Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница19/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   41

Комитон
Каро исхитрилась высвободить себе вторую половину дня в пятницу, и вскоре после ленча мы уже были в пути – в моем «вольво», а не в ее «мини». Когда Каро услышала, что ее выходные заранее «запроданы» – не только потому, что мне этого хотелось, но прежде всего из за того, что ей необходимо объясниться с матерью, – она лишь на секунду замешкалась, другой реакции не последовало. Впрочем, еще когда мы с ней ехали на похороны, решено было, что признание должно быть сделано в удобный момент прямо там, в Оксфорде. И все же, когда дошло до дела, мой отважный жокей дрогнул и не решился взять этот барьер. Да и как можно было ее винить? Ни время, ни место не подходили для признаний; когда мы вернулись в дом, вид множества знакомых по Оксфорду лиц привел Нэлл в оживленное расположение духа, ей хотелось общаться, говорить… И снова, на обратном пути в Лондон, мне пришлось играть непривычную роль отца, защищающего перед дочерью мать, правда, не так уж убедительно. Я слишком долго был виновной стороной и теперь не мог не наслаждаться тем, что со мной дочери легче и приятнее разговаривать.

Пожалуй, она была слишком решительно весела в нашу вторую поездку в Оксфорд, и, хотя Каро очень рассердилась бы на меня за такое сравнение, это слегка напоминало лихорадочную веселость Нэлл. Дочь явно нервничала, маска оказалась прозрачной: Нэлл предстояло узнать о Барни, а мне – встретиться с Комптоном. Каро – в который уже раз – предупредила меня, что жизнь в поместье словно списана с «Кантри лайф»242, и, словно мы ехали к совершенно чужим людям, убеждала «быть умненьким и благоразумненьким»…

После нашего с ней разговора мы, будто по молчаливому уговору, не упоминали о Барни. Если Каро проводила вечер вне дома, она обычно возвращалась около полуночи; правда, как то раз, когда мне случилось не спать, я слышал, как она вошла значительно позже трех. Наутро это было очень заметно, но я ничего не сказал. По правде говоря, она всегда казалась утомленной, но – как я ни старался обнаружить хоть малейшие признаки этого – вовсе не несчастной. В новую квартиру она собиралась переехать на следующей неделе, и я мог хотя бы утешаться тем, что тогда уж ей не придется выбираться бог знает в какой поздний час из теплой постели в чьей то чужой, одолженной им на время квартире. Я не мог понять, зачем она вообще в этих случаях возвращается домой. Однако и здесь я не решался ступать на запретную почву. Во всем же остальном мы оба старались лучше понимать друг друга. Я рассказал ей о Дженни, о Милдред и Эйбе; а потом и гораздо больше о том, почему ушел от ее матери к Андреа. Как то вечером – она оставалась дома – Каро увидела на моем столе исчерканные исправлениями страницы сценария о Китченере: это был эпизод, над которым я мучился целый день; она ничего не сказала, но через час, за ужином, вдруг спросила, не может ли она попробовать перепечатать текст.

– Не стоит. Вариант далеко не окончательный.

– Просто я подумала…

Я помедлил, потом поднялся из за стола, прошел наверх и принес текст; положил листы рядом с ней и поцеловал ее в голову. Примерно с полчаса она поиграла в машинистку, а я использовал то, с чем она в конце концов явилась ко мне, как основу для лекции экспромта о том, как пишутся сценарии и какие при этом возникают проблемы. На самом деле это оказалось хорошим уроком и мне самому. Каро неожиданно превратилась в маленькую девочку, какой я ее никогда не знал: она задавала множество вопросов… может быть, впервые в жизни начиная понимать, что это за работа и для чего она делается. Не о том, конечно, надо было бы говорить, но это нам очень помогло.

Приехали в Оксфорд. Я смог воочию убедиться в нежной привязанности, которая, как я знал, существовала между теткой и племянницей. Сама Джейн была гораздо менее напряжена, чем в день похорон, явно испытывала, хоть и всячески сдерживаемое, чувство освобождения от кошмара, обретения душевного равновесия. Пяти еще не было, но мы все выпили чаю, а потом Джейн позвала меня наверх; Каро, вместе с недовольным и неуклюжим Полом, осталась мыть посуду. Наверху стояла небольшая картонная коробка с книгами и ботаническими заметками об орхидеях: то, что Энтони просил меня взять себе.

– Я не все его записи и рисунки сюда положила – только те, что на полях. Пола это сейчас не интересует, но я подумала, что когда нибудь он захочет иметь их в своем распоряжении.

– Разумеется. И если он захочет когда нибудь вернуть себе эти…

– Мне жаль, что он такой нелюдимый. Ему надо возвращаться в школу.

– Он так тяжело все воспринимает?

– До него сейчас трудно достучаться. Мне думается, ему необходимо либо быть наедине со мной, либо – вообще без меня. В последние дни так много народу заходит. А он совершенно непредсказуем. А ведь, по сути, он очень неглупый мальчик. – Она словно почувствовала, что неоправданно взваливает свои заботы на чужие плечи, и улыбнулась: – Во всяком случае, Роз ты совершенно покорил.

– А она – меня.

– Меня вытащили из постели после полуночи, чтобы рассказать, как прошел тот вечер. – Она помолчала. – И про подарок, который вовсе не надо было дарить. Но он очень понравился.

– Его выбирала Каро.

– Роз просто в восторге.



Джейн опустила глаза на коробку с книгами, стоявшую между нами, осознав что я пытался поймать ее взгляд вовсе не для того, чтобы выслушивать эти банальности.

– Ты жива?

– Чудом каким то.

– Что слышно из Америки?

– Он мне написал.

В коридоре зазвонил телефон, и она вышла из комнаты. К тому времени, как она закончила разговор, из кухни явились завершившие свои дела Каро и Пол, и мы снова оказались вчетвером.

Разумеется, в машине мы разговаривали, но каким то образом настроение определялось присутствием угрюмого подростка, сидевшего рядом с матерью на заднем сиденье. Небо было серым и пасмурным, ни дождя, ни ветра – погода сама по себе была мягкой и даже теплой, но угнетала низко нависшая и казавшаяся неподвижной завеса туч. Если бы погоде нужен был дух вдохновитель, Пол вполне подошел бы для этой роли. Каро лезла из кожи вон, стараясь втянуть мальчика в разговор, о чем бы ни шла речь, и он время от времени отвечал на какой нибудь вопрос, но ни разу ничего не произнес по собственной инициативе. Если что то из сказанного вызывало у остальных улыбку, он бросал взгляд на Джейн (я пару раз заметил это в зеркале заднего вида), но не так, как порой смотрят на родителей дети, пытаясь следовать их примеру, подражая их реакции, нет, это был взгляд скорее осуждающий, будто Пол знал – мать притворяется… даже если ее улыбка была просто знаком вежливости. К тому же он сидел, странно вжавшись в спинку сиденья, словно не доверяя водителю. Когда мы взбирались на Котсуолдские холмы, я вдруг подумал, что ему, наверное, хотелось ехать впереди, и предложил им с Каро поменяться местами.

– Да нет, мне и тут хорошо.

– Спасибо, – пробормотала Джейн.

Он помолчал – пауза была поистине убийственной, точно рассчитанной по времени; видите, меня заставляют! – и произнес:

– Спасибо.



Его манера вести себя была настолько гротескной, что мне стало жаль мальчика. Смерть отца явно задела его гораздо глубже, чем он хотел это выказать, а я слишком хорошо помнил собственное детство и эти состояния, когда любое проявление нежности, как и любая, самая доброжелательная усмешка, заставляют лишь еще глубже укрыться в собственной раковине. Но я не помнил, чтобы моя злость или обида длились дольше, чем один день. Я решил, что следует дать мальчику возможность предаться собственным страданиям, и когда Каро снова принялась его задирать, я коснулся ее руки, давая понять, что следует прекратить старания.

В Комптон мы приехали незадолго до сумерек. Ворота с привратницкой – в ней теперь, кажется, жил один из трактористов Эндрю – были открыты, и мы покатили по бесконечной аллее, по которой – если придерживаться должного стиля – следовало бы ехать в ландо или хотя бы в «роллс ройсе». В конце аллеи перед нами открылся серого камня дом палладианской243 архитектуры; усыпанные гравием дорожки, внушительные урны и балюстрады, половина фасада погружена во мрак – эту часть дома прозвали «ледяное крыло»: отапливать его теперь было не по средствам, и открывалось оно только по большим праздникам; зато изящные высокие окна первого этажа другой половины дома излучали приветливый, ярко желтый в наступающих сумерках свет. Отворилась дверь, и в проеме возник Эндрю в просторном белом свитере с высоким горлом, Нэлл рядом с ним казалась маленькой и хрупкой; за ними – пухленькая девочка подросток в бриджах, единоутробная сестра Каро Пенелопа, в просторечии – Пенни, а за нею – два ирландских сеттера; все они – собаки и люди – сбежали по ступеням, начались бурные приветствия, рукопожатия, объятия, восклицания; потом Эндрю помог мне выгрузить из машины вещи. Когда мы наконец вошли в замечательных пропорций холл, я увидел, что на верхней ступеньке первого пролета огибающей холл лестницы сидит маленький мальчик в халате.

– Это – Поросеныш. Все еще держим карантин.



Джейн с Каро остановились у подножия лестницы и заговорили с малышом. Эндрю подвел туда же и меня.

– Это – папа Каро, Эндрю. Скажи «здрасте». Мальчик встал, шаркнул ножкой и наклонил голову:

– Здрасте. Сэр.

Нэл пробормотала вполголоса:

– Целый день репетировал.



Эндрю многим пожертвовал, чтобы сохранить поместье, но не распродал ни мебели, ни картин, так что внутреннее убранство дома поразило меня до глубины души. Давным давно, когда я впервые был здесь в день совершеннолетия Эндрю, я тоже был потрясен, но не ожидал, что и теперь впечатление окажется не менее сильным. Думается, что поразило меня даже не убранство дома само по себе, но то, что сегодня, в современной Англии, кто то мог жить в такой обстановке. Здесь не чувствовалось музейного холода аристократических покоев, открытых для публики, дом был жилым, живым, лишенным какой бы то ни было официальности, но некая искусственность, нереальность все же сохранялась в элегантной просторности помещений, в креслах и диванах, картинах и вазах преимущественно восемнадцатого века. Мы прошли в гостиную и расположились довольно рыхлым кружком у камина, при этом комната на три четверти оказалась свободной. Похоже было на съемочную площадку с установленными декорациями, не хватало только отсутствия четвертой стены, где работала бы камера. Предложили напитки. Нэлл уселась, поджав ноги, на ковре перед камином, а Эндрю растянулся на кушетке и завел со мной разговор о «вольво»: он собирался купить такую машину на пробу. Пенни, которая явно пошла в отца и еще не избавилась от излишнего детского жирка, сидела на диване, между теткой и Каро, а молчаливый, как всегда, Пол угрюмо съежился в кресле.

Я заново оценивал Кэролайн, напоминая себе, что она каким то чудом сумела уйти от всего этого, и с грустной иронией размышлял над тем, что так и не удосужился спросить, что же пришлось ей не по душе в Комптоне, в самом этом месте; должно же было быть что то – его отстраненность, провинциальность, печать нереальности по сравнению с тем, как жила в это время практически вся страна… и еще что то внутренне ему присущее, какой то изъян в самом его духе. А еще я задумался о Джейн, о том, как же она примиряет все это со своими новыми политическими настроениями… с Грамши и философией праксиса. И начал подозревать, что в этом отношении Нэлл и Роз гораздо ближе к истине, чем я поначалу предполагал. Тема эта не затрагивалась с тех пор, как эту новость впервые швырнули мне в лицо, и самый поступок все больше казался мне каким то театральным – чтобы не сказать просто истерическим – жестом протеста… или, скорее, выражением «противоречивого сознания», самовысвобождения, если взглянуть на все это более доброжелательно, но тем не менее всего лишь жестом. При всем при том я был рад, что она здесь.

Нэлл принялась излагать нам программу уик энда. Намечался только один официальный прием: некие Майлз и Элизабет Фенуик были приглашены на обед в субботу вечером.

– Ой, вы хоть эту их дочку противную не пригласили? – спросила Каро.

– Такта мне пока хватает, дорогая, – откликнулась Нэлл. – На самом то деле, Дэн, он с тобой хочет познакомиться.

– Со мной?

– Ну, это все довольно сложно. Его будущий зять – речь идет не о той противной дочери, которую так любит Каро, а о ее сестре, – так вот, этот зять хочет заняться кинобизнесом. Кажется, он собирается вкладывать в кино деньги, ничем другим он вроде там заниматься не намерен… он связался с каким то типом по имени Джимми Найт – ты о нем что нибудь слышал?

– Нет. У него что, киностудия какая нибудь?

– Он сам тебе все расскажет. Майлзу просто нужно, чтобы кто то заверил его, что это не чистое безумие.

– Я бы солгал, если бы попытался уверять его в этом.

– Да они все равно поженятся. Так что все это никакого смысла не имеет.

– Тогда мне лучше солгать.

– Нет, лучше скажи ему то, что думаешь. У меня он получается круглым дураком, а на самом деле он – член парламента.

– Неоспоримое доказательство обратного, – вполголоса заметила Джейн.



Мы с Эндрю рассмеялись, а Нэлл погрозила сестре пальцем:

– Еще одна такая шуточка, и я посажу тебя за обедом рядом с ним. – Она повернулась ко мне: – Хоть бы ты на несколько минут занял его разговором. Очень тебя прошу.

– Постараюсь.

– Кроме этого, нас ждут езда верхом, пешая прогулка, осмотр окрестностей с квалифицированным гидом, пинг понг…

– Настольный теннис. – Это произнес Пол. Все посмотрели на мальчика. Он откинул назад длинные волосы, а потом уставился на собственные колени. – По настоящему он так называется.

– Прошу прощения. Настольный теннис.

– Ты говоришь так, будто у нас тут какой то кошмарный приморский отель, – сказала Каро.

– Всего лишь кошмарная деревенская гостиница, моя дорогая.



Вмешался Эндрю:

– В снукер можешь, Дэн?

– В американский бильярд немного могу. Принцип тот же. Эндрю подмигнул мне:

– Значит, договорились.



Нэлл обвиняющим жестом вытянула в его сторону руку:

– Только не на… сам знаешь на что!

– Ну, разумеется, нет, радость моя. Как тебе такое могло в голову прийти?

На меня устремился ее ужасно серьезный взгляд:

– Глаз с него не спускай. Только на прошлой неделе он в деревне обжулил стариков пенсионеров на все деньги, что им жены на пиво выдали.



Абсолютная ерунда. Просто я повел себя как истинный сквайр. С их точки зрения, я не могу не выигрывать. – Он перевел ленивый взгляд на Джейн: – Эти угнетенные и голов своих в мою сторону не повернули бы, если б их угнетатель не выигрывал.

Джейн улыбнулась:

– На это не клюю.

– Сорвалась таки с крючка!

Нэлл скорчила мне гримасу. Она все еще сидела на ковре у камина, опершись на руку:

– На днях подхожу к коровнику, а там – два скотника, пастух, наши трактористы и Бог знает кто еще сгрудились вокруг Эндрю; ну, думаю, вот здорово, вот чудесно, вот как он умеет заинтересовать их делами поместья… ан нет, ничего подобного. Спортлото! Тема – футбол. И спор всего лишь о том, где им эти паршивые крестики надо на этой неделе ставить.

– Превосходное занятие. Серьезно. Новый опиум для народа.

Нэлл махнула рукой:

– Да я бы и возражать не стала, если бы это был дьявольски хитрый план, задуманный Эндрю, чтобы отвлечь их от мыслей о повышении зарплаты. Но сам то он ведь почище их всех! – Она взглянула на Каро: – А знаешь, что он учудил перед Рождеством? Предложил нашему священнику любую долю выигрыша, если во время вечерни в среду он помолится за восемь ничьих.



Каро усмехнулась:

– И что же тот ответил?

– Отлично ответил. Что лучше он помолится за спасение души Эндрю.

– Мамочка, он ведь шутил, – заступилась за отца Пенни.

– А ты так уж уверена?

На миг мои глаза встретили взгляд Джейн: в них едва заметно светилась улыбка; мы оба знали – Нэлл изо всех сил старается выказать доброжелательность, сделать так, чтобы нам здесь было хорошо, и одновременно дать понять, что мы оба недооцениваем трудности, с которыми ей приходится сталкиваться. Правда, в этом последнем ей удалось добиться совершенно обратного эффекта.

Через несколько минут меня уже гнали в бильярдную. Она была устроена в подвале, который тянулся под всем домом, рядом за стеной непрестанно рокотал отопительный бойлер; бильярд здесь был половинного размера, потертый и потрепанный.

Здесь же стоял стол для настольного тенниса и – непонятно почему – игорный автомат. Устанавливая шары в треугольник, Эндрю поднял на меня глаза и подмигнул:

– По пятерке? Для азарта?

– Если считаешь нужным.

– Всегда можешь получить деньги обратно. Только пригрози, что пожалуешься ее светлости.



Я улыбнулся и принялся натирать мелом кий.

– А ты по прежнему всерьез играешь?

– Да нет, куда там! В Оксфорде я в десять раз больше денег проиграл, чем за все последние годы. Дело принципа. – Он наклонился над бильярдом, готовясь к первому удару. – Ведь теперь, Дэн, я всего навсего трудяга фермер. Хоть и изображаю важную персону.

– Каро мне говорила.



За бильярдом мы немного поговорили о Каро, и я понял, что игра для него лишь удобный повод сказать походя, меж ударами кия, то, о чем лицом к лицу сказать не так то просто: как он привязан к Каро, как за нее волнуется; это дало мне возможность выразить ему свою признательность за то, каким прекрасным отчимом он оказался. Эндрю легко выиграл у меня первую партию, а вторую я выиграл, подозреваю, лишь потому, что он сам позволил мне это сделать. Тут в подвал явились Пол и Пенни – поиграть в настольный теннис. Думаю, они вряд ли пришли по собственной воле: скорее всего их сюда послали специально. Пол любил и умел играть – это было очевидно, а его пухленькая партнерша столь же очевидно играть не умела. С монотонной регулярностью он гасил каждый третий или четвертый ее удар. Это была не игра – чистейшей воды садизм. Пол не давал ей ни малейшей возможности отыграться, и хотя беготня за крохотным белым мячиком то в один угол подвала, то в другой могла как то помочь ей решить проблему излишнего веса, мальчишка играл до безобразия эгоистично. Он наотрез отказывался приспосабливать свою игру к ее возможностям. Видимо, Эндрю, некоторое время понаблюдав за их обменом ударами, почувствовал то же, что и я. Мы стояли, опершись о край бильярдного стола. Вдруг он сказал:

– Ну ка, Пенни, иди сюда. Сейчас я его за тебя разделаю.



Девочка отдала отцу ракетку, и Эндрю продемонстрировал игру высшего класса. Разумеется, тут был и элемент клоунады, но я видел, что Пол воспринимает все это совершенно всерьез. Но вот в подвале появилась Каро: они там, наверху, «совсем расхлюпались», и нам пора к ним присоединиться. Я отправился с ней наверх, и по дороге она с некоторой застенчивостью спросила, удалась ли наша игра в снукер.

– Знаешь, Каро, когда мы были студентами, Эндрю мне в общем то нравился. Гораздо больше, чем твоей маме или Джейн, как ни странно.



Она скорчила рожицу:

– Там, наверху, тоже царит всеобщая любовь. Кажется, я уже просто никого тут толком и не знаю.

– Думаю, нам удастся перед отъездом устроить тут хорошенький скандальчик. – Я многозначительно взглянул на дочь. – Только бы не из за тебя.

– Мне назначена аудиенция перед сном. – Она опять скорчила рожицу. – Даже не знаю, что страшней. То, что она терпеть не может Бернарда, или что хочет его сюда пригласить. – И сразу же заговорила о другом: – Жалко, что она пригласила Фенуиков. По правде говоря, он довольно забавный. Этакий старый ловелас. У него уже третья жена.



Оказывается, Каро уже знакома с будущим Сэмом Голдуином, по поводу предприятия которого мне предстоит давать советы. Он учился в Итоне одновременно с Ричардом; «точь в точь Ричард, только еще глупее». И добавила презрительно, словно я мог устыдиться ее знакомства с подобными людьми, что он – лорд. Это сильно облегчило мою совесть – ведь я собрался было утаить правду.

Несмотря на чопорную обстановку, ужин прошел вполне сносно. Итальянка домоправительница, которая явно умела готовить, вносила блюда в столовую, но на тарелки мы накладывали себе сами, а присутствие детей делало разговор безопасно успокоительным. Мы с Эндрю обсуждали фермерские проблемы и деревенские дела. Джейн рассказывала Нэлл о тех, кто ей позвонил или написал, а Каро вполуха прислушивалась к их разговору, одновременно беседуя с сестрой, явно переживающей первые приступы увлечения своим пони – мании, которой когда то страдала и Каро. Даже Пол оказался вынужден принять хоть какое то участие в разговоре.

Однако, как это обычно случается, когда все и каждый стараются вести себя так, чтобы комар носа не подточил, ситуация казалась хоть и не неприятной, но несколько ирреальной. По всей вероятности, впечатление это создавал и сам дом, глухая тишина за окнами, странная атмосфера, столь характерная для представителей английской аристократии в привычной им обстановке, – им почему то всегда удается выглядеть так, будто они играют пьесу, написанную кем то другим, будто они вовсе не владельцы этого антуража, а всего лишь привыкли к нему, как привыкают актеры к театральным декорациям. Что, разумеется, абсурдно, так как никакой другой класс так цепко не держится за свои владения. И все же внешне единственный реальный представитель аристократии в этом доме – Эндрю – выглядел гораздо естественнее, чем все остальные. Демонстрируя еще одну типическую черту данного биологического вида, он ухитрялся показать, что не сомневается – все мы живем более или менее так же, как он.

Время от времени я ловил взгляды Каро: она пыталась догадаться, что я думаю обо всем этом; но, что еще удивительнее, на меня поглядывала и Джейн, хоть и более осторожно… будто она размышляла, на чьей же я стороне, кто я теперь, после столь долгого отсутствия? Я даже заподозрил, что она тайно посмеивается, видя, как загоняют в угол эту безответственную стрекозу, заставляя выполнять свой долг. И все же, как бы убедительно она ни старалась играть роль привычного гостя в доме сестры, в ней чувствовалась сдержанная настороженность, неестественная сама по себе и не свойственная прежней ее натуре. Это не была обычная для Оксфорда настороженность, присущая всякому скептическому уму, вынужденному постоянно подчиняться условностям, уступать обстоятельствам, но что то иное, чреватое тяжкими последствиями; возможно, как предполагала Роз, здесь – наоборот – вера вынуждена была уступать скептицизму. И Нэлл способствовала этой настороженности своим всегдашним стремлением не дать никому помолчать. Ужин продолжался, Джейн говорила все меньше и меньше, и ее молчание напомнило мне об одной из ее главных черт в юности – о совестливости. Она глубоко интересовала меня и в то же время отталкивала… мне виделась в ней и еще одна, гораздо менее привлекательная, черта – стремление судить других по собственным, высшим моральным критериям, отказывая простым смертным в возможности постичь ее истинную суть. Именно эти критерии лежали в основе ее новообретенных догм, так же как и прежних, были более прочными, чем они, именно этого она, по всей вероятности, и искала подсознательно в новых догмах… искала подтверждения критериев, недалеко ушедших от теории сдержанности, проповедовавшейся Оксфордским движением. Истинность этих догм оказывалась менее существенной, чем то, что из за трудности их понимания, их загадочности, их эзотерического жаргона они могли легко и просто удерживать в повиновении людские толпы.

Однако Джейн оставалась ни на кого не похожей; она лишь чуть чуть напоминала мне кого то из моих знакомых писательниц той отстраненностью – не вполне мужской, но и не совсем женской, – какая создается не женской независимостью чувств; у тех моих знакомых она возникла скорее всего благодаря их опыту ухода в воображаемое и, изолировав от общности представительниц собственного пола, изолировала их и от пола противоположного. Я утвердился в собственном намерении отыскать в Джейн ключ – может быть, самый главный – к тому, что собирался писать сам, но все меньше и меньше надеялся на успех. Очевидно, до самого конца она так и осталась загадкой для Энтони. Она была не из тех женщин, которых легко понять – эмпирически, логически… и в самом деле в этом отчасти и заключалась главная проблема: она могла говорить о себе ярко и открыто и все же оставаться во тьме… оставаться не просто непроницаемой, но рассчитанно двуличной; впрочем, двуличие предполагает лицемерие, а здесь, видимо, работал инстинкт самосохранения, понимание, что чувства «темной» части ее существа могут слишком многое разрушить, если позволить им проявиться. Такое предположение, как я теперь заметил, подтверждалось и чем то более конкретным: все, что она говорила, особенно в этот вечер, помещалось ею как бы в кавычки, тонко отделялось от каких то гипотетических высказываний, которые могли бы оказаться более искренними. Я видел, что ей, как и всем нам, приходится делать над собой усилие, так что в каком то смысле эта ее манера казалась недоброй. Но у меня создалось впечатление, опровергающее сравнение с моими знакомыми писательницами, что передо мною человек, глубоко разочаровавшийся в словах, не доверяющий им и ждущий чего то лучшего.

Когда я спустился к завтраку, я застал Нэлл за столом одну. Очевидно, Пенни уже отправилась Б конюшни. Эндрю, выбрав часок, развлекал наверху сынишку, Джейн и Каро еще спали, а Пол бродил где то в полном одиночестве. За ночь небо очистилось, за окнами сияло солнце, и открывался весьма приятный вид. Чего нельзя было сказать о выражении лица Нэлл, когда она наливала мне кофе.

– Хорошо, что я дала слово улыбаться весь уик энд напролет! Даже на смертном одре.

– Каро?

– Вы то все мирно спали в своих постельках. Я попытался изобразить раскаяние:

– Я настаивал, чтобы она тебе все рассказала, Нэлл.

– Не беспокойся. Тебя уже обелили.

– Я был поставлен перед fait accompli244. Сразу по приезде.

– Ты не виноват. – Она прикурила сигарету. – Или мы оба виноваты.

– Мне кажется, она унаследовала от нас и кое какие достоинства.

Нэлл выдохнула дым через нос; в глазах зажегся огонек былой агрессивности, готовности бросить вызов.

– С возрастом мы становимся мягче.

– Просто честнее.

– Из чисто академического интереса – ты то что думаешь?

– Она выживет. Как мы с тобой в свое время.

– Кому как удалось.



Я иронически обвел взглядом элегантную столовую, но Нэлл не откликнулась на предложение относиться к себе полегче и сердито разглядывала полированную столешницу розового дерева, разделявшую нас.

– Я знаю, ты считаешь, я пыталась сделать из нее легкомысленную дуру.

– Ну, ты себя недооцениваешь. А насчет Барни… тут я вообще то так же виноват, как и ты.

– Она то как раз так не считает.

– Почему ты так думаешь?

– По всей видимости, она обожает свою работу. Лондон. Мне вчера пришлось выдержать настоящую атаку. Будто я всю жизнь была для нее всего лишь кем то вроде тюремного надзирателя.

– Она же понимает, что повела себя не так, как надо. Она и со мной обошлась точно так же. Припомнила мне все мои грехи.

– Это какие же?

– Отношусь к ней как к маленькой. Недостаточно с ней откровенен.

Она помолчала, потом заговорила снова, с искренностью, меня поразившей:

– Больше всего меня возмущает, что Джейн оказалась первой, с кем она поделилась.

– Насколько я могу судить, Джейн для нее давно уже стала чем то вроде наперсницы, которой она может говорить то, что думает о нас с тобой.

– Но я ей мать!

– Я и не собираюсь ее оправдывать, Нэлл.

– Разве я не права?

– Права, конечно.

Очень соблазнительно было напомнить ей, что до нашей женитьбы она вряд ли «всем» делилась со своей матерью, но я придержал язык.

– Просто не понимаю, что происходит с нынешним поколением.

– А Эндрю ты рассказала?

Она передразнила мужа:

– «Девочка хочет пожить собственной жизнью, не правда ли?» – Я улыбнулся, но она не ответила на улыбку. – Чувствую, против меня составляется заговор.

– Я в нем не участвую.

– Я так старалась.

– Я знаю. – В ее глазах по прежнему светилось сомнение. – Слушай, Нэлл, клянусь Богом, я терпеть этого человека не могу… Каро тебе говорила – он меня на ленч пригласил? Я пошел – по его просьбе.

– Она упомянула об этом. Вскользь.

– Во всяком случае, ему удалось убедить меня, что он вовсе не хладнокровный соблазнитель. Он стал кумиром телевизионной публики, но ему хватает желчи, чтобы понимать, что наш мир болен и что сам он не может вырваться из его тенет… ну ты представляешь. Но приходится признать, что в этом человеке есть что то такое, что нужно Каро. Как ни невероятно.

– Она говорит, что вопрос о браке даже не ставится.

– От него я услышал то же самое.

Я рассказал ей о том, что узнал от Барни о его собственном браке. В окно, за спиной Нэлл, я видел, как, опустив голову, шагает через усыпанную гравием площадку Пол. Нэлл загасила сигарету и подняла на меня широко распахнутые глаза; взгляд ее говорил: «Я ко всему готова, все выдержу».

– Ты, конечно, винишь меня?

– В чем?

– Я давала тебе так мало возможности участвовать в ее воспитании.

– Это совершенно не относится к тому, что случилось.

– Но ты считаешь это ошибкой?

– Всего лишь апеллирую к Пятой заповеди245.

Теперь она стала сухо ироничной:

– Я просто пытаюсь разобраться, что, у нас в семье одна большевичка или уже две? – Помолчала и добавила: – Твоя дочь на эту тему никогда не высказывается.

– Знаешь, Нэлл, я пытаюсь убедить себя поверить в простоту. Так отпавший от веры католик пытается вернуться к вере. Это скорее стремление, чем реальность.

– Думаешь, я сама к этому не стремлюсь?

– За все приходится расплачиваться.

– Я прекрасно знаю, что Каро обо мне думает. О том, как мы живем.

– У меня создалось впечатление, что сама она не так уж хорошо знает, что именно она думает. Вообще обо всем.

Нэлл поднялась из за стола и подошла к окну; остановилась перед витой викторианской жардиньеркой и на минуту занялась одним из комнатных растений.

– Я понимаю, она принесла какую то пользу в роли семейного омбудсмана246. Только зачем она еще строит из себя этакую Минерву, осуждающую нас – простых смертных? – Она раздраженно принялась обрывать потемневшие цветки с мясистого кактуса. Это занятие совершенно по детски ее выдавало: она избавлялась от портящих вид элементов убранства, играя роль хлопотливой хозяйки дома, но в результате, самым нелепым образом, оказалась похожа на высокородную даму, которая когда то предположила, что хлеб и пирожные взаимозаменяемы. – Мне иногда кажется, что она судит о нас по внешним, самым дурацким проявлениям. Будто у нас нет постоянных проблем с поместьем, всяких треволнений. И всякого такого.

– Это традиционные заблуждения людей, живущих не во дворцах.

Во дворцах! – Она горько усмехнулась, как человек, знающий все это изнутри, по личному опыту. – Ты бы видел счет за починку крыши, который мы только что получили! – Я улыбнулся, но она уже отвернулась от жардиньерки и поймала мою усмешку. – Ну ладно. Только что ты можешь сказать на это, Дэн? Пусть протекает?

Я был избавлен от необходимости отвечать: в столовой появились Джейн и Каро. Тогда я еще не знал, что Каро наложила запрет на совместные обсуждения ее дел; из за этого Нэлл утратила возможность воспользоваться моим присутствием и сменить тему разговора, когда они вошли.

Наедине с Джейн я смог остаться только после ленча, да и то ненадолго. Вся компания должна была отправиться на прогулку, и мы с ней ждали перед домом, пока будут готовы остальные. В одолженных ей сестрой резиновых сапогах она стояла в неярком солнечном свете, опершись на каменную балюстраду; Джейн никогда не любила сельской жизни и как то ухитрилась ясно дать понять, что по крайней мере в этом совершенно не изменилась. Она улыбнулась, когда я подошел:

– Надеюсь, ты не чувствуешь себя здесь слишком уж заорганизованным?

– Неплохо – для разнообразия.

– Vie de campaigne247.



Перед ленчем Эндрю долго водил меня меняло всему дому, а потом и по хозяйственным постройкам, разместившимся там, где когда то был конный двор. Мы поговорили о Каро. Его реакция, разумеется, была гораздо тоньше, чем изобразила Нэлл. Он по своему разделял мой взгляд на происшедшее: лишь бы не было хуже. Особых чувств против Барни лично он не питал: «если честно, я этих гавриков с телевидения всех не переношу»; меня же он вовсе и не подозревал в каких бы то ни было заговорщических намерениях. Высказался в том духе, что молодняк вредно баловать, а лошадь, пока взрослеет, должна пару раз упасть. И хотя Нэлл он в открытую не критиковал, у меня создалось впечатление (оно подтверждалось теперь и тем, что рассказала Нэлл за завтраком), что ему удалось доказать на деле то, о чем он давно говорил. Наш разговор нисколько не подорвал моего к нему уважения. Эндрю обладал поразительным добродушием землевладельца фермера: отчасти, вероятно, потому, что сознавал значительность своего социального статуса, но отчасти из за того, что был хорошо знаком с естественными явлениями природы. Достоинства привилегий обратились в привилегию обладать достоинствами.

– Ты знаешь, что Каро перешла Рубикон?

– Еще бы! – Джейн разглядывала гравий у наших ног. – Меня как следует отругали за то, что встаю между матерью и дочерью.

– Вот идиотка!



Она улыбнулась, ничего не ответив. Я оперся на балюстраду рядом с ней, лицом к дому, и нарушил молчание:

– Забываешь, что дома, подобные этому, все еще существуют.

– Тебе везет.

– А ты ведешь себя замечательно. Власяницу и не заметить. Она опять улыбнулась:

– Да дело не в доме. В том, что такие дома делают с людьми.

– Овладевают ими?

– Мумифицируют. Так мне кажется. – Она пристально рассматривала гармоничный фасад. – Каро, когда говорит со мной о матери, иногда употребляет одно слово… более многозначительное, чем сама думает. «Мамство». – Джейн помолчала. Потом заявила: – Ну и злючка же я!

– Ну, я вполне могу представить, почему все это в Эндрю вызывает у меня меньше возражений.

– Так он же родился мумифицированным! Для него это естественно.

– Полегче на поворотах, товарищ!



Она слабо улыбнулась:

– Политика тут ни при чем, Дэн. Всего лишь проблема свободы воли. Каждый раз, как попадаю сюда, переживаю кошмар кровного родства.



Я быстро взглянул на нее:

– В жизни не поверю, что вы похожи.



Она пожала плечами:

– Да нет… не в такой явной форме. Есть разные пути… которыми не уйти от себя самой. От такой, как ты есть.

– А твой друг в Америке? Не помогает?

– Да нет. – Она покачала головой, хотя ее «нет» было и так достаточно твердым. – Видно, дело в возрасте.

– Может, тебе палочку принести для прогулки? Она поджала губы:

– Вижу, Роз нашла себе верного союзника.

– Еще бы. Издеваемся над бедной старушкой по всякому удобному и неудобному поводу.

– Легче всего было бы этот узелок просто разрубить.

– Идиотское заявление.

Она приняла упрек как должное, но чуть погодя, как бы для того, чтобы мягко упрекнуть и меня и оправдать собственный идиотизм, бросила мне лукавый взгляд искоса:

– Ты мудро поступил, уйдя от всего этого, Дэн.

– Странное какое определение.

– Ну, скажем, удачно.

– Удачно избежал гангрены – путем ампутации, так?

– Да… может быть, именно это я и имела в виду.



Она снова разглядывала гравий, словно моя метафора заморозила в ней что то, выявив то, чего она не думала говорить. Из дверей появилась Каро с сестренкой, мы оторвались от балюстрады и двинулись им навстречу. Я больше ничего не сказал, но упоминание Джейн о мумификации напомнило мне о предложении отправиться в Египет… или, точнее говоря, о том, что стоит только – измени я свое решение – поднять телефонную трубку, как через пять минут с поездкой будет все устроено. Замечание Джейн о моей мудрости, хоть и высказанное без явной злости, звучало уже знакомым предостережением. Я тоже обладал мумифицирующими привилегиями, оставался в ее глазах обитателем низменного, незрячего мира. Мне подумалось, что истинная причина ее несвободы заключается именно в неспособности к компромиссам. И неспособность эта оправдывается лишь тем – да и то лишь отчасти, – что менее всего она способна прощать самое себя.

То же относилось и к вопросу Нэлл, так и оставшемуся без ответа: лучше ли было бы оставить крышу протекать? В чем то Джейн по прежнему опиралась на глубоко интуитивное убеждение – как это когда то произошло с ее обращением в католическую веру, – что все, хотя бы в том, что касается ее собственной жизни, предопределено, предназначено; это привело ее к самому распространенному из всех возможных заблуждений, заставило поверить, что любое из внешних изменений лучше, чем их отсутствие… кредо, нисколько не более обоснованное, чем былое увлечение раблезианской страной грез, где все живет и движется. Все, чем она сумела заменить раблезианскую мечту и последовавший за нею католицизм (вполне возможно, что такая смена коней была вызвана именно недостижимостью прежнего идеала, что убедительно доказывало и недостижимость личной свободы), – это некая утопия всеобщего равенства, когда Комптон в одночасье превратился бы в дом для престарелых, санаторий для профсоюзных деятелей или бог знает во что еще… вряд ли я стал бы возражать против такого его использования, если бы это было осуществимо, но ведь речь не об этом. Единственным реальным, истинным пространством, где человек может проверить, обладает ли он личной свободой, является пространство сегодняшних возможностей. Разумеется, все мы могли бы избрать лучший, более благородный, более социалистический, образ жизни, но только не надеясь осуществить все это в каком то будущем совершенном государстве. Надо лишь решиться и действовать начиная с сегодняшнего дня настоящем, сегодняшнем, полном недостатков мире.
Мир этот сейчас представлял собою лужайку, перелаз через невысокую ограду, за нею – парк и серо синие над зеленым дали; в этом мире вокруг нас прыжками носились два рыжих сеттера, а сами мы шли друг за другом нестройной процессией: Каро и Пенни, и между ними – Джейн, шагали впереди, за ними Пол и Нэлл, твердо решившая поиграть – и довольно успешно – в любящего племянника и все понимающую тетку (мальчик и вправду казался сейчас куда более податливым), замыкали процессию мы с Эндрю. Силуэты в пейзаже – ему принадлежащем пейзаже: родоначальник их семейства «ухватил» – словцо Эндрю – этот кусок земли после Реставрации Стюартов; Эндрю рассказал мне об этом во время прогулки. Баронский титул был пожалован за верность монархии во времена Республики Кромвеля. Разумеется, как свойственно людям его типа, Эндрю говорил обо всем этом иронически, будто три века существования аристократического рода, сам этот пейзаж, земля, вековые деревья, посаженные еще его предками, ничего не значат… крайняя – до вульгарности – скромность человека, не только обладающего уходящими в глубь веков корнями, но и весьма обеспеченного. Вот бы узнать, насколько все это сохранило над ним власть – за внешним безразличием, напускным стремлением отмахнуться, за всеми столь умело и явно расставленными кавычками при упоминании о «крестьянах», «поведении истинного сквайра» и «ее сиятельстве».

В тот же день, чуть позже, мне довелось получить ключ к этой загадке. Мы прошли около мили и взобрались на холм, где когда то некий предок Эндрю построил что то вроде искусственных руин – каменную башню с готическими стрельчатыми окнами, довольно мрачную, но оттуда открывался прелестный вид на южную сторону пологой Глостерширской долины и раскинувшуюся в ней деревню. Нэлл хотела сразу же отправиться домой – заняться организацией обеда, но у Эндрю в стаде болела овца – сверху нам было видно на лугу это стадо, – и компания разделилась. Я отправился с Эндрю, а остальные – домой, с Нэлл.

Пастух поместил больную овцу в небольшой, огороженный плетнем загон рядом с бело зеленым жилым автоприцепом, который здорово портил вид при взгляде на долину с холма – Нэлл даже высказала сожаление по этому поводу, – но без него было не обойтись во время мартовского окота. В углу загона было сооружено грубое укрытие из рифленого железа, где в стороне от разбросанной по земле соломы, понурив голову, стояло больное животное. Эндрю попросил меня не входить, и я, оставшись снаружи, наблюдал, как он умело перевернул овцу на спину и тщательно ее осмотрел. Пара тройка других овец понаблюдали за нами издали, потом снова принялись щипать траву. Минуту спустя Эндрю вышел.

– Ну как, порядок?



Он покачал головой, прикрепляя на место жердину плетня, которую снял, чтобы войти:

– Похоже, тут дело пропащее. Думаю, пневмония, но лучше ветеринара позвать. Черти полосатые, каждую зиму изобретают новые болезни.



Мы двинулись прочь; Эндрю заметил, что я оглядываюсь на прицеп.

– Жалко, что вид портит. Но нельзя же выгонять хороших пастухов за дурной вкус.

– Хороших теперь не так легко найти?

– Они теперь на вес золота. И знают об этом. – Он зашел за прицеп и появился, держа в руке пастуший посох; мы направились к остальному стаду. – Надо бы к шуту отказаться от этого дела. От овец, хочу я сказать. Роскошь – с экономической точки зрения.

– Почему ж не отказываешься?

– Как и от многого другого. Если дорогие наши комиссары собираются взять верх…

– Не могу поверить, что причина в этом.

– Да? Ну, я не могу делать ставку на то, что Поросеныш сумеет все это потянуть, когда меня не станет. Если все пойдет как идет.

– Это тебя печалит?

– Иногда. – Он пожал плечами. – Тут есть и свои радости, Дэн. Хоть мы сейчас вроде лис, на которых охота идет.

– Но в норы вас пока еще вроде бы не загнали?

Он ухмыльнулся:

– Ну, пока еще идет охота. – Мы приостановились, разглядывая стадо, но Эндрю продолжал говорить: – Много лет назад, когда мой старикан отбыл в мир иной и я только начинал, я нанял одного паршивца. Земледелец замечательный, но профсоюзник до мозга костей. – Он провел ладонью под подбородком. – Завяз в этом по горло. Принялся сразу же читать свой катехизис в деревенском пабе. А у меня там свой шпион был, так что я все про это знал досконально. Мог бы вышвырнуть его за милую душу, но не вышвырнул. Решил переждать. В один прекрасный день он заявляет мне, что уходит: дядюшка оставил его жене небольшое наследство и он собирается свиней разводить. В последний день он пришел за зарплатой, мы на прощание хорошо посидели. Я принялся его разыгрывать, как, мол, теперь неплохо взглянуть на вещи и с другой стороны? Он вовсе не дурак был, знал, что проповедовал. История, статистика, весь набор. И вот что сказал мне напоследок: «Наслаждайтесь, пока возможно!» – Эндрю замолк. Потом закончил: – Всегда это помню.

– И что же, завелись у него последователи?

– Несколько человек, из молодых да ранних. Ненадолго. С землей ведь как: если хозяин не работает, все об этом знают. Поэтому я до сих пор сам пашу – день, два, что бы там ни было. – Он подмигнул: – Простак он, сегодняшний среднестатистический крестьянин.

– Знаешь, Эндрю, меня не так уж легко одурачить.

– Зато мою драгоценную невестку легко.

– Боюсь, что и с ней не так все просто.

– Умница она. И сил у нее хватает. Надеюсь, излечится.



Я не был уверен, что именно он имеет в виду – презрение Джейн к его образу жизни или смерть Энтони, – но разобраться так и не смог: Эндрю заметил в стаде овцу, хромающую на заднюю ногу, и немного погонялся за ней, пока смог ухватить ее крюком посоха, затем мы перешли к проблеме копытной гнили.

К предыдущему сюжету мы все же вернулись, когда двинулись в обратный путь: он рассказывал мне о своем давнем «кореше» Марке, которого я помнил с того страшного дня, когда мы наткнулись на женщину в камышах. Я сам о нем спросил. Как выяснилось, в конце пятидесятых он продал свою ферму в Гэмпшире и теперь занимался земледелием в Новой Зеландии; он неоднократно пытался – и все еще пытается – уговорить Эндрю последовать его примеру. Эндрю полагал, что теперь уже слишком поздно, да и «ее сиятельство никогда на это не пойдет».

Все это говорилось, пока мы шли к дому через сохранившуюся часть парка, и я начал понимать, что оторвать Эндрю от поместья смог бы только новый Кромвель и новая Республика; что упорство и сопутствующее ему мужество реально живут в этом человеке, но в то же время и некая слепота, стремление видеть во всем азартную игру – в «зайца и собак», в карты, в кости… Его, теперь уже безвредная, страсть к игре на деньги, его «вопрос принципа» коренились гораздо глубже, чем стремление к независимости, были не просто атавизмом. Он понимал, что перевес вовсе не на его стороне, что сама история, всепобеждающее новое осознание прав личности, рожденное всеобщим образованием и всеохватывающим распространением средств массовой информации (не говоря уже о воплощении всего этого в политике), не могут не взять верх. Между ним и Джейн не могло быть реального спора, поскольку вопрос был решен без их участия. Самое большее через несколько десятилетий победа окажется на ее стороне. Он будет – как в бридже – удваивать и удваивать, но так и не сможет уйти от проигрыша, он – последний представитель исчезающего вида, не сумевшего адаптироваться; и когда мы поднимались по ступеням к гравийной площадке перед домом, я наконец разглядел, какая истина таилась в замечании Джейн о том, кто был рожден мумифицированным: ведь неспособность Эндрю к адаптации определялась гигантской надстройкой, скорлупой, которую он тащил на себе: земля, дом, традиции, родовые корни, семья… но, пожалуй, больше всего сюда подошла бы аналогия с бронтозаврами, которых тянула вниз собственная броня.

Монстры… и, странным образом, реальный монстр на минуту задержал нас на самом пороге дома. Мы были уже совсем близко, но тут мое внимание привлек шум реактивного двигателя не очень высоко в небе, где то вдали, позади нас, однако, когда мы уже поднимались по ступеням, отдаленный грохот невероятно усилился, и я обернулся. Милях в пяти шести от нас я увидел идущий вниз самолет.

– «Конкорд», – пояснил Эндрю. – В Фэрфорде испытывают чертову игрушку.

– Бог ты мой! В первый раз слышу, как он грохочет.

– Жаль, не могу того же сказать о себе.



Грохот был поразительный, он заполонил все небо, несмотря на расстояние, отделявшее нас от самолета; он казался всепроникающим, неестественным для машины, крохотной серебряной полоской прочертившей зимнее небо, уже начинающее темнеть. От двери дома послышались голоса: Каро и Джейн с обоими детьми стояли там, как и мы, наблюдая за самолетом. Эндрю вздохнул:

– Тут огромный митинг протеста был, когда это начиналось. В Лечлейде. Сплошной кавардак. Местные большевички схватились меж собой – крику было! Фэрфордские профсоюзники вышли в бой в полном составе. Наши тоже не подкачали. А все наши так называемые парламентарии жались в сторонке, выжидаючи, – боялись голоса потерять. Очень типичная картинка получилась на самом то деле.

– Три слепые мышки?

– Не три – шестьдесят миллионов, мой милый. Если хочешь знать.



И, высказав столь исчерпывающее суждение о своих соотечественниках, Эндрю повернулся спиной к будущему.

Всего двое суток назад, у себя дома, я достал с полки старую книгу «Ширнбурских баллад», унаследованную от отца.
Что уповаешь ты на башни и хоромы?

Зачем ликуешь, возводя роскошны дамы,

Услады ищешь в парках и лесах,

Где шествует олень и крадется лиса,

На зелени лугов дерев вкушаешь сень?

Покайся, Англия,  

Ведь близок Судный день.
Анонимный Иеремия248 , – автор этой плакатной баллады, несомненно, получил бы мазохистское удовольствие от предстоявшего нам вечера; случилось так, что до появления наших гостей Эндрю успел мне кое что о них рассказать. Фенуик не только политик, но и весьма преуспевающий адвокат; у него вполне гарантированное место в парламенте от партии тори, «сразу за передней скамьей»249, но меня заверили, что он ни в коем случае не «зациклен на сельских проблемах». Он «блестяще» – во всяком случае, достаточно успешно – провел дело Эндрю в каком то земельном споре, решавшемся на публичных слушаниях. Веселый собеседник, этакий старый повеса, когда не занимается делами; его теперешняя – третья – жена много его моложе; она американка и мне понравится.

Она не очень мне понравилась, хотя была гораздо интереснее, чем любая англичанка ее круга. Было совершенно очевидно, что это женщина из фешенебельной манхэттенской среды, с глубоко укоренившимися взглядами американского мещанства, чуть прикрытыми аурой мировоззрений англо американского высшего общества; она была хороша собой, молода – чуть за тридцать – и, хотя акцент ее почти уже не был слышен, сохранила характерную для американок настырность, переплюнув даже Нэлл в стремлении не упустить причитающуюся ей долю беседы. Львиную долю. Она была не начитана – нахватана в том, что касалось искусства, и, видимо, понимала это. Ее оценочные суждения походили на звяканье ножниц: словно, если бы ей не удалось принизить то, что представало ее глазам, она выглядела 6bipassee250. У нее были несколько поросячьи черты: этакая изящная беленькая свинка. Достойный член парламента время от времени бросал на нее томный, чуть задумчивый взгляд человека, который лишь недавно завел себе нового любимого зверька. Такой тип женщин вовсе не редок: я встречал подобных ей в Калифорнии, среди тех, кто окружал представителей высших эшелонов киномира. Такие люди всегда представлялись мне на удивление неамериканцами, они были гораздо более привержены кастовым слабостям и маниакальным увлечениям своего круга, чем республиканским идеям. Эта дама нисколько не поколебала моих впечатлений: она всего лишь переместилась туда, где можно было столь же успешно поиграть с британской кастовой системой.

Гораздо интереснее показался мне муж – человек много ее старше. Он сохранил пышную гриву седеющих волос и кустистые брови над пронзительными серыми глазами и явно не испытывал недостатка в savoir vivre251. Он производил приятное впечатление и тем, как испытующе разглядывал собеседника, и тем, с каким интересом его выслушивал… в то же время трезво его оценивая. Перед обедом он уселся рядом с Джейн, и я не только услышал, как он сказал ей что то об Энтони, но и заметил, что ему удалось растопить ледок враждебности, которую она могла бы испытывать к нему по иным причинам; видимо, он рассказывал какой то эпизод, показавшийся ей забавным: она рассмеялась, откинув голову.

Вскоре после этого меня отправили вместе с ним в укромный угол, и я представил парламентарию краткий перечень опасностей, подстерегающих кинобизнесменов на каждом шагу. Фенуик тревожился не только как отец потенциальной невесты, но и как старинный приятель матушки юного лорда. Этот последний был одержим стремлением войти в demi monde визуальных искусств, водил дружбу с двумя тремя модными фотографами, чьи хорошо известные имена прозвучали в качестве доказательства артистических наклонностей молодого человека – прозвучали сухо иронично и вопрошающе, – так в суде мог бы говорить королевский адвокат, делая вид, что выступает в поддержку сомнительного прецедента, чтобы затем не оставить от него камня на камне. Я высказался в том духе, что юные аристократы – те, что при деньгах, – радовали сердца мошенников с сотворения мира: меня с готовностью поддержали. Однако очень скоро выяснилось, что, несмотря на всяческое уважение, выказываемое к моему мнению, яйца учат курицу: Фенуик прекрасно понимал, какой идиотизм – снимать фильм, не имея гарантированного сбыта, да и все остальное тоже знал не хуже. Немного непонятно было мне лишь то, что – с его то знанием жизни – он и не догадывался, что нынешний Мармадюк скорее всего трахает каждую актрисулю и каждую фотомодель, как только представляется возможность, и что его дочь была бы в сотни раз счастливее в женском монастыре, чем замужем за юным лордом. Но объяснять ему это вряд ли входило в мою задачу. Я успел уже нащупать слепой участок в интеллекте Фенуика, однако не исключено, что это был всего навсего глубочайший цинизм.

Обед получился приятным. Фенуик оказался прекрасным рассказчиком, ради острого словца не щадил даже себя самого; к тому же он отчасти обладал и тем редким качеством, тем даром, что позволяет человеку быть чуть язвительнее, чуть противоречивее, даже чуть возмутительнее, чем обычно допускают условности. В основе этого лежала абсолютная уверенность в себе, убежденность в собственных достоинствах человека пожившего, постоянно общающегося с самыми разными людьми; но самоуверенность эта была легкой, ироничной. Он пожурил бедняжку Каро за то, что она променяла сельскую жизнь на «это ужасающее вместилище зла, эту Большую деревню» («Какую большую деревню?»), но произнес это с шутливой строгостью старого ловеласа, привыкшего развлекать молоденьких женщин. Разговоров о политике все весьма старательно избегали: Фенуиков либо предупредили, чтобы они не трогали этой темы… либо они и так были в курсе. Кажется, они уже встречали Джейн в Комптоне.

Парочка выдала мне подобающую знаменитости порцию восхищения, которой так страшатся все профессионалы киношники; меня засыпали наивными вопросами о технических деталях, настораживали ушки и понимающе – как свинья перед россыпью жемчужин – улыбались при упоминании об очередной звезде… но даже и это делалось гораздо интеллигентнее, чем обычно. Разговор перешел на мою теперешнюю работу – сценарий о Китченере. Я немного рассказал о нем самом, хотя в этой компании сознательно смазал идею идиотизма имперских амбиций и сосредоточил внимание на психологической загадочности персонажа. Фенуик слушал все это, не перебивая, но, дослушав, улыбнулся мне через стол:

– А я с ним как то встретился. Он даже руку мне пожал. Мне семь лет было.

– Господи, да где ж это было?

– В Таплоу, в доме у Дезборо, по моему. Как раз перед войной. В тысяча девятьсот четырнадцатом. У него были совершенно необыкновенные глаза. Бледно бледно голубые. И косили ужасно. На знаменитом плакате это здорово подретушировали. И рост… Невероятно высокий. Как с небоскребом повстречался.

– И он что нибудь сказал вам?

Фенуик, отведя мне роль семилетнего себя, сурово взглянул на меня из под кустистых бровей:

– «Всегда смотри людям в глаза, мой мальчик». А я, должно быть, уставился на его сапоги. Вы, конечно, знаете, как его описал Осберт Ситуэлл252?

– Богоподобное начало?

– Готов под этим подписаться. Невероятно мощная личность. Он как бы заполнял собою все вокруг. Притягивал к себе словно магнит – в его присутствии ни на кого другого смотреть было просто невозможно.

– И вы по прежнему им восхищаетесь?

Как великолепным зверем. Ну а как генерал.:. Помню, слышал obiter dictum253 Уинстона на эту тему. – Он изменил голос, Довольно похоже изобразив Черчилля: – «Герою Омдурмана254 легче было бы поцеловать задницу Его Сатанинского Величества, чем обдумать самое незначительное стратегическое решение». – Мы рассмеялись, а Фенуик ущипнул себя за кончик носа и поднял вверх палец, останавливая приступ неумеренного веселья. – Учтите, я ведь еще помню, как все были потрясены его гибелью в шестнадцатом году. Конечно, никто и представить себе не мог всей закулисной возни, которую он сам перед этим устроил. Я в подготовительной школе тогда учился. Нас торжественно вывели из класса, все преподаватели вышли, даже весь техперсонал… помню, одна уборщица расплакалась… директор школы… он так сообщил нам страшную новость, что можно было подумать – ничто теперь не ограждает нас от прусских орд. – Я быстро отметил про себя – из этого может получиться интересный эпизод. Фенуик откинулся на стуле, взялся двумя пальцами за донышко бокала с бургундским. Подвинул бокал на пару сантиметров: осторожная попытка что то поправить – не только положение бокала. Улыбнулся мне: – Не знаю, способны ли мы теперь справедливо судить о таких людях, как Китченер. Суть ведь не в его недостатках и ошибках, знаете ли. Как и у нашего обожаемого Монтгомери255. Подозреваю, именно потому, что он был не так уж надежен как личность, и даже как генерал, он и стал таким надежным национальным символом. Эмблемой. Знаком. Вся страна носила на груди этот знак в первые годы той войны. – Он высоко поднял кустистые брови и предостерег:

– Вы сумеете найти человека, который сможет сыграть Китченера. Но не сумеете передать эту мощь… это его эмблематическое свойство.

– Мы это хорошо понимаем. Очень хочется пригласить одного шведского актера – есть такой Макс фон Зюдов, знаете? Но его, разумеется, придется дублировать.

Разговор перешел на актерскую игру и подбор состава исполнителей; поговорили о роли Черчилля – Фенуик считал, что никто так и не сумел сыграть его по настоящему, – потом еще о чем то.

Наконец Нэлл поднялась из за стола. Дамы должны были оставить джентльменов одних, как положено, хотя Нэлл постаралась смягчить нелепость ритуала, погрозив пальцем сидевшему во главе стола Эндрю:

– Только на двадцать минут. Не то приду и вытащу каждого из вас отсюда за шиворот.

– Слушаюсь, мэм.

Пол ушел вместе с дамами, а я остался с Эндрю, Фенуиком и большим графином портвейна; наконец то мы добрались и до политики. Тема была под запретом из за Джейн, не из за меня.

Эндрю ушел со своего места и сел поближе к Фенуику, как бы сделав его центром внимания. Но его ленивый взгляд испытующе остановился на мне; последовал вопрос, который он мог бы задать мне и раньше:

– Ты все еще социалист, Дэн?

– Я бы сказал, что о таких вопросах следует предупреждать заранее.

– Я тоже так считаю, – поддержал меня Фенуик.



Но Эндрю не унимался. Я улыбнулся сидевшему напротив меня Фенуику:

– Голосую за них. Хотя и не потому, что так уж доверяю всем до единого членам парламента, избранным от этой партии.

– Ну, знаешь, мой милый, у всех у нас та же проблема. Вернее, у всей страны.

– Кризис доверия?



Эндрю не спускал с меня взгляда скептических серых глаз.

– Думаю, слепота избирателей – более точное выражение.

– Как это?

Фенуик опять взялся двумя пальцами за донышко пузатого бокала – от портвейна он отказался и теперь пил бренди – и, легонько взболтнув душистый напиток, взглянул на меня:

– У людей, подобных вам? У интеллектуалов, прячущих голову в песок?



Это было сказано полушутливо, вовсе не звучало как вызов, казалось даже – он не собирается заводить разговор об этом.

– Мне все же хотелось бы знать, в чем моя слепота? Чего я не вижу?

– Охлократии256.

– Громкое слово.

– Все признаки налицо. Презрение к нам – никчемным тупицам, призванным представлять вас, к демократическим процедурам, к закону – ко всему, что мешает одновременно и невинность соблюсти, и капитал приобрести. – Он скрестил на груди руки и слегка откинулся на спинку стула. – На мой взгляд, это уже вышло за партийные рамки. Разница лишь в том, что мои единомышленники – некоторые из нас – утверждают, что ситуация совершенно самоубийственная. А ваши делают вид, что ничего подобного… им приходится это делать, чтобы хозяев не волновать. Но они тоже знают.

– Профсоюзы?

– У них тоже свои хозяева имеются.

– Под кроватью257?



Это показалось ему забавным.

– Боюсь, уже под одеялом.

– Но ведь любая мера может свестись к охоте на ведьм? Он взглянул на Эндрю с чуть заметной укоризной, будто жалел, что тот вверг нас в пучину неприятных проблем, потом устремил взгляд на меня – более серьезный, будто мои высказывания, несомненно, заслуживают осуждения, но на этот раз он применит ко мне презумпцию невиновности.

– Я говорю совершенно неофициально, среди друзей, после прекрасного обеда. – Он на миг замолчал. – Я вот как смотрю на все это. Откладывать в долгий ящик открытую конфронтацию – а она неизбежна – не в моем характере. Вы оба – люди молодые, а я наблюдал эти страусовы игры еще в тридцатых, и в своей собственной партии тоже, между прочим. Мое поколение расплатилось за все это сполна. Надеясь на лучшее. – Он разглядывал меня с каким то сардоническим благодушием. – Если вы не верите в парламентскую демократию, общественный порядок и частное предпринимательство – хотя бы в малую его толику, – что ж, прекрасно, можете сидеть сложа руки и с удовольствием наблюдать, как страна скатывается в хаос, а со временем – и в кровавую баню. Но если вы хоть сколько нибудь верите во все это, со всеми возможными оговорками, вызванными, несомненно, похвальной заботой об обездоленных членах общества, тогда, должен вам заметить, вы выбрали себе не ту партию. – Предупреждая возражения, он сделал быстрый жест рукой: – Есть, есть там хорошие люди. И на передней скамье, и позади нее тоже. Но от них все меньше и меньше зависит. Когда карты будут раскрыты, у них останется не больше шансов, чем у умеренных при Робеспьере, когда он и его соратники взялись за дело.

– Ну, мне думается, время еще есть…

– Думается, эта ваша теория послужит прекрасной эпитафией на надгробном камне Британии. Здесь покоится нация, полагавшая, что время над нею не властно.

– Вы утверждаете, что этот процесс нельзя повернуть вспять? Слишком поздно?

Дорогой друг, история нашего века – это история все возрастающего безумия. Если в общественных делах ты выступаешь за разумное начало, ты сохранишь свой собственный разум, только признав, что исход игры предрешен. Надежды на то, что процесс может быть обращен вспять, как вы выражаетесь, очень мало. И прежде всего потому, что такие, как вы – а вы, в наши дни, несомненно, относитесь к образованному большинству, – довольствуются тем, что стоят в сторонке и смотрят, как страна катится в пропасть.

Я взял графин, который подтолкнул ко мне Эндрю.

– Вы не считаете, что ограничение свободного предпринимательства – неизбежная плата за создание более справедливого общества?

– О! Ну тогда, может быть, вы поясните мне, что может быть справедливого в обществе, где не будет никакой свободы?

– Но ведь это все равно что заявить – ядерная катастрофа неизбежна. Она возможна, даже – весьма вероятна… но сегодняшняя реальность – это реальность выбора, не так ли?



Я обнаружил, что на меня устремлен такой же взгляд, какого раньше была удостоена молодая жена.

– Прекрасно. Допустим, что это так. Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, возможно, нам не грозит258. Но я предполагаю, что лет этак через двадцать, а может быть, и раньше, наше общество уже не будет свободным. Вашу партию сдует на обочину, как пушок с одуванчика. От моей не останется и следа. Если парламент в какой то форме и сохранится, то лишь для того, чтобы ставить подписи и печати где потребуется. Вся власть будет в других руках. Вы, если угодно, можете счесть меня трясущимся от дряхлости и страха пассажиром, который в панике заявляет, что капитан и команда ведут корабль неправильно. Но я не вижу смысла заявлять об этом после того, как «Титаник» затонет. И если вы полагаете, что корабль нашего государства управляется должным образом… что ж… – Он слегка пожал плечами.



Речь его, по прежнему легкая, обрела заметно саркастический оттенок, словно он волей неволей вынужден учить этого Тони Лампкина и его приятеля киношника очевидным реалиям сегодняшней жизни.

– Сомневаюсь, что наш обожаемый гегемон обладает достаточной долей энергии для всего этого, – сказал Эндрю.



Прошу прощения, Эндрю, это в высшей степени несущественно. Его будущим хозяевам энергии вполне хватает. Больше всего меня удручает апатия тех, кто должен бы разбираться в происходящем. А таких, увы, достаточно в обеих партиях. – Он суховато улыбнулся мне: – Я вовсе не намерен всю вину возлагать на вас одних.

– И на столь необходимый нам всем социальный прогресс тоже, я надеюсь? – Моя реплика показалась ему вызывающей.

– Я принимаю практически все, что после войны было сделано обеими партиями для улучшения участи обездоленных. Больных, неимущих… а как же иначе? – Он забарабанил пальцами по столу. – Чего я не могу принять, так это уравниловку, стремление считать преступлением талант, энергию, самоотдачу, трудолюбие… Я не могу принять уровень обедневшей посредственности за норму всеобщего социального здоровья. Почему это вам должны платить столько же, сколько писателю, в десять раз менее способному, чем вы? Почему Эндрю должен лишиться справедливого вознаграждения за все улучшения, сделанные им в поместье? Вы, социалисты, кажется, никак не можете усвоить, что сведение всех и каждого к низшему уровню не просто химера, вещь генетически невозможная, не говоря уже ни о чем другом, но и нечто совершенно контрпродуктивное. Это нисколько не поможет низшим слоям общества. Абсолютная справедливость была, есть и останется мифом, ибо жизнь по сути своей несправедлива. Но несправедливость эта имеет свою цель. – Я попытался возразить, но он снова поднял руку. – Извините, пожалуйста. Оставим в стороне политику. Ни одна из форм жизни не способна существовать на основе принудительного равенства. Это биологический факт. Эволюция строится на принципе свободного развития индивида – каждого на свой манер. Вся история развития человека и природы свидетельствует об этом беспрестанно.

– А Китай?



Он устремил на меня выразительный взгляд – так судья мог бы взглянуть поверх очков (у Фенуика очков, разумеется, не было) на неопытного молодого адвоката, только что произнесшего несусветную глупость.

– Насчет Китая мы еще посмотрим, мой милый друг. То, что я говорю, относится к Западу. К Европе и Америке.

– Но я не понимаю, как можно было бы остановить Англию, если по меньшей мере половина ее населения стремится к большему равенству? Разве только силой?

Теперь я совершил faux pas259, и от возможности указать мне на ошибку в глазах моего собеседника зажегся огонек зловещего удовольствия, тут же спрятавшийся под притворным сожалением.

– Я не испытываю ни малейшего желания прибегать к методам полковников a la grecque260.

– Я этого и не предполагал.

Но я именно это и предполагал, и Фенуик это понял. Он отказался от предложенного бренди.

– Последняя возможность для нашей страны выйти из состояния комы истончается с каждым днем. Вот и все.

– У вас в Вестминстере все думают так же, как вы?

Он только фыркнул в ответ на столь наивный вопрос.

– У нас в Вестминстере все думают только о том, что от независимости парламентских фракций следует избавиться как можно скорее и любой ценой. Новая Святая Троица – триумвират «Главных кнутов»261. Оттого то все эти проблемы, которые в нормальной стране доминировали бы в период избирательной кампании, отодвинуты на задворки. Вершители политических судеб всех трех партий в этом совершенно единодушны. Не дай Бог, чтобы мы призывали избирателей задуматься над жизненно важными вопросами. Кроме денежных, разумеется.



Воцарилась тишина. Потом он улыбнулся мне уже более естественно, как бы говоря: «Не стоит судить обо мне по первому впечатлению».

– Уверяю вас, с точки зрения большинства моих коллег, мои взгляды способны отравить всю избирательную кампанию. – Он взглянул на Эндрю: – Боюсь, наш общий друг тоже так считает.

– Довольно тщеславный парень – наш общий друг, – пробормотал Эндрю.

– Догадываюсь. Что ж, пожелаем ему удачи.

– А вы и вправду полагаете, что все может кончиться кровавой баней?

Я полагаю, что представление о том, что мы все послушно встанем в очередь за теплым местечком в коммунистическом раю, основано на абсолютном непонимании британской сути. Конечно, мы смогли даже с некоторым удовольствием переносить лишения во времена гитлеровской угрозы – угрозы внешней. Но я полагаю, что мы лишимся своего хладнокровия, когда эти лишения будут навязываться нам изнутри. До массы людей вдруг дойдет – и я не имею в виду исключительно либеральных представителей среднего класса вроде вас, – что их нагло водят за нос. Не сомневаюсь, они почувствуют отчаяние и гнев. И в то же время им тогда придется иметь дело с весьма значительным репрессивным аппаратом нового государства, подавляющим всякое инакомыслие. И я что то сомневаюсь, что крикетная этика262 сильно нам в этом случае поможет.

Дверь, ведущая в гостиную, вдруг открылась, и на пороге появилась улыбающаяся Каро. В руке она держала охотничий хлыст.

– Мне велено показать вам вот это.



Фенуик вскинул руки в притворном отчаянии:

– Моя дорогая, вы самый очаровательный загонщик на свете. Тем более что ваш папенька чуть было не уложил меня на лопатки по всем вопросам.



Я вышел из столовой с ощущением полнейшего абсурда, хорошо рассчитанной бессмыслицы. Портвейн, бренди, обстановка восемнадцатого века при свете свечей… многие поколения сквайров, должно быть, рассуждали здесь именно так о мирах, идущих ко всем чертям… с меньшими основаниями, но, несомненно, с большей верой в собственные слова, чем Фенуик. Он так явно играл, излагая свои взгляды, которые по сути своей его совершенно не интересовали… казалось, он просто излагает содержание инструкции, полученной в связи со своей второй профессией, поясняя трудные места двум неискушенным юнцам. Все это выглядело в каком то смысле унизительно. Отдавало запахом «гнилых местечек»263: с какой стати этому человеку позволено решать – пусть и не прямо – нашу общую судьбу? И дело даже не в его политических, мрачно милленаристских264 взглядах, но в очевидном безразличии к реальной основе этих самых взглядов. Похоже было, что то, о чем он говорит, забавляет его гораздо больше, чем тревожит.

На самом деле за умелой аргументацией и политической искушенностью Фенуика скрывался глубочайший эгоизм, то, что я всегда с неприязнью угадывал в теоретических выкладках консерваторов; во всяком случае, именно эгоизм лежит в основе уверенности каждого отдельного представителя этой партии в том, что те, кто любим Фортуной, должны во что бы то ни стало сохранить плоды ее любви. Эгоизм этот никуда не делся, вопреки всем разговорам о системе отбора по достоинствам, вопреки псевдобиологическим доводам, которые только что приводил и Фенуик, вопреки левым настроениям, возникшим в его партии после 1945 года: неизменно ее фанатическое упорство, нежелание сдвинуться с места, она словно пес, которого тянут к конуре, а он упирается всеми четырьмя лапами, только бы сохранить status quo. Впрочем, возможно, что – как свойственно всем политикам – он, хоть и не всерьез, пытался получить лишний голос в свою пользу, а может, разглагольствовал просто из озорства, чтоб не так скучно было. Но он гораздо более привлек бы мои симпатии, да и мое внимание к тому, что говорил, если бы я мог различить хоть малейшую нотку горечи или отчаяния в его голосе. Эндрю, по крайней мере, воспринял необходимость пережить эти колоссальные исторические и социальные перемены как вызов ему лично… может быть, опять таки как азартную игру, однако ставки в этой игре для него были весьма реальными.

Я разглядел в Фенуике апатию гораздо худшую, чем та, в которой он обвинил меня: если я и оставался равнодушным к тому, чем закончится так называемая «война миров», его уже не заботило то, что он эту «войну» фактически проиграл; я мог лишь заключить, что его беззаботность вызвана уверенностью, что ему лично контрибуцию выплачивать не придется. Его жизнь, как частная, так и профессиональная, была богатой и полной, и ничто сейчас не могло помешать ему наслаждаться ею. Цинизм по отношению к собственной дочери, в котором я его заподозрил – его готовность пожертвовать родительским здравым смыслом ради высокого титула, – только лишний раз подтверждал это. Он был надежно защищен и вполне доволен собой; и мне подумалось, что вот такие тори интеллектуалы, обладающие более чем достаточным интеллектуальным инструментарием и опытом, чтобы понять, что консерватизм не сводится всего лишь к ярому эгоизму, и тем не менее являющие этот эгоизм миру более демонстративно, чем самые зашоренные и тупые члены этой партии, отвратительны вдвойне. В душе он был совершенно уверен, что он – это главное, а существующая система вторична.

Разумеется, в тот момент я вовсе не столь подробно анализировал свою неприязнь к этому человеку. Но я хорошо запомнил тот вечер в значительной степени еще и потому, что, хотя я сохранил достаточно либерализма, чтобы с презрением отнестись к пессимистическим прогнозам Фенуика, я понимал, что люди вроде Джейн могут обнаружить меж нами некое психологическое сходство, одинаковую озлобленность побежденных… при том, что я свою скрывал гораздо лучше. Во всяком случае, выйдя из столовой, я ощутил острую необходимость отмежеваться. Я понял это тотчас же, как мы оказались в обществе дам. Взяв чашечку кофе, я прошел туда, где расположилась Джейн, – довольно далеко от остальных, так что нас трудно было бы расслышать, если мы говорили достаточно тихо.

– Ну что, вы уже решили судьбы мира?

– Цивилизованная жизнь в нашей стране просуществует еще лет двадцать, не больше. Можешь радоваться.

– Твои слова вселяют в душу бодрость.

– Новость из первых уст.

– Жаль, меня с вами не было.

– Подробности – целиком и полностью – завтра. – Я взглянул ей в глаза: – А ты мне скажешь, в чем мы с ним сходимся. Жду с нетерпением.

– Что ж, я рада, что вы не зря потратили время, – улыбнулась она.

– Знаешь, я бы и возражать не стал, если бы он был обыкновенным старомодным реакционером. Но он ведь еще и Понтий Пилат к тому же!

– А Энтони он даже нравился. Вообще то он не жаловал адвокатов. Думаю, из профессиональной ревности. Из за того, что они всегда готовы выступить в защиту чего угодно. За определенную цену.

– Это что, мягкий намек на концентрационные лагеря265?

Она бросила на меня быстрый взгляд, в глазах – и смех и тревога:

– Нет.

– Я вовсе не романтизирую Китченера.

Она посмотрела на остальных – все рассматривали картину над кофейным столиком.

– Пожалуйста, не делай из меня ханжу, Дэн. Я и так чувствую себя словно прокаженная в этом обществе.

– У тебя слишком обостренная интуиция. Не следует ей так уж доверять.

– Это убеждение – вернейший симптом мужского шовинизма. Во всяком случае, так утверждает Роз.

– Это я уже слышал от Дженни Макнил. Но так и не перевоспитался.

– И не стыдно? – Но тут, как бы стремясь прекратить эту вежливую пикировку, она обернулась и посмотрела в дальний угол комнаты, где, занятые какой то игрой, склонились над столом Пол и Пенни. – Пол хочет тебя попросить кое о чем.

– О чем именно?

– Его семестровая работа посвящена какой то древней системе полей. А в Дорсете есть какой то знаменитый комплекс, как раз то, что ему нужно.

– Проехать туда завтра? Прекрасно.

– Если это не… Он все наметил по карте. Если ты не против отправиться чуть раньше, чем мы собирались.

– Давай. Во всяком случае, по этой дороге пейзажи еще красивее.

– Он так абсурдно поглощен всем этим. Оказалось, что вчера мы проехали еще одно место, которое ему как раз надо было увидеть.

– Мне поговорить с ним?

– Это было бы очень хорошо.



Пенни и Пол складывали какую то огромную головоломку. Пол все еще смущался, но сделал попытку как то выразить мне свою благодарность за согласие на поездку. Он сходил за картой и листком бумаги, на котором составил завтрашний маршрут с тщательно указанными в милях расстояниями. Показал мне и какую то книгу на эту тему, в бумажной обложке, где были помещены фотографии с воздуха интересующего его места. Все это «очень важно», заявил он, ухитрившись смешать в тоне агрессивную настороженность, профессиональную уверенность и сомнение, что меня хоть немного заинтересует то, о чем он говорит. Я увидел на снимке борозды, проведенные тяжелым воловьим плугом, и рассказал ему, что на торнкумских пастбищах все еще заметны следы таких же борозд; и вот, впервые за все время, я обрел в его глазах реальное существование. Какой ширины борозды, они прямые или изогнутые?.. А когда я сказал, что где то там валяется и земельная карта девятнадцатого века, когда поля фермы занимали гораздо большую территорию, и на ней помечены все межевые изгороди, я почувствовал, что начинаю завоевывать маленького маньяка, как называла его Джейн, или хотя бы сумел подобрать к нему ключ. Кроме того, я был избавлен от Длинных нотаций со стороны Нэлл, да и самой Джейн тоже, когда обе они подошли к нам, чтобы отослать детей спать. Обсудили изменение планов. Потом дети отправились прощаться с остальными взрослыми и исчезли.

Вскоре после одиннадцати Фенуики ушли, и мы о них поговорили. Эндрю, видимо, полагал, что политик «просто пускал пыль в глаза» именно мне, и пояснил, что Фенуик и местный, гораздо более молодой член палаты общин терпеть друг друга не могут. Нэлл думала, что Фенуик считает себя неудачником, разрывающимся между двумя профессиональными карьерами и не добившимся ни в одной значительного успеха: слишком многие из его знакомых стали судьями или членами кабинета министров, чтобы он мог не испытывать тайной горечи по этому поводу. Сделанный им апокалиптический прогноз о судьбах Британии мы не обсуждали.

Вскоре Каро встала, заявив, что «ужасно устала» и идет спать, хотя я подозреваю, что «ужасно тактична» было бы более точным выражением в данном случае. Мы четверо засиделись у камина до поздней ночи: сначала говорили о Каро и Барни, потом – о проблемах и «настроениях» Пола. Разговор получился спокойный и разумный, а между мною и Нэлл даже более откровенный в том, что касалось Каро, чем когда либо в прошлом. Существовавшая меж нами подспудная вражда, казалось, и в самом деле улеглась, и мы могли рассуждать о дочери просто как о человеке, а не пользуясь ею как канатом для перетягивания; нам даже удалось выработать единую тактику поведения с Барни: договорились не устанавливать с ним более тесных контактов. Разумеется, здравый смысл Джейн и проницательность Эндрю очень нам в этом помогли.

Наконец воцарилось молчание. Нэлл сидела на низеньком табурете, опираясь спиной о кушетку, на которой растянулся Эндрю, явно клевавший носом. Джейн сбросила туфли и свернулась калачиком в кресле по другую сторону камина. Взгляд сестры устремился прямо на нее.

– Осталось обсудить еще одну семейную проблему.

– Спасибо, лучше не надо.

– Ну, Джейн, раз мы все так ужасно разумны и чутки друг к другу, почему бы и тебе не внести в это свою лепту? – Джейн некоторое время задумчиво ее разглядывала, потом улыбнулась и отрицательно покачала головой. – Я же вижу – мы все такие правильные, так замечательно на все реагируем… ну давай, вперед!

– Вперед – куда?

– Признавайся.

– В том, что у меня есть свои собственные взгляды?

– В том, что ты вовсе не уверена.

– В чем я в данный момент совершенно уверена, так это в том, что не желаю говорить на эту тему.

– Мы ужасно о тебе беспокоимся. Постоянно. – Она толкнула Эндрю локтем. – Правда, Эндрю?



Глаза его раскрылись, но говорил он в потолок:

– Постоянная тема для разговоров.

– Я польщена. Но не поддамся.

– Обещаю не спорить. – Джейн вздохнула и мельком, полуобернувшись, взглянула в ту сторону, где сидел я. На ней была вечерняя блузка и длинная юбка более строгого покроя и приглушенных тонов, чем у сестры. – А Дэну ты сама сказала. Нечего делать вид, что это такой уж большой секрет.

– Именно потому, что я не «делаю вид», я и не хочу говорить об этом, Нэлл.

– Ты уже все решила?

– Нет еще.

Нэлл с минуту смотрела на нее, будто хотела сказать «меня не одурачишь», потом призвала на помощь меня:

– Дэн, ты не думаешь, что она сошла с ума?

– Я думаю, она должна поступать, как считает нужным.

– Ты говоришь точно как Эндрю. – Она опять недовольно взглянула на сестру: – Это же смехотворно. Ты же умнее нас всех, вместе взятых.

– В этом – вполне вероятно.

– Ты даже одеваешься не так, как эти марксистки. – Джейн улыбнулась. – И говоришь совсем не так.

– С таким багажом, как у них, путешествовать не очень удобно.

– Потому что ты все это видишь насквозь.

– Кое что.

– Тогда почему же?

– Потому что неудачно выраженная истина не перестает быть истиной.

– Прежде чем стать посмешищем всего Оксфорда, хоть бы подумала о своих несчастных детях.

– Я много думаю о детях. И о том мире, в котором им придется жить.

– О милых сердцу соляных копях?



Джейн снова улыбнулась, но ничего не сказала. Я видел, как неотрывно она смотрит на тлеющие в камине угли, и почувствовал, что понимаю и до некоторой степени разделяю отчаяние Нэлл, вызванное этим уходом сестры в область афоризмов и пророчеств. Обвиняющий взгляд устремился теперь и на меня:

– Неужели ты можешь с ней соглашаться?

– Я понимаю ее мотивы. Но не вполне – поступок, ими вызванный.

– Но ведь и мы – тоже. Никто не хочет повернуть общество вспять.



Джейн по прежнему чуть улыбалась, глядя в огонь: не поддавалась искушению. Эндрю всхрапнул во сне. Нэлл сказала:

– Ладно, Джейн. Только знай, что ты хуже всех ужасных, увертливых и скользких угрей на свете.



Капризное раздражение в ее голосе, тон обиженного избалованного ребенка не могли тем не менее скрыть сестринской любви, и я сразу же перенесся в наши давние дни вместе… тогда Нэлл часто играла ту же роль в наших спорах… самая младшая из четверых, поощряемая всеми в этой роли, сознававшая, что разыгрывает клоунаду. Но – как ни парадоксально – при всем внешнем сходстве реальные взаимоотношения сестер существенно изменились. Эмоционально и психологически младшей теперь каким то образом стала Джейн – менее зрелой, менее определившейся. И, словно желая скрыть это, она вдруг спустила ноги с кресла, прошла к кушетке и, встав рядом с сестрой на колени, наклонилась к ней, чмокнула в щеку и поднялась на ноги.

– Замечательный был вечер. Иду спать. Нэлл подняла на нее мрачный взгляд:



– Это тебе не поможет.

Но она и сама поднялась с табурета, упрекая и прощая одновременно, на миг сжала руку сестры, потом повернулась к Эндрю и потрясла мужа за плечо, чтобы разбудить. Мы с Джейн обменялись взглядом; на лице ее появилась гримаска неуверенности, будто она была смущена тем, что я оказался свидетелем подобной сцены, а особенно – моим сочувствием к увиденному, о котором вдруг догадалась.

Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница