Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница18/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   41

Ритуалы
Гораздо более обыденные вещи мешали теперь Дэну укрыться в своей собственной – реальной – долине в Южном Девоне. Расследование по поводу самоубийства, похороны Энтони, чувство, что не следует бросать Каро в последние дни перед ее переездом на новую квартиру… Вечером того дня, когда состоялся их психоаналитический завтрак, они опять о многом поговорили, и разговор был гораздо сердечнее. О старой квартире они оба наговорили глупостей; в конце концов отложили решение до лучших времен. Дэн очень надеялся, что глупости, произнесенные Каро, свидетельствуют о подспудном признании, что роману с Барни в один прекрасный день будет положен конец.

К тому же еще Дэвид Малевич затягивал китченеровскую Удавку на шее автора все туже и туже. Дэн позвонил в Нью Йорк сразу же, как вернулся из Оксфорда, и услышал от секретарши, что она как раз собиралась ему звонить. Босса нет в городе, но на днях он вылетает в Лондон и жаждет немедленной встречи. Это «жаждет» расшевелило угрызения совести, и Дэн, посреди навалившихся на него семейных дел, попытался все же вернуться к последней части сценария. Предчувствие, пришедшее к нему в ту ночь в Оксфорде, оказалось не таким уж иллюзорным. Правда, столь необходимые ему новые идеи не хлынули бурным потоком, но небольшой их ручеек все же струил свои воды, и, хотя Дэн все еще полужалел, что взялся за этот фильм, решение некоторых технических проблем казалось ему теперь интересным и не таким уж утомительным. Помогло и возвращение в Англию: в Калифорнии злосчастный старик протагонист казался нереальным вдвойне.

Малевич был весьма далек от привычного карикатурного образа американского продюсера – этакой утопающей в сигарном дыму жирной жабы в очках, окруженной телефонами и полуобнаженными красотками. Высокий, стройный, элегантно подтянутый и моложавый, он даже не тянул на свои пятьдесят пять, несмотря на значительную лысину. Говорили, что он как то предложил решить на теннисном корте спор с актером, которого собирался занять в фильме – речь шла о прибавке в двадцать тысяч долларов, – и в трех сетах обыграл значительно более молодого противника всухую. По одной из версий этой истории, в конце матча Малевич подошел к сетке и предложил все же заплатить актеру эти деньги с условием, что они будут потрачены на занятия теннисом. Однако я в этом сильно сомневаюсь. Он всегда стремился предельно урезать бюджет. Не курил, не пил, предпочитал строгий стиль в одежде, одеваясь точно какой нибудь бизнесмен из Новой Англии. Он мог сойти и за преуспевающего юриста или банкира с Уолл стрит; обе эти профессии вполне подошли бы ему, и не только из за внешнего вида.

Дэн делал для него уже третий сценарий и знал: если возникают разногласия, Малевич умеет выслушать чужое мнение и не дать воли собственным причудам; кроме того, он не терпел режиссерских импровизаций в окончательно утвержденном сценарии, за что кто то из режиссеров наградил его прозвищем Чингисхан. Дэн был несправедлив к нему в разговоре с Джейн, ведь это именно он однажды пустился в рассуждения о постулатах Леви Стросса… И рассуждения эти, по правде говоря, вовсе не были так уж нелепы. Для своей профессии он был человеком образованным, хоть и пользовался порой киношным жаргоном, когда говорил о делах. Под личиной бизнесмена от шоу бизнеса, умеющего мастерски подбирать команду, скрывался идеалист романтик, чуть ли не мечтатель. Он пришел в кино после успешного дебюта в качестве импресарио на Бродвее и ухитрился остаться самим собой в мире, где практически любое независимое суждение воспринимается как злонамеренный личный выпад.

Он пережил один два провала, процент неудач у него тоже был довольно высок (включая и один из двух предыдущих сценариев Дэна): речь идет о сценариях, так и не дошедших до экрана; но из года в год его догадки о том, какие из новых течений или забытые старые будут иметь успех у публики, оказывались гораздо вернее, чем предсказания крупных продюсеров. Однажды он взял сценарий, который безуспешно пытался предложить практически каждой из главных голливудских студий, и заключил договор о совместном производстве с кем то из за «железного занавеса». Мир этот фильм не потряс, но принес гораздо больше прибыли, чем мертворожденный «белый слон»235, на которого одна из отказавших Малевичу студий истратила значительную часть годового бюджета. Через пару лет Малевичу попала в руки копия внутреннего отчета о прибылях и убытках студии в тот неудачный год (такие отчеты обычно боятся дневного света и чужого взора); наш продюсер немедленно подколол к бумагам свой собственный балансовый отчет и отправил его директору студии, присовокупив брошюру о домах для пенсионеров где то в глухом углу штата Флорида. Он не упускал случая элегантно плеснуть ядом в того, кто хоть раз отказал ему без достаточных оснований.

Дэн не писал сценариев для фильмов с тысячными массовками с тех пор, как попробовал себя в этом жанре еще до развода с Нэлл, и только рассмеялся, когда впервые услышал предложение писать о Китченере. Но Дэвид, в своей обычной суховато настойчивой манере, продолжал уговоры: его идея сводилась к тому, что, несмотря на Вьетнам, американская ностальгия по империализму все еще жива, особенно привлекательно выглядит империализм, когда войнами занимается кто то другой, – воинские подвиги, знаменитые исторические деятели, которых можно притянуть за уши, политические интриги, экзотические пейзажи… Он прочел о Китченере практически все; знания Дэна о старике в тот момент можно было уместить на спичечном коробке, Дэн совершил ошибку, чуть уступив настояниям: предложение могло бы его заинтересовать, если бы он сумел показать идиотизм империалистических амбиций, кроме того, привлекательной показалась ирония ситуации, поскольку все усилия знаменитого полицейского наводчика привели к набору солдат на мировую войну, разожженную этими самыми империалистическими амбициями. Малевич воспринял само собой разумеющиеся идеи как гениальное озарение: именно потому он и обратился к Дэну, ему нужен надежный сценарий, прежде чем он начнет собирать команду. На эту удочку Дэн не попался и продолжал отнекиваться.

Однако вскоре пришло письмо с заверениями, что проблем с финансированием съемок не будет, а помимо гонорара Дэн получит и проценты от прибыли, если его устраивает такой вариант договора: лести оказалось недостаточно, наживку позолотили. Пришлось снова встретиться за ленчем. Правда, к тому времени Дэн уже провел свои первые изыскания и пришел к выводу, что Китченер – фигура вовсе не однозначная (кое какие интересные отзвуки он обнаружил у Т. Э. Лоуренса236, о чем ему в самом начале говорил Малевич), так что тут было за что зацепиться. Он понимал, что странная, похожая на мистера Домби фигура, в которой непостижимым образом смешались непреодолимая застенчивость и решительная мегаломания, могла быть находкой для любого стоящего актера (именно эти свойства старика и помогли Дэну понять, почему Малевич, югославский еврей по происхождению, вдруг заинтересовался человеком, придумавшим концентрационные лагеря). Даже видимое отсутствие личной жизни, любовных связей, как нормальных, так и не соответствующих принятым нормам, открывало интересные возможности.

Сам старик, по правде говоря, не был для Дэна проблемой; проблемой оказалась огромная масса материала, который следовало включить в сценарий, все эти места и события, все эти Гордоны, Боты, Керзоны, Черчилли237 и иже с ними, без которых не обойтись. Чем то приходилось жертвовать, либо динамичностью, драматическим развитием сюжета, либо историческими фактами, и это вынужденное жонглерство раздражало Дэна больше всего. Как утопающий хватается за спасательный круг, так он ухватился за возможность использовать профессиональную уловку: решил сначала показать Китченера в середине карьеры, сфокусировав внимание на каком то промежуточном географическом пространстве, а затем от этого пункта совершать краткие вылазки в прошлые и будущие годы его жизни.

Много лет назад, когда Дэн жил с Андреа, он побывал в Египте. Как то зимой Андреа подхватила плеврит, не могла работать и не только сама страдала от депрессии, но и на Дэна действовала угнетающе; как только она достаточно оправилась от болезни, Дэн взял ее в круиз по Нилу. Они провели несколько дней в Асуане и влюбились в один из островов на реке – остров Китченера. Дэн мало что о нем помнил, только экзотические деревья и влажную живую зелень, покой и прохладу на фоне знойной пустыни вокруг да скользящие по воде фелюги; но это место представлялось удачной, мирной стартовой площадкой для выхода в пространство бурных и кровавых событий: в иные страны, в иное время.
К тому времени, как Дэвид появился в Лондоне и мы уселись друг против друга в «Конноте»238, я был с ним уже достаточно близок, чтобы не притворяться, что все идет отлично. Он выслушал повествование о моих проблемах, согласился на мое предложение убрать один два эпизода, уперся по поводу третьего – ссоры с хедивом239 в 1894 году: эпизод этот, несомненно, потребовал бы от меня массу времени, а от Дэвида – денег; но Дэвиду непременно надо было увидеть этот эпизод воочию, хотя бы на бумаге. Выиграв этот сет, он восторженно воспринял идею использовать остров Китченера в качестве оси, на которой держались бы все остальные спицы нашего колеса. Я расписал достоинства острова всеми красками, объяснив, почему он так подходит для нашего сюжета.

– Мне нравится, Дэн. Лучше и быть не может.

– Похожий остров не так уж трудно отыскать. Все дело в пустыне вокруг.

Он смотрел на меня, задумчиво кивая головой:

– Может, что нибудь еще придумаем?

– Ужасно не хочется. Должно же быть где нибудь что нибудь похожее.

Он потягивал яблочный сок, потом вдруг лукаво улыбнулся. Я и думать забыл, что ему и в карточной игре нет равных.

– Мог бы, между прочим, поинтересоваться, какого черта занятой человек вроде меня делает у вас в Лондоне?

– Мне казалось, ты объяснил. – Он говорил, что летит дальше – в Рим, насчет другого контракта.

– Лечу сначала в Каир. Завтра.

– Что ты говоришь?!

– Хочешь со мной?

– Неужели съемки в Египте?

– Израильтяне же снимают. Постоянно.

– Ну знаешь… тебя что, не смущают их политические неурядицы?

– Евреи с автоматами и евреи с долларами – это две большие разницы. – Он сделал широкий жест, словно вручая дар: – Получай свой остров. Только послушать сотрудников их посольства в Вашингтоне… все, что угодно.

– И ты согласен… Он пожал плечами:

– Ну так не сыграю парочку партий в бридж, ну и что?

– Это же замечательно, Дэвид!

– Говорят, там свет потрясающий.

– Как в Калифорнии. Даже лучше. Смога нет.

– У них даже есть что то вроде киноцентра в Асуане. Студии, техперсонал. Если нам надо. Статисты – десять центов в неделю. За сотню! Верблюды – бесплатно. – Он снова принялся за еду, но не выдержал и ткнул вилкой в мою сторону: – Ты не способен разглядеть хорошего продюсера даже у себя под носом.

– А сцены в Каире? Суакин?

– К завтрашнему дню успеешь?



Я рассказал про Энтони.

– Худо. – Он на минуту задумался. – Вот что, Дэн, давай так: как сможешь – выбирайся туда, неплохая будет поездочка, верно? Из Рима я сразу лечу в Нью Йорк, но в конторе тебе сообщат, с кем встретиться и что посмотреть. Все там устроят, обо всем договорятся. Очень нас там ждут. – Он чуть прищурил один глаз: – Все для нас. Жены, дочери… только намекни.

– Мне кажется, ты путаешь арабов с эскимосами.

– Джентльменов, с которыми я беседовал, ни с кем не спутаешь.

– Я в восторге.

– Так что будем наслаждаться жизнью. – Он решил не доедать бифштекс и отодвинулся от стола. – Когда освобождается Дженни Макнил?

– Недели через три четыре. Если уложатся в срок.

– Возьми ее с собой. Я так понимаю, она этого заслуживает. – Он заметил, что я замешкался. – Нет?

– Я и так здорово задержался со сценарием, Дэвид. И не уверен, что не придется переделывать. А в Египте я был. На данный момент мне этого хватит.

– Ты не забыл, как я поступаю со сценаристами, которые не сдают работу в срок?

– Это я и имею в виду.

Мы улыбнулись друг другу. Он опустил взгляд, потом поднял на меня глаза и заговорил более серьезным тоном:

– Дэн, я хочу, чтобы это было настоящее. К черту сроки. Если тебе понадобится лишняя пара недель… – Он развел руками. – Ну что такое – пара недель?

– Мне надо еще посидеть, подумать.

– Только сообщи в лондонскую контору. Они позаботятся о визах и прочей ерунде.

– Прекрасно.

Он скрестил на груди руки:

– А теперь поговорим о режиссерах. А ну отгадай, с кем я обедал на прошлой неделе?



Но в такси, по дороге домой, Дэн решил, что ему ни в коем случае не следует ехать.

Не было реальной необходимости – всего лишь профессиональная условность; вот режиссеру и его помощнику по натурным съемкам такая поездка действительно нужна. Тем более что Дэн отстал со сценарием значительнее, чем полагал Дэвид, – сделана едва половина, а от контрактного времени и половины не осталось. Помимо всего прочего, отъезд означал бы новый побег – уход от той жизни, в которую он только что вернулся; уехав, он опять укрылся бы под пагубной сенью неизбывных «привилегий» мира кино, дающего свободу от нормальных людских забот, от долга, от повседневных обязанностей, соображений экономии, от самодисциплины… Дэн ни слова не сказал Каро о поездке, когда на следующее утро она спросила его, как прошла встреча.

Через день он снова поехал в Оксфорд – присутствовать на дознании. С вокзала он отправился прямо в суд: времени до начала заседания почти не оставалось. Джейн и Розамунд были уже на месте, а с ними – Эндрю, приехавший рано утром; Нэлл осталась в Комптоне ухаживать за сыном и наследником, который еще не оправился от свинки. Два три ряда кресел в зале были заняты незнакомыми Дэну людьми: двое – явно газетчики, кое кто из друзей и коллег, остальные скорее всего праздные зеваки. Шло подробное обсуждение деталей медицинской экспертизы, заключения патологоанатома; заслушали свидетельские показания палатной медсестры, затем – медсестры, дежурившей в ночь самоубийства; потом очень тактично и мягко допросили Джейн. Да, она была поражена; этот поступок шел вразрез с его религиозными убеждениями. Он никогда не обсуждал с нею возможность такого поступка. Она не может припомнить даже разговоров с ним на эту тему в общем плане. Нет, не возникло ни семейных, ни финансовых проблем, которые могли бы вызвать такое отчаяние. Он был полностью в курсе хода своей болезни, знал, что жить ему осталось недолго… и так далее и тому подобное. Она была предельно собранна, голос ее не дрогнул и тогда, когда старый коронер240 спросил, не знает ли она какой либо причины, заставившей Энтони, как он выразился, «покончить счеты с жизнью» именно в тот вечер.

– Нет, не знаю, – сказала она и добавила: – В тот вечер он виделся со старым другом – бывшим мужем моей сестры, – которого он особенно настойчиво просил приехать. Я видела, с каким нетерпением он ждал этой встречи и, насколько я знаю от него самого и от мистера Мартина, был очень ею доволен.

– А сами вы присутствовали при разговоре?

– Мой муж спросил меня, не разрешу ли я ему – учитывая обстоятельства – поступить эгоистично и побеседовать с мистером Мартином наедине. Они были очень близкими друзьями в студенческие годы, учились здесь, в Оксфорде, в одном и том же колледже и не виделись много лет.



Коронер не стал больше ее допрашивать, но Дэн увидел, как тот пометил что то в своих бумагах, и его на миг охватило неприятное предчувствие, что ему то не удастся так уж легко отделаться. Вскоре, сменив Джейн на свидетельском месте, он смог на практике проверить точность своей интуиции.

– Могу я поинтересоваться, почему вы не виделись с покойным в течение столь долгих лет?

– Наши отношения разладились, когда сестра миссис Мэллори решила развестись со мной. Виноват в этом прежде всего я сам. Готов объяснить, почему так случилось, если вы сочтете это необходимым.

– Меня интересует только вечер накануне самоубийства. Могу я сделать вывод, что ваша встреча явилась по сути своей примирением?

– Да.

– И настроение собеседников было таким, как следовало ожидать?

– Вполне.

– Обсуждались ли другие проблемы?

– Что стало с каждым из нас за эти годы. Разговор шел в этом духе.

– Не заходил ли – пусть хотя бы и самым косвенным образом – разговор о самоубийстве?

– Вовсе нет. Он даже в какой то момент высмеял меня за пессимистический взгляд на состояние нашего мира.

– Не упоминал ли он о каком либо огорчении или неприятностях, помимо очевидных, вызванных его болезнью?

– Он довольно скептически отозвался о своей преподавательской деятельности. Но некоторая доля скепсиса по отношению к самому себе всегда была ему свойственна. С самых первых дней нашего знакомства.

Коронер позволил себе скуповато улыбнуться:

– И по вашему мнению, это не может иметь отношения к данному расследованию?

– Уверен, что нет.

– Когда вы уходили, не намекнул ли он о том, что собирается совершить?

– Никоим образом. Я сказал, что навещу его на следующий же день. По всем признакам, он был рад это слышать.

– Оглядываясь на происшедшее, не думаете ли вы, что решение было принято им до вашей встречи? Или у вас создалось впечатление, что – по какой то причине – оно могло быть принято после нее? – Он не дал мне сразу ответить и продолжал: – Иначе говоря, полагаете ли вы, что это был заранее обдуманный шаг, или же решение было принято в последний момент?

– Сама наша встреча говорит о том, что верно скорее последнее. Но мне представляется, что по натуре, да, видимо, и по профессии, ему более свойственно было совершать заранее обдуманные поступки.

– Вы предполагаете – гипотетически, – что он принял решение до вашей встречи и, раз уж примирение, к обоюдному удовольствию, произошло, ничто более не препятствовало исполнению заранее намеченного плана?

– Я нахожу это наиболее вероятным.

– То есть он почувствовал, что искупил свою вину за ваш разрыв? Я так понимаю, что вы приехали из Америки по его просьбе?

– Ответом будет «да». На оба ваши вопроса.

– Однако он не говорил вам, что вы помогли снять с его души какой то иной грех, более тяжкий, чем кто либо мог подозревать?

– Он сожалел, что все это произошло так поздно. Я тоже.

– Но вам не было прямо заявлено, дескать, теперь я могу уйти с миром?

– Совершенно определенно – нет.

– Может быть, это было выражено не прямо, но подразумевалось?

– Если бы у меня возникло хоть малейшее подозрение, я предупредил бы миссис Мэллори до того, как мы покинули больницу.

Коронер колебался.

– Мне не вполне ясно, почему ваша встреча не состоялась раньше.

– Полагаю, потому, что я был в Америке. – Я поспешил продолжить, не давая ему развить эту тему: – Когда мы встретились, я упомянул, что сожалею о том, что мы так долго тянули с этим… с тех пор как он заболел. Не помню дословно, что именно он ответил, но мне кажется, ему лишь в последние дни удалось преодолеть великодушное, хоть и совершенно в данном случае напрасное, стремление не обременять меня своей собственной трагедией.

– Видимо, именно в последние дни идея примирения приобрела для него столь важное значение?

– Да.

– Не думаете ли вы, что он принял на себя несоответственно большую долю вины за ваш разрыв?

– В разводе с женой я был виновен не только с юридической, но и с моральной точки зрения. Истинной причиной разрыва послужила моя пьеса, в основу которой были положены обстоятельства развода, однако роли участников этой истории были мною извращены.

Коронер улыбнулся:

– Ваша откровенность делает вам честь. Однако на мой вопрос вы не ответили.

– Прошу прощения. Я считал, что он проявляет излишнюю щепетильность, хоть как то виня себя в том, что произошло.

– Могу я поинтересоваться, в чем именно он считал себя неправым?

– Возможно, в том, что не смог простить мне мои прегрешения?

– В недостатке милосердия?

– Ему казалось, что он переусердствовал в роли судьи.

– И тогда несправедливо осудил себя? И весьма сурово?.

– Я не хотел бы, чтобы здесь создалось неверное впечатление. Мы обсуждали эти проблемы достаточно легко. Не без юмора. Как люди, посмеивающиеся над своими прошлыми ошибками.

– Однако нельзя ли предположить, что он, с его религиозными убеждениями, мог смотреть на все это гораздо серьезнее, чем о том свидетельствовала манера разговора?

– Мне трудно поверить, что его самоубийство явилось некой формой наложенного им самим на себя наказания или искупления греха. Во время нашей беседы его поведение было в высшей степени разумным. Уравновешенным. Он даже рассказал мне пару забавных анекдотов. Я нашел, что эмоционально и психологически он очень мало изменился с тех пор, как мы расстались.

– Вы, таким образом, утверждаете, что, хотя чувство вины, которое он испытывал из за того, что не смог заделать брешь в ваших отношениях, могло иметь некоторое значение, главной причиной самоубийства оно не являлось?



– Насколько я могу судить, это именно так. И я знаю, что миссис Мэллори разделяет мое мнение. Естественно, мы обсуждали с ней такую возможность.

Коронер снова погрузился в свои записи. У Дэна возникла мысль, что он понял: ему не говорят всей правды, и теперь колеблется – не следует ли копнуть глубже. Но вот коронер кивнул: Дэн мог покинуть свидетельское место. Вскоре после этого дознание закончилось.

Дэн вернулся в дом вместе со всеми; был подан ленч; его познакомили с двумя младшими детьми Джейн – Энн и Полом. Энн оказалась немного похожей на свою сестру, но с Полом контакта не получилось: единственное утешение, что шуточки Эндрю тоже не имели у мальчика успеха. Он был странно замкнут и насуплен, полон решимости отделиться ото всех, ни в чем не участвовать; в нем как бы совместились две разные ипостаси: по воле одной, он, словно Орест, готов был мстить за смерть отца, Другая же запрещала ему вообще признавать свою принадлежность к этому семейству. Мальчик был рослым не по возрасту и в этом тоже походил на отца, но отцовской прямоты в нем не было и следа. Казалось, он готов был смотреть куда угодно, только не в лицо собеседнику. Джейн пыталась всячески его оберечь, но Дэн чувствовал, как она обеспокоена, как внутренне напряжена.

Возможности поговорить с нею наедине Дэну так и не представилось, но Эндрю приехал с твердой решимостью организовать семейную встречу в Комптоне в ближайшие выходные и предложил собраться там через неделю, в пятницу. Но Энн возвращалась во Флоренцию, Роз не была уверена, что сможет приехать, зато Дэн сказал, что его – и он надеется, Каро тоже – это устраивает. Тут выяснилось, что к следующему понедельнику Джейн собирается везти Пола в Дартингтон, и Дэн тоже взялся организовывать семейные передвижения. Вместе с Каро он приедет в Оксфорд на машине и отвезет их в Комптон, а потом заберет их обоих в Девон. Джейн с сыном проведут вечер воскресенья у него на ферме, заночуют, а на следующий день она уедет домой поездом, в любое угодное ей время. Дэн видел – Джейн склонна отказаться, она даже взглянула на Пола, ожидая его молчаливой поддержки, но мальчик пожал плечами и сказал «не возражаю» так, будто возражал; зато Дэн нашел горячую союзницу в Розамунд. Во время семейного ленча он понял, что все больше привязывается к ней: она была открыта, в ней чувствовалось что то позитивное, жизнеутверждающее, в то время как Джейн оставалась непроницаемой, точно за семью печатями. Эндрю принялся было подшучивать над Розамунд из за Жермена Грира, и Дэну понравилась ее прямота. Не такая красивая, как мать, она обладала всеми другими ее достоинствами. Как и в прошлый раз, Розамунд отвезла Дэна на вокзал, и теперь он таки заставил ее согласиться как нибудь, не откладывая в долгий ящик, пообедать с ним в Лондоне.

На следующий день после дознания прибыл «первый вклад» Дженни. Это был шок: не столько из за критической стороны этого «вклада», сколько из за его отстраненности, его резкой – слишком резкой – объективности, превращением их «ты и я» в «они». То, что Дженни могла писать так откровенно, потрясло его не так сильно, потому что он как то успел прочесть (она об этом не знала) ее письмо в Англию до того, как оно было отправлено. Дженни писала приятельнице актрисе о Лос Анджелесе, о фильме, в котором снималась, – писала, чтобы позабавить; но даже и в этом письме Дэн разглядел некоторую отчужденность, открыл для себя существование личности, ему не знакомой.

Любовь – странная штука: от начала времен существует иллюзия, что любовь сближает влюбленных; несомненно, так оно и есть, физически и психологически влюбленные во многом становятся ближе друг другу. Но, кроме того, она основывается на некоторых вслепую принятых предположениях и прежде всего – на фантастическом убеждении, что характер любимого (или любимой) в первой фазе страстного увлечения есть его (ее) всегдашний истинный характер. Однако эта первая фаза представляет собой неизмеримо тонкое равновесие обоюдных иллюзий, живое соединение колесиков и шестеренок, столь тонко выточенных, что мельчайшая пылинка – вторжение не замеченных до того желаний, вкусов, черточек характера, любая неожиданная информация – может нарушить их ход. Я прекрасно знал это; я научился наблюдать и ждать, когда это произойдет, как учишься наблюдать и ждать появления симптомов знакомой болезни у некоторых растений; я даже замечал, как это происходило из за каких то мелочей в самом начале наших с Дженни отношений. Когда она узнала, что мой отец был священником, время замерло на целых десять минут; но это открытие выставило меня в слегка комическом свете, и я был прощен. Когда же эти пылинки ассимилируются, они слипаются в грозное препятствие. Проще говоря, ее письмо заставило утро остановиться: время замерло – такое же ощущение возникает из за некоторых рецензий. Когда мы с Дженни снова поговорили, а это случилось в тот же вечер (она позвонила мне в калифорнийский обеденный перерыв), я уже успел прийти в себя, хоть и не готов еще был в этом признаться.

– Письмо пришло?

– Да.

– Мы в ссоре?

– Почти.

– Дэн!

– Да, Дженни?

– Ну скажи же что нибудь!

– Вряд ли я могу сказать, что не подозревал в тебе этого.

– Ты обиделся.

– Нет. Просто слегка потрясен твоей объективностью.

– Это же не про тебя. Это – характеристика персонажа.

– Врушка.

– Я сегодня плакала дважды. Из за тебя. Жалела, что отправила письмо.

– Ты прекрасно пишешь.

– Хоть бы ты его сжег. Сделал вид, что ничего этого не было.

– И не надейся.

Воцарилось молчание.

– Это просто потому, что я так о тебе скучаю. Говорю с листом бумаги вместо тебя. Вот и все.

– Зато говоришь более откровенно.

– Ты даже не спрашиваешь, почему я так о тебе скучаю.

– Ну скажи мне.

– Я решила взяться за ту роль. Сказала «да».

– Прекрасно. Я же говорил, что тебе следует согласиться.

– А теперь мне кажется, что я сожгла свои корабли. Сделала за тебя всю черную работу.

– Что за глупости!

С минуту она молчала.

– Ты же знаешь, от кого я научилась откровенности.

– А теперь учитель чувствует, что его учат. Профессиональная зависть. – Она не ответила, я прямо таки слышал, как она в отчаянии задерживает дыхание. – И до смерти боится, что, если он вдруг не покажется обиженным, ему больше ничего не пришлют. – Дженни по прежнему молчала. – Ты же не можешь вот так взять и все бросить.

– Я пыталась дать тебе понять, как это воспринималось. В самом начале.

– А мне интересно, как это воспринимается.

– Это воспринимается так, что ты, возможно, станешь первым человеком на земле, которого придушили через спутник.



Разговор продолжался в том же тоне еще минут пять, хотя под конец мне удалось убедить Дженни, что моя обида – в значительной степени просто розыгрыш; впрочем, и ее заявление, что, если она и напишет что нибудь новое, мне никогда этого не увидеть, было выдержано в том же духе. В результате получилось так, что прощать… или не прощать следует меня. Мне напомнили, что, пока я тут буду наслаждаться вечерней тишиной «в своем заставленном книгами кабинете», ей – голенькой – придется провести день в постели с Хмырем. Она не такая ханжа, как некоторые актрисы, и не против постельных сцен, тем более что в моем сценарии (эпизод был написан, разумеется, задолго до того, как Дженни получила роль) дело происходит уже после самого акта и сцена носит скорее комический, чем сексуальный характер. Я знал, что Дженни без большого удовольствия ждет этой сцены, но она повесила трубку прежде, чем до меня дошло, что звонила то она еще и поэтому – чтобы я мог ее приободрить, а не только из за письма. На следующее утро я проснулся пораньше, чтобы позвонить ей в «Хижину», как только она вернется домой. Сцена прошла не так уж плохо, дублей было не много, и мы помирились: я только делал вид, не был по настоящему обижен и очень хотел увидеть продолжение.
Я терпеть не мог похороны, возможно, потому, что отец мой всегда настаивал, чтобы мы с тетушкой Милли присутствовали на отпеваниях всех сколько нибудь значительных его прихожан, и мне из за этой отцовской странности пришлось отсидеть в церкви бесчисленные часы, слушая осточертевшие заупокойные молитвы. Похороны Энтони не изменили моего отношения к этой церемонии. Католический ее вариант допускал лишь одно небольшое, хоть и приятное отличие: в ритуал была включена весьма ученая, но краткая, хвалебная речь о покойном одного из его университетских коллег. Событие это привлекло гораздо меньшую аудиторию, чем я ожидал. Правда, потом Джейн призналась мне, что она многих уговорила не приходить на похороны. Зато дома, в гостиной, толпилась уйма народу: в соответствии с правилами буржуазного хорошего тона после погребения были устроены поминки.

В тот день я едва мог перекинуться с Джейн словом, но наблюдал за ней очень внимательно. Нервы ее были явно напряжены гораздо больше, чем во время дознания, может быть, потому, что ей приходилось играть роль, которая, как она утверждала, была теперь не по ней: надо было отвечать на множество вежливых вопросов, улыбаться в ответ на выражение сочувствия, участвовать в интеллектуальной болтовне. На отпевании и потом, на кладбище, Джейн была в черном пальто, однако сумела выразить свой протест хотя бы тем, что под пальто на ней было коричневое с белым, в «крестьянском» стиле, платье и ожерелье из яшмы; из за элегантного наряда и неестественно оживленной манеры вести себя с не самыми близкими из гостей она казалась резкой и отчужденной. Наряд ее лишь в самой малой степени символизировал презрение к условностям, но это было заметно. На кладбище, когда – прах к праху, пепел к пеплу241 – гроб опускали в могилу, я взглянул на Джейн. Она стояла, держа Пола за руку, глаза ее были совершенно сухи. Две ее дочери и Каро, стоявшая между мной и Нэлл, да и Нэлл тоже, едва сдерживали слезы; но лицо Джейн до последнего момента, когда она склонила голову, оставалось почти безразличным, хранило следы той неприязни, которую я заметил в нашу первую встречу в Оксфорде. Думается, всякий в подобных ситуациях инстинктивно бросает взгляд на вдову, так что я, несомненно, был не одинок. И здесь она провозглашала что то. Я подумал о том, кто сейчас был в Гарварде: интересно, знает ли он, как вести себя с этой женщиной, ставшей теперь такой неподатливой? Я успел перекинуться парой слов с Роз до того, как мы все собрались у могилы, и знал, что он не приехал. На поминках я попытался заставить Джейн приподнять маску, когда она подошла к нам наполнить бокалы. Я стоял с Каро и какой то престарелой тетушкой Энтони.

– С тобой все в порядке, Джейн?

– Все прекрасно. Это я еще могу вытерпеть. – Она оглянулась: среди гостей там и сям видны были католические священники – друзья Энтони, некоторые в облачении. Джейн состроила гримаску: – Ты, конечно, не знаешь, как бы потом получше десанктифицировать помещение?

– Посмеяться над этим. Помогает.

– Ты думаешь?

И она снова двинулась в гущу гостей, словно ей все равно, выглядит она как принято или нет.

Перед поездкой в Комптон я повел Роз в ресторан – пообедать вдвоем. Это несколько обидело Каро, любопытство которой разгорелось, как только я дал ей понять, что о некоторых вещах, сказанных мне Энтони, я хотел бы сообщить Роз наедине; однако мне удалось ее утихомирить, заставив как то вечером вместе со мной потратить целый час в ювелирной лавке, выбирая вещицу, которая могла бы прийтись по вкусу Розамунд: подарок должен был стать символом покаяния за все те годы, что Роз ничего не получала от меня ко дню рождения. В конце концов мы выбрали ожерелье – зеленоватый агат в серебре; кое что унесла из лавки и Каро (если не можешь выпороть, попробуй подкупить!), хотя и менее значительное, чем то, что она для себя углядела.

По всей видимости, подарок Роз понравился, к тому же она явно этого не ожидала; она сразу же сняла бусы, которые на ней были, и надела ожерелье. Вечер получился удачным. Я кое что услышал о ее жизни – о работе, о личных делах, – потом завел разговор о прошлом. Рассказывал я гораздо обстоятельнее, чем намеревался поначалу, но ни малейшим намеком не выдал, что наши отношения с ее матерью были хоть сколько нибудь более чем дружескими. Я винил во всем себя, постарался объяснить, каковы были мотивы, заставившие меня написать злосчастную пьесу, и всячески убеждал ее поверить, что считаю реакцию ее родителей на мой поступок единственно возможной. Кажется, она уже говорила об этом с Джейн, хотя и не так подробно; во всяком случае, она сказала, что однажды Джейн обмолвилась, что мне не следовало жениться на Нэлл и что не только я виноват в нашем разрыве. На миг мною овладело любопытное ощущение, что когда то Джейн и сама в разговоре с дочерью остановилась у самого порога признания.

– А она сказала тебе почему?



Роз улыбнулась:

– Ну, я ведь всего лишь племянница. Но даже и я иногда с трудом переношу Нэлл.

– Она изменилась. Гораздо больше, чем твоя мама. Так мне кажется.

– Вот это и есть главная проблема. Проблема Джейн. Она не меняется. Хоть все время говорит об этом.

– А ты это всерьез не воспринимаешь?

– Я в это поверю, когда увижу собственными глазами. Знаете, все дело в ее католицизме. Где то в глубине души он все еще теплится. Ну пусть она прослушала заупокойную мессу с таким видом, будто ей под самый нос поднесли что то весьма дурно пахнущее. Называет священников воронами и всякое такое. А в глубине души она все еще там. Странная какая то психология. Приверженность понятию греха и вины.

– Но с переносом понятия в другую сферу?

– Мы об этом спорим постоянно.

– А она, конечно, не соглашается?

– Она обычно уходит от ответа. Я не прожила ее жизнь, мне не понять. И тэ дэ и тэ пэ.



После того как я сам открыл ей душу (или почти открыл), мне не трудно было заставить Роз продолжать разговор о родителях. На самом деле я не обнаружил ничего такого, что не было бы мне известно со слов Энтони и Джейн… или о чем я сам не догадывался. Просто известные факты представали под иным углом зрения, в каком то драматически ироническом свете. У Роз была о многом говорящая привычка называть мать по имени, а об Энтони говорить не иначе как «мой отец»; по всей видимости, это отражало реальную ситуацию в семье в последние годы, а она вовсе не сводилась к примитивному противостоянию женской части семейства его главе мужчине: существовала некая словесно не выраженная зона отчуждения между интеллектами. Роз практически повторила то, что я уже слышал от Джейн: было столько всего, что так и осталось несказанным. Вряд ли она не любила отца; просто не знала, как подойти к нему, как переступить строго установленные границы; порой это было «просто ужасно, будто мы – приемные дети и он по обязанности проявляет к нам интерес». Я спросил, огорчило ли отца их отступничество, на которое они решились вслед за матерью.

– Очевидно, да. Но тогда это до меня не дошло. Мне было шестнадцать, Джейн знала, как я отношусь к католичеству… как то мы отправились – вдвоем, он и я, – в поход за орхидеями, и я все ему выложила… Он был на высоте. Говорил о сомнениях, о вере… ну вы представляете… говорил так, будто это философская проблема. Попросил, чтоб я еще подумала. А когда я ему сказала – это было уже в конце следующего семестра, – что отношение мое не изменилось, он и спорить не стал. Повел себя очень разумно, даже не пытался меня отговорить. Думаю, с Энн он окончательно сдался – понял, что происходит то же самое. Сейчас то я понимаю, что он тогда оказался в невыносимой изоляции. Абсурд какой то, но он сам старался оберечь нас, чтобы мы и не вспоминали никогда о существовании этой проблемы. Его друзья католики, которые были не в курсе, бывало, придут обедать или там еще что нибудь… начинается разговор, ну они ведь не знали… так, болтовня на католические темы. Он не давал им и слова сказать, сразу прекращал разговор. – Она помолчала, потом добавила: – Я заговорила с ним об этом, когда мы виделись в последний раз. Об утрате веры.

– Спросила, причинила ли ему боль?

– Просила простить за причиненную боль.

– И что он ответил?

– Что он предпочитает видеть меня такой, какая я есть, а не такой, какую он пытался из меня сделать.



Тут лицо ее дрогнуло, и она потупилась.

– Давай поговорим о другом.

– Нет. – Она покачала головой и, взглянув на меня, улыбнулась: – Я… ну просто… теперь уже слишком поздно.

– Он был очень честным человеком, Роз, и стеснялся проявлять свои чувства. Это – летальная смесь, если имеешь дело с простыми смертными.

– Я понимаю.

– А твой потенциальный отчим, он человек более открытый?

– Питер? О, он просто прелесть. Считается, что у него блестящий ум, но он к тому же умеет наслаждаться жизнью. Иногда он ведет себя просто как шут гороховый.

Роз немного рассказала мне о нем. Он родом с севера, из Тайнсайда, сын рабочего с верфи, «только по нему этого не скажешь»; получил именную стипендию в Оксфордском университете, был студентом Энтони, на прошлое не оглядывался. Был женат, имел от первого брака двух детей; в разводе выступал как виновная сторона: в то время он считал себя этаким негодяем сердцеедом. Та девица раньше училась у него, недавно окончила, так что вышел довольно большой скандал.

– Почему же он на ней не женился?

– По правде говоря, я толком не знаю. Джейн говорит, он собирался, но что то у них не заладилось. Его бывшая жена ужасная зануда, по прежнему живет в Оксфорде, рядом с нами – за углом.

– Да, я слышал.



Она с насмешливым любопытством взглянула мне в лицо:

– Кажется, в тот вечер вам удалось услышать много интересного!

– Мог бы гестапо за пояс заткнуть.

– Да нет, я просто поражаюсь, что вам вообще что то удалось.



Я отвел глаза, избегая ее взгляда.

– Твой отец дал мне что то вроде поручения, Роз. Разумеется, он ничего не знал о Питере, что в какой то степени освобождает меня от обязательств, но он настойчиво просил меня заделать брешь в наших отношениях с Джейн. И я сам очень этого хочу. Не только потому, что он просил меня об этом. И не только с Джейн – со всеми вами. Если это как то может помочь.

– Думаю, уже помогло. Мы с ней тоже поговорили. После того, как я отвезла вас на вокзал.

– Только бы она не думала, что я заставил ее сказать слишком много.



Роз улыбнулась:

– Она думает, что заставила вас выслушать слишком много.

– Что ж, по крайней мере мы с ней обзавелись хорошим посредником.

Она потрогала агатовое ожерелье:

– Тем более что посредника так беззастенчиво подкупили.



Потом мы поговорили о Поле, еще о чем то. В следующую субботу Роз работала, так что в Комптон с нами поехать никак не могла. Зато пообещала приехать весной в Торнкум со своим другом. Приглашение было продиктовано не просто родственными чувствам – . Попав в семейную орбиту, я ощутил, как возвращаются смутные воспоминания о духе Торнкума, каким это место было задолго до того, как я приобрел усадьбу… из за чего, собственно, я ее и купил… если только можно купить призраки. Но пусть они пока подождут.
Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница