, и все – в течение двух секунд. Он увидел ее с этим Биллом Хэннакоттом: в автобусе, каждый день – в Ньютон и обратно; в классе – они смеются чему то, держатся за руки. Глупец! Будто Торнкум – какой нибудь таинственный остров, обретающий реальность лишь в его присутствии, не известный никому, кроме него! Он снова ощутил свою невыносимую принадлежность к иному социальному слою, ощутил, как неумолимо происхождение отчуждает его от того простого мира, в котором живет она, обрекает на роль высокородного посетителя лиц, стоящих ниже по социальному статусу. Может, это ее увлечение деревенским увальнем «оттуда, из за дороги» и должно было оттолкнуть Дэна, но этого не случилось: она стала ему во сто крат желаннее.

– Теперь нам их перечесть надо, – говорит она.



С корзиной в руках он идет за ней в маслодельню, к миссис Рид, которая тут же отсылает его домой – он задержался «после времени». Дэн отправляется в сад – забрать куртку. Но когда идет мимо фермы, из за угла выбегает Нэнси с бумажным пакетом в руках, останавливается перед ним:

– Ма говорит – отнеси это миз Мартин. Потому как ты здорово поработал.



Шесть коричневых яиц лежат на горстке соломы.

– Ой… спасибо огромное.



– Гляди не оброни.

Опять насмешливо преувеличенный акцент. На его лице – обида.

И вдруг, буквально на миг, – странный, короткий, полный сомнения взгляд, вряд ли из за яиц: взгляд любопытный и озадаченный. Она отворачивается, машет ему рукой в ответ на его «Завтра увидимся?» и бежит на маслодельню.

С воспоминанием об этом взгляде он засыпает.

Потом больше ничего такого не происходило… как долго, теперь не припомню, должно быть, недели две или три, до самого начала жатвы. Дэн обнаружил, что Нэнси – балованное дитя, любимица семьи; вся ее работа – помощь матери по дому, в маслодельне, на кухне. Он обычно работал с одной из близняшек или с обеими вместе. Мэри была уже помолвлена с парнем из под Тотнеса, освобожденным от призыва из за работы на ферме; Луиза тоже «ходила» с кем то. Им уже стукнуло по двадцати одному году – для Дэна они были слишком старые, и ему почему то с ними было легче, хотя поначалу он чувствовал, что они смотрят на него как на обузу: скажут сделать то то или то то и бросаются делать это сами, стоит ему замешкаться или засомневаться. Обе были неразговорчивы. Они жили фермой, работой, стремились доказать, что управляются не хуже сыновей, о которых, вероятно, мечтали когда то родители. Дэну впервые пришлось не только убирать урожай, но делать самую разную работу, столь необходимую на ферме. Он научился работать серпом и мотыгой, загонять коров, мыть маслобойки и сбивать масло, чистить навоз, ставить крысоловки – крыс в то лето было хоть пруд пруди… крестьянский труд – изматывающий и поэтичный.

Как то под вечер Дэн и Луиза отправились на тракторе с косилкой очистить верхний лужок от крапивы и чертополоха. Он ходил следом за ней с вилами, собирая срезанные стебли в кучи: потом их сожгут. Но, когда они закончили, Луиза отцепила косилку и дала поводить трактор по лугу; разумеется, это была зряшная трата времени и горючего, получаемого по норме, но – к его великой радости – означало это, что его признали, что он больше не обуза, что его считают теперь как бы членом семьи. У Луизы были такие же синие, как у Нэнси, глаза, покрасневшая обветренная кожа, медленная скупая улыбка. Она нравилась ему больше, чем Мэри, хоть они были очень похожи. Но обе они теперь его просто восхищали: их неженская жесткость и сноровка, их знание дела облегчали ему существование рядом с ними в отличие от загадочности Нэнси.

Из всех работ Дэну больше всего нравилась дойка. Правда, она же его и смущала. Слишком богатое у него было воображение, слишком похожа она была на кормление грудью, да и на мастурбацию тоже, слишком была эротична. И столь же приятна. Ему показали, как это делается, но он так и не обрел удивительного, чисто физического ощущения в пальцах, диктующего «как надо», просто следовал указанному ритму и старался правильно сжимать соски. Миссис Рид успевала выдоить трех коров, пока он управлялся с одной. Девушки звали ее показушницей, без конца ворчали, как глупо, что на ферме не установили доильные аппараты еще до войны, и какая тупость – не желать устанавливать их теперь. Мать только улыбалась и продолжала доить. Ни за что в жизни резиновые присоски не коснутся вымени ни одной из ее коров: только теплые руки; ее молочные продукты – лучшее доказательство ее правоты. Дэниелу обычно поручали таскать полные ведра на маслодельню – к маслобойкам и сепаратору, поэтому у него оставалось время постоять и посмотреть, как работают в коровнике женщины; вбирать в себя запахи, игру света и теней, тихие голоса, обращенные друг к другу и к коровам. Звук первой струйки молока, ударившей в жестяной подойник. Словно трель жаворонка.

Порой он оставался с Нэнси наедине: собирали яйца, пару раз она приходила помочь ему загнать коров. Как то они целый час провели вместе в саду, собирая первые яблоки: наутро Луиза должна была везти их в город, на рынок; Дэниел снимал спелые плоды наверху, на дереве, Нэнси внизу принимала полные сумки и перекладывала яблоки в ящики. Одна из сумок опрокинулась – Нэнси не успела ее подхватить, вскрикнула, отскочила в сторону и упала на траву под градом «красавиц Бата». Поразительно, но оба они рассмеялись. Подбирая яблоки с земли, они заговорили – застенчиво, осторожно – о ее школе и о его; поговорили о войне. Родители хотят, чтобы она стала учительницей, но она еще не знает. Впервые в жизни он обнаружил, что рассуждает как настоящий социалист. Какая у него школа – одни снобы. Как он терпеть ее не может. Нэнси не отвечала, но ему казалось – она его понимает. Они не говорили ни о Билле, ни о других ребятах и девочках, не говорили о любви – ни о чем таком. По прежнему он оставался сыном священника, а она – фермерской дочкой. Иногда, объезжая приход, на ферму заглядывал отец. Дэниел ненавидел эти посещения, хоть они порой и льстили его тщеславию; терпеть не мог напоминаний о том, кто он такой. Однажды, вернувшись на ферму с поля, он обнаружил на крыльце дома отца: тот беседовал с миссис Рид и Нэнси.

– Ну, Дэниел, если бы отзывы о твоих школьных успехах были такими же лестными, как панегирик, только что пропетый тебе миссис Рид, я был бы счастливейшим из всех отцов на свете!



Зачем ему понадобилось выбирать именно такие слова? Нэнси, поглядывая на меня, кусала губы, чтобы удержаться от смеха. И ведь это несправедливо! Отзывы о моих школьных успехах были всегда вполне хорошими.

Обедали мы все на кухне, вместе с дедушкой – старым мистером Ридом, сидевшим во главе стола. Думаю, ему нравилось, что я тут – было, кому рассказывать о прошлом. Он был полковым старшиной у девонширцев во время Первой мировой войны, его медали лежали в гостиной на зеленой бархатной подушечке, под стеклянной крышкой. Я видел, что внучкам порой надоедают его рассказы, а может, они боялись, что своими рассказами он надоедает мне. Но атмосфера в этой кухне была исполнена терпимости и любви. Она и сейчас осталась его комнатой. Я по прежнему ем здесь, правда теперь это уже не кухня, и хотя старой мебели Ридов здесь нет, что то от самих Ридов все же осталось. В отсутствие мужа, который ел у себя, наверху, миссис Рид всегда сидела напротив старика, на противоположном конце длинного стола из ясеневого дерева. Потом, бок о бок, – близняшки, а напротив них – мы с Нэнси.

Как то раз, мы еще сидели за столом, пили чай – в конце обеда на столе всегда появлялся чайник, – в дверях возник мой ненавистный соперник. Я знал, что он должен прийти: прошлой зимой, на склоне холма за фермой, ветер повалил огромный бук, и надо было двуручной пилой распилить ветви на такие куски, чтобы можно было стащить их вниз и пустить под циркулярку, стоявшую на дворе. Билл обещал помочь, как только выдастся свободное от работы на отцовской ферме время. Это был крупный для своих семнадцати лет парень; мне он показался ужасно нескладным, грубым, совсем не таким, как Риды; он вовсе не соответствовал моему представлению о печально прославившихся уже тогда ребятах из английских классических школ. Он неловко поклонился старику, потом миссис Рид и близняшкам. «Привет, Нэнси». Когда он взглянул на нее, в глазах его блеснул огонек. Нас познакомили, и он сжал мою руку словно клещами. Он выпил чаю, прежде чем мы принялись за дело. Посплетничал о делах на ферме, сообщил о том, когда они собираются начать жатву, спросил о здоровье мистера Рида «там, наверху». Прямо к Нэнси он не обращался, только поглядывал в ее сторону, и каждый раз – этот огонек в глазах. К тому же меня он совершенно игнорировал. Я не мог отгадать, что думает Нэнси, гордится ли им или ей кажется, что он слишком много болтает. Сам я и правда считал, что он слишком много болтает, и горько завидовал его легкости в общении, умелости, его принадлежности к одной с ними почве.

Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница