Книга, которую сам Фаулз называл «примером непривычной, выходящей за рамки понимания обывателя философии» иодновременно «попыткой постичь, каково это быть англичанином»



страница17/41
Дата22.02.2016
Размер1.78 Mb.
ТипКнига
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   41

Дочь своего отца
Каро появилась в халате. Я уже закончил свой одинокий завтрак. Она посмотрела на меня с полувиноватой, полузастенчивой улыбкой и на этот раз не решилась с ходу взять препятствие: просто прошла мимо – налить себе кофе. Я спросил ее про спектакль – я только что прочел лишенную энтузиазма рецензию на него в «Тайме». Это была известная пьеса «Когда мертвые пробуждаются»220 – печальный, злой ответ норвежца на шекспировскую «Бурю».

– Мне очень понравилось. Было забавно. – Я скептически улыбнулся. Каро это заметила. – Мне вечер понравился. Не пьеса.

– А Бернарду?

– Он сказал, что постановка уж очень заковыристая.

– «Тайме» примерно того же мнения.

– Да? На самом то деле мы с ним хорошо выпили в антракте.



Тут уж мне пришлось спрятать улыбку – дочь хотела, чтобы я почувствовал себя отсталым провинциалом, но я чувствовал себя глупцом, не сумевшим понять, что мои былые попытки уберечь ее от фальшивого блеска моей профессиональной среды неминуемо заставят ее лететь на любой другой огонек… что совершенно естественно. Каро подошла к столу, села напротив меня, держа в ладонях свою кружку, потом все таки ринулась брать препятствие:

– Есть слух, что до драки дело не дошло?

– Все прошло весьма цивилизованно.

– Он очень тебе благодарен. – Она смотрела в стол. – Едой ты доволен?

– Да. Все великолепно.

– Пришлось здорово нажать, чтобы дали столик. Там всегда полно.



Тут она снова застеснялась, не знала, как продолжать.

– Знаешь, Каро, отношения моего он не изменил. Мы остались на прежних позициях… впрочем, он тебе, видимо, рассказал. Только бы тебе было хорошо…

– Он сказал, что слишком разговорился.

– Да нет. Мне было интересно. Она фыркнула:

– Вижу, с тобой тоже каши не сваришь, как и с ним.

– Мне просто нечего добавить – ты и так все знаешь.

– Ну да.

– Вот те крест!

– А потом ты весь вечер рвал на себе волосы, скажешь – нет?

– Самую малость. Не из за тебя. Из за квартиры. – Она устремила на меня вопрошающий взгляд. – Понадобится ли она тебе когда нибудь? Может, стоит ее продать и найти что нибудь поменьше?

– Из за того, что я…

– Вовсе нет. Я собираюсь удалиться от дел, Каро. На годик. Вот только кончу этот сценарий. Буду жить в Торнкуме.

– В Торнкуме? – Она вскинула голову. – Что происходит?

– Ничего. Просто хочу выяснить, что ты думаешь: стоит сохранять за нами квартиру или нет? А то можно ее подсдать кому нибудь, пока она тебе не нужна.



Теперь она что то заподозрила.

– А это не потому, что я сбежала, как крыса с корабля? Ты уверен?

– Не глупи.

Она глянула на меня исподлобья:

– С ума сойдешь от скуки.

– Вполне возможно.

– Что то случилось в Оксфорде?

– Эта мысль меня уже давно увлекает. Ну и Оксфорд сыграл свою роль – небольшую. И даже Бернард – чуть чуть.

– А Бернард при чем?

– Мечта о творческом отпуске? Мы выяснили, что оба именно в этом завидуем университетским профессорам.

– Абсурд какой то. Он же помрет без своей работы.

– Вот я и почувствовал, что надо поторопиться, пока еще остается шанс не помереть. Тем более что ты у нас теперь такая изысканная и эмансипированная молодая женщина.

Она пристально меня разглядывала.

– Знаешь, это хамство. Ты что то от меня скрываешь.

– Я не уеду, если ты не позволишь.

Она все смотрела на меня, потом встала и налила в кружку еще кофе; потом решила подогреть себе тосты. И произнесла, нарезая хлеб:

– Не понимаю, как Дженни Макнил тебя терпит.

– И Дженни Макнил не терпит. Иногда.

Она положила ломтик хлеба в тостер.

– С меня вполне хватает, когда один из родителей стонет, что вынужден жить в сибирской глуши.

– Обещаю не стонать.

Из за стойки, отделяющей рабочую часть кухни, она состроила мне рожицу:

– Ты, кажется, не видишь, какие вы все странные. Ходите, ноете, притворяетесь ужасными неудачниками. Честно, эта пьеса вчера – просто кошмар. Мне она показалась ужасно глупой. Все эти разговоры о том, что они по настоящему и не жили вовсе. В депрессию загоняет. – Она продолжала, прежде чем я успел ответить: – А твой отец, из его слов тоже можно было заключить, что вся его жизнь – сплошная ошибка?

– Нет.

– Вот тебе, пожалуйста..

– Но первым его правилом было никогда не выражать своих истинных чувств. Ты это предпочитаешь?

– Нет, если это единственная альтернатива. – Она рассматривала тостер. – Вот почему я так люблю тетю Джейн. Единственная из взрослых в моей жизни, которая хоть что то сделала по этому поводу.

– По какому поводу?

Горячий хлебец выскочил из тостера, и Каро вернулась с ним к столу.

– Про что ты сам только что говорил. – Она намазала хлебец маслом, я подтолкнул к ней джем. – Она мне на днях кое что про тебя сказала. Когда она меня на ленч пригласила. Я тогда ей рассказывала, как ты всегда хотел убедить меня, чтоб я стыдилась твоей работы.

– И что же она сказала?

– Она сказала, ей кажется, ты всегда уходил от прошлого, отрезал себя от него гораздо резче, чем кто бы то ни было. Даже когда еще в университете был.

– Видишь ли, Каро, у меня было типично викторианское детство. Необходимо было от него избавиться.

– Еще она сказала, что ты так же поступил и с Оксфордом. Когда окончил университет.

– В этом нет ничего необычного. Все выпускники так поступают.

– С мамой тоже.

– И так бывает.

– Она вовсе тебя ни в чем не обвиняла.

– Не сомневаюсь.

Каро неоправданно долго и старательно намазывала джем на хлебец: подыскивала слова.

– Она пыталась объяснить мне, почему, как она предполагает, я для тебя – проблема. Что то такое, от чего ты не можешь уйти, оставить позади. Как все остальное.

– Милая моя девочка, я уезжаю в Торнкум вовсе не потому, что мне надо «оставить тебя позади». Да я такой скандал устрою – все вверх дном переверну, если ты не будешь приезжать туда хотя бы раз в месяц.

Она принялась за еду, поставив на стол локти.

– А ты считаешь, она права?

– Я не совсем уверен, что мне так уж по душе наш психоаналитический завтрак.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

– Ну пожалуйста.

– Конечно, я мог бы больше вовлекать тебя в свои рабочие дела. Только мне не хотелось, чтобы ты за это меня любила.

– Ты говоришь, дедушка запрещал всякие эмоции, зато ты… – Она покачала головой.

– Что – я?

Если б ты побольше со мной разговаривал. О себе. А не только обо мне. – Она помахала в мою сторону хлебцем. – Вдруг выпаливаешь мне про квартиру и про Торнкум, и опять я оказываюсь там, откуда начинала. С этим таинственным незнакомцем, который то появляется, то исчезает из моей жизни. И никак не поймет, что мне без него теперь одиноко. Когда его тут нет. – Она вдруг положила хлебец на тарелку и принялась пристально его рассматривать, руки ее легли на колени. – На самом то деле я пытаюсь объяснить тебе, почему я просила, чтоб ты повидался с Бернардом. Почему тебе рассказала. Тетя Джейн не поняла тогда – то, что она сказала, было для меня, в общем то, потрясением. Ну, я хочу сказать, я почувствовала… ты ведь понимаешь? О чем мы в машине говорили.

– Продолжай, Каро.



Она взяла хлебец с тарелки и словно выдохнула:

– Ну, просто у меня тоже много такого прошлого, от которого необходимо избавиться.

– И я мог бы тебе в этом помочь?

– Теперь я чувствую – ты мне ближе, чем Эндрю. И прямо абсурд какой то, но с ним мне и сейчас говорить легче, чем с тобой. – Она слегка кивнула – самой себе. – Думаю, потому, что его я знаю, а тебя – нет… чувство такое, что я тебя не знаю. Что ты сам где то в глубине не хочешь, чтоб я тебя знала.



Я рассматривал скатерть на столе, нас разделявшем. Какой странный момент, странное место для этой атаки… да нет, атака не то слово: для вполне закономерного вызова. Меня охватило чувство какого то метафизического обмана – оно, должно быть, время от времени бывает у всех отцов: передо мною – плоть от плоти моей, но и что то помимо моих собственных генов и генов ее матери, что то совсем иное. И я вспомнил комплимент Барни в адрес Каро: кто чего стоит – сразу вычислит.

– Это ты о моем отъезде в Калифорнию?

– Я очень о тебе скучала.

– Тебе хотелось поехать?

– Я… мечтала об этом.

– Надо было сказать.

– Мне казалось, ты не хотел.

– Да я трусил. Матери твоей боялся. Я ведь тоже мечтал об этом.

– Я думала, это с Дженни Макнил как то связано.

– Вот уж абсолютная ерунда. Это случилось много позже. И тут, после небольшой лавины признаний, мы оба погрузились в молчание, создавая в уме иные сценарии. Я встал и коснулся ладонью ее плеча, проходя к кофейнику, стоявшему на плите, заговорил уже оттуда:

– Каро, я подозреваю, у тебя создалось представление, что жизнь, по мере того как человек взрослеет, становится все проще, потому что взрослому ею легче управлять. Однако для большинства из нас это не так. Просто жизнь демонстрирует нам некую повторяющуюся модель, некую программу, а человек может предугадать лишь повторение программы. Вроде бы тебя при рождении ввели в компьютер. И тут уж ничего не поделаешь. Эта мысль начинает преследовать человека в моем возрасте. В возрасте Бернарда. Нельзя ли уйти от того, что ты есть. – Каро ничего не сказала. Я сел на свое место. – Ты хочешь, чтобы я притворился, что не испытываю сомнений по поводу прожитой жизни. Если бы я пошел на это, мы действительно оказались бы там, откуда начинали. Потом, я ведь писатель. Можно сказать, что мы все традиционно плохо умеем строить личные – один на один – отношения с людьми из плоти и крови. Гораздо лучше нам удается сочинять такие отношения для мифических других людей. Одна из причин, почему мне надо на будущий год удалиться от дел, и заключается в том, что я хочу во всем этом разобраться. – Я опустил глаза. – Может, даже на бумаге. Думаю попробовать писать роман.

– Совершенно серьезно?

– Совершенно секретно. Так что, будь добра, не передавай эту информацию дальше. Это – приказ.

Она улыбнулась – улыбкой любопытной маленькой девочки.

– А что там будет?

– Тропы221 и метафоры.

– А как эти тропы называют в домашнем кругу?

– Вещи, которые нельзя назвать своими именами.

– А почему это такой большой секрет?

– Потому что не знаю, смогу ли я это сделать.

Она бросила на меня притворно насмешливый взгляд:

– Не хватит ли уже этих прямоугольных штучек?



Я усмехнулся: она припомнила мне саркастические слова, которые я когда то произнес в разговоре с ней, – она тогда только начинала свой дебют здесь, в Лондоне. Она спросила (обвиняющим тоном), откуда я так много всего знаю – «все про все». Я ответил, что следует различать, когда человек действительно знает много, а когда он знает понемногу о многом; и что, во всяком случае, большая часть того, что я знаю, получена «из вон тех странных прямоугольных штучек с картонными обложками», которыми уставлены полки в этой комнате, – подразумевалось, что знания эти доступны каждому, кто в отличие от Каро имеет пристрастие к чтению. С тех самых пор книги в нашем домашнем жаргоне назывались не иначе как «прямоугольные штучки».

– А почему же писателям не удается строить личные отношения?

– А мы всегда можем придумать отношения получше. И придуманные удовлетворяют нас гораздо больше, чем реальные.

– Потому ты и стремишься оставить реальные отношения позади?

– Не знаю, Каро. Возможно. Когда мы – мертвые – пробуждаемся, загвоздка не столько в том, что вдруг обнаруживается: по настоящему мы и не жили никогда. А в том, что больше не можем писать. Творишь из за того, чего тебе недостает. Не из за того, чем обладаешь.

Она с минуту наблюдала за мной, будто эта элементарная истина об искусстве была для нее открытием, потом взглянула на кухонные часы:

– Ох Бог ты мой, мне надо уходить. – Она поднялась, перенесла грязную посуду на стойку и улыбнулась мне сверху вниз: – А ты помнишь, как это у тебя было? Как старался понять, что к чему?

– Разумеется.

– Я – надоеда?

– Нет.

– Ты на меня не сердишься?

– Нисколько. И никогда.

Она замешкалась, вглядываясь в мои глаза, и ушла одеваться. Однако через несколько минут явилась в гостиную и подошла к столу, за которым я работал. Наклонилась – быстро и безмолвно, как я любил, – поцеловала меня в щеку и направилась к выходу, но у самой двери обернулась:

– Раз ты такой мизантроп, будешь в наказание есть сегодня вечером мое телячье жаркое.

– Мне что нибудь купить?

Каро задумалась.

– Порошок от несварения желудка? – Усмехнулась. – На самом деле никакой опасности нет. Это – один из рецептов тети Джейн.



И вот она ушла, оставив Дэна раздумывать без помех о суждении, высказанном о нем автором рецепта. Оно было справедливым, но мучительно было думать о том, что Джейн сочла необходимым вот так его обрисовать его собственной дочери. Вне всякого сомнения, это было сказано достаточно деликатно, как и сказала Каро; тем более не могло быть сомнений и в том, что Джейн никогда не сказала бы этого, если бы могла ожидать, что Каро передаст ему ее слова; но за всей этой дипломатией он распознавал былое непреодолимое пристрастие к системам абсолютов, которое когда то привело Джейн в католическую церковь, а теперь явно грозило подтолкнуть ее к Москве… давным давно именно это пристрастие и породило первые признаки раскола между ними. Разумеется, она скрыла это, когда они встретились, вернее, скрывала все тщательнее и тщательнее, по мере того как их встречи становились – на поверхности – более искренними и откровенными. Все таки Дэн так и оставался для нее бегущей ответственности стрекозой, тогда как сама Джейн была послушным долгу муравьем.

Однако вскоре после ухода Каро Дэн уже оправдывал высказанное им дочери утверждение о писателях: теперь он размышлял не столько о Джейн из плоти и крови, сколько о том, как – с художественной точки зрения – использовать этот образ, сведя его к воплощению определенных этических взглядов, использовать как эмблему своих собственных угрызений совести… размышлял об этом именно потому, что в натуре Джейн было столько женственности и столько типично английских черт. Тайна образа укрывалась в чем то, что всегда меньше всего нравилось ему в Джейн и Энтони: в некотором самодовольстве, стремлении строго судить всех и вся за пределами своего узкого круга, в узости этических подходов. За всем этим лежала суть – скрывалось существо, с которым ему предстояло найти общий язык, на чей суд он должен был согласиться. Он начинал провидеть смутный облик главного персонажа, мотив, мысленный образ, который мог снова превратить реальность в метафору, а сам стать реальностью… эту труднейшую истину о создании мифов он не осмелился сообщить Каро. Одна две страницы, потраченные на правдоподобное изложение всего этого, вряд ли должны вызывать возмущение, ведь в это утро Дэн, отодвинув сценарий о Китченере (и, вполне возможно, сделав то же с неприятными истинами, услышанными в домашнем кругу), впервые целый час занимался заметками о том, почему он решается покинуть надежное укрытие ремесла, которое хорошо знает, ради загадок и сложностей совершенно незнакомого ему дела.
Священная дама
Помню, мальчишкой, я задал отцу старый как мир вопрос: если Бог сотворил мир, зачем же он допустил в него зло? И получил старый как мир ответ: затем, чтобы человек был волен выбирать меж добром и злом и, с помощью Господа, мог морально совершенствоваться. Предложенное мне готовое решение головоломки не могло меня по настоящему удовлетворить. Возможно, уже тогда зарождавшийся во мне сценарист ощущал, что сценарий этого дела был ужасающе растянут, а зарождавшийся циник задумывался над тем, почему же в проект созданной системы не были заложены хотя бы равновеликие влияния сил и воль, позволяющие ее жертвам осуществить этот выбор.

В то время, когда я задавал этот вопрос, я ничем не отличался от других юных отпрысков семей среднего класса, приученных рассматривать жизнь с точки зрения успеха на экзаменах и в спортивных играх; однако гораздо более прочно, чем школьная премудрость и спортивные правила, в нас тупо внедрялись два других великих принципа тогдашнего среднего класса Англии, предназначенные контролировать все наши поступки: обманывают только негодяи, а человеческая порядочность сродни благочестию. Нас как бы заставляли держать в одной руке воздушный шарик, а в другой – острую булавку. Рано или поздно эти два предмета должны были прийти в соприкосновение и, разумеется, соприкасались так, что эхо от их контакта не переставало звучать на протяжении всей истории Англии (и Америки), когда – вновь и вновь – раздутое брюхо социальной несправедливости взрывалось острием, направленным рукой какого нибудь фанатика честной игры из ЦК партии английского национального духа.

Толстое брюхо монаха и стрелы, летящие из таинственной сени ветвей… в начале шестидесятых годов, во время краткого перерыва меж двумя контрактами, я попытался написать – исключительно ради собственного удовольствия – сценарий для фильма о Робин Гуде. Главной моей ошибкой было то, что я сделал свою (в значительной степени мною же и придуманную) версию этой легенды сугубо реалистической, лишенной всякой романтики. Примечательно, что этот мой шарик даже не смог оторваться от земли: никому из тех, кто видел сценарий, он не понравился. И точно так же, как мне в то время не удалось разглядеть связь сценария с моим собственным прошлым, я не сумел увидеть, почему мы превратили этот архетип национального мифа, возможно единственного, кроме истории Христа, хранимого в душе каждого англичанина от рождения до смерти, в тему для дневных телесериалов и рекламных картинок на коробках с овсянкой, для Уолтов Диснеев и Эрролов Флиннов222 наших дней. Миф этот основан на тайне, и поэтому мы таим ото всех его истинное значение с тех самых пор, как он впервые зародился – в народных балладах и слухах, передававшихся из уст в уста, – хотя именно то, что рожден он в народе, а не в уме какой то отдельной личности, выдает нас с головой. Он по самой глубинной своей сути говорит о том, что это такое – быть англичанином, и не следует нам это замазывать, принижать его значение, отвергать или добродушно высмеивать… он – для вечных детей, а не для нынешних взрослых.

Помимо всего прочего, он гораздо более соотносится с опытом художественного творчества вообще, чем вошедшие в моду у некоторых английских и американских писателей параллели с деяниями Творца, упомянутого в первом абзаце этой главы. Если Бог существует, он (она, оно?), должно быть, высокомерно и холодно безразличен к целому ряду вещей, которые для отдельных мыслящих и чувствующих пылинок материи имеют наипервейшее значение, таких как страдание, равенство, справедливость и все остальное в том же духе. Единственная выдерживающая критику параллель с божеством может быть проведена, если иметь в виду совершенно случайного, нетипичного писателя, артиста, художника, который строит свое творение, опираясь на чисто случайные, взятые наугад принципы, а следовательно, вовсе его не строит… и даже тогда этот гипотетический Бог будет явно использовать в игре настолько усложненные кости, что аналогия абсолютно бессмысленна.

Единственный принцип, которого обычный писатель стремится избежать в своей работе, по крайней мере исключить из законченного текста, – это как раз принцип случайности. Он рассчитывает, планирует, даже борется там, где великий Предельный Вопрос бытия равнодушен и оставляет все на волю случая; поэтому окончательный, тщательно отделанный продукт, хотя бы по намерению, выходит прочно сбитым и строго отвечающим плану, как станок или дом, построенный по проекту архитектора. И никогда писатель не творит ex nihilo223, но из хранимых в памяти историй, из пережитого опыта; так что он компонует детали или делает выводы из известного, даже когда пишет о том, чего никогда не было, или о том, чего никогда не может быть.

Еще более важно желание творить воображаемые миры, иные по сравнению с существующим: в этой стороне дела Бог наших теологов тоже, по видимому, лично вовсе не заинтересован. Это желание – или необходимость – всегда тесно связано, по крайней мере в моем случае, с идеей убежища – как в религиозном, так и в военном смысле этого слова, некоего тайного укрытия, которое одновременно еще и редут. И для меня именно здесь миф о Робин Гуде – или о зеленом лесе – меняется и уже не только символизирует народные чаяния в социальном смысле, но заключает в себе главнейшую психологическую черту, суть национального поведения, архетип сдвигов (сродни некоторым важнейшим сдвигам гласных в английском языке224) в национальном воображении.

Могу проиллюстрировать это иначе, опять таки с помощью отца. Кроме всего прочего, одним из его теологических увлечений было Оксфордское движение2251830 х годов (его интерес и здесь, как в случае с диссентерами226, основывался не на сочувствии, а на неодобрении); помнится, Кебл и Ньюмен и их соратники, заигрывавшие с Римом, самые черные шары получили за совершенно исключительную и типично английскую часть их ереси – теорию сдержанности: не следует открывать суть сокровенных религиозных таинств и чувствований непосвященным. Отец считал это доказательством прирожденного иезуитства Римско католической церкви; однако в устах человека, так яростно ненавидевшего всяческую «демонстрацию чувств» и всяческий «энтузиазм», человека, в повседневной жизни буквально воплощавшего отвергаемую им теорию на практике, это звучало не так уж убедительно. Введенный в заблуждение внешними атрибутами Оксфордского движения, отец просто не разглядел, каким английским было оно по самой своей сути.

Особенно успешно мне удавалось укрыться в этом убежище, когда я писал пьесы, но иногда принцип срабатывал и когда я писал немногочисленные собственные сценарии; и хотя этот принцип было трудно осуществить при работе над заказными сюжетами, как, например, в сценарии о Китченере, тем не менее возможность укрыться все таки существовала до тех пор, пока сюжет допускал неравнодушное к нему отношение, оставался подвижным, «ковким». Разумеется, я жаловался и ныл, но в то же время сознавал, что период работы над сценарием во многих смыслах доставляет мне величайшее наслаждение, и именно потому, что дает необходимую возможность уйти, укрыться, погрузиться в тайну… почувствовать себя человеком, как бы впервые ступившим на необитаемый доселе остров, на новую планету. Никто до тебя еще не побывал здесь, каким бы затертым и затоптанным ни оказался этот мир, когда ты в конце концов представишь его на всеобщее обозрение.

Много лет назад мне в руки попал перевод одного из самых, очаровательных саморазоблачений в европейской литературе – это была романизированная автобиография «Господин Никола»227, шедевр странного француза Ретифадела Бретонна. В начале книги, где он описывает свое крестьянское детство в глухой деревушке, в Бургундии, в сороковых годах XVIII века, есть небольшой отрывок, который заворожил меня при первом же чтении, а впоследствии дал мне и ключ к пониманию, и название для стремления найти убежище, укрыться в самом себе.

Он рассказывает, как однажды, когда его отец не обнаружил на месте одного из пастухов, ему – мальчишке – разрешили самому отвести стадо на пастбище и как, сбившись с дороги в окружавших деревню холмах, он набрел на укрывшуюся меж ними долину. Никогда раньше он не слышал, чтобы кто нибудь говорил о ней; она была поразительно обильна и зелена, сокрыта от чужих глаз, полна животных и птиц… заяц, косуля, дикий кабан с кабанихой… Удод, увиденный мальчиком впервые в жизни, опустился на дерево прямо перед ним – полакомиться дикими медовыми грушами. Чувствовалось, что все эти создания, словно ручные, не боятся человека; они казались волшебными, заколдованными, как и сама долина: у мальчика даже возникло ощущение, что он вторгся в чужие владения. Но он сразу же понял – это «его» долина, иначе думать о ней он просто не мог; он приходил туда снова и снова, сложил из камней невысокий памятный знак, готовил себе на костре пищу и даже освятил это место – церемония подробно описана в другом очаровательном отрывке, – собрав в долине молодых пастухов и пастушек и чувствуя себя «человеком до королей, заветов и запретов». Он окрестил долину, назвав ее на местном диалекте la bonne vaux: тучный дол, священная долина.

Эта картина у Ретифа фактически не что иное, как сверхъестественно точное предчувствие видения, которое у англичанина скорее всего ассоциируется с Сэмюэлом Палмером228 Шоремского периода: существует некое место – вне пределов обычного мира, – невероятно сокровенное и тайное, невероятно плодородное и зеленое, непостижимо мистическое, зачарованное и чарующее, где над всем преобладает ощущение творящегося волшебства и – в то же время – ощущение непреложного равенства всего сущего. Разумеется, образ этот вновь и вновь повторяется в литературе и в искусстве, в той или иной форме, от возвышенных описаний Садов Эдема и Арденнского леса229 до дешевых эффектов Шангри Ла у Джеймса Хилтона230 тридцатых годов. Но, может быть, мое открытие Ретифа, его жизни, мыслей и чувствований (я имею в виду эротизм, обостренное чувство настоящего и прошлого; к тому же и его инстинктивно кинематографический взгляд на все окружающее тоже пришелся мне по душе), оказалось, несмотря на языковой барьер, опытом, выходящим далеко за пределы литературных, да и иных объективных впечатлений вроде обретения когда то потерянного отца или старшего брата. Возможно, из за того, что «Господин Никола» по непостижимой причине не смог занять подобающего места в числе других знаменитых биографий европейской литературы, и за пределами Франции остается вроде бы и сам по себе сокрытым от чужих глаз, – моим любимым символом, квэрлезианской эмблемой231 этого феномена, стала la bonne vaux.

Именно она – священная долина и все, что она символизирует, – может объяснить, почему у меня уже не хватает терпения заниматься собственным ремеслом; еще яснее позволяет она разглядеть – гораздо более по существу, чем все приведенные ранее объяснения, – отчего кино не терпит ничего истинно английского.

Кино не может стать выразителем культуры, все внешние проявления которой предназначены вводить в заблуждение, культуры, чья психология заключается прежде всего в искусстве избегать повседневной, видимой в объектив камеры, реальности. Нас, англичан, объектив камеры, публичное обозрение заставляет немедленно надевать личину, лгать. Мы широко используем эти внешние проявления в своих комедиях, в национальном юморе, в социально политической сфере; но за сокровенной реальностью мы обращаемся в иные сферы, и прежде всего – к слову. Поскольку мы так упорно стремимся выражать свое истинное «я» исключительно вдали от публичного ока, в сокровенности уединения, «сокровенная» форма читаемого в уединении текста должна подходить нам гораздо вернее, чем публичность наблюдаемого воочию зрелища. Более того, печатный текст позволяет его создателю укрыться от глаз. Текст ведь всего лишь отпечаток, след, оставленный прошедшим по тропе зверем, теперь укрывшимся где то в глубине леса; к тому же, если вспомнить о природе самого языка, это след, оставшийся в гораздо большей степени в мыслях читателя, внутри его мозга (а это тоже – лес своего рода), чем вовне, как это бывает с извне воспринимаемыми видами искусства, такими как живопись или музыка.

Реальный «блок» при создании фильма о нас возникает потому, что втайне, про себя, мы всегда знаем: правдивое изображение англичанина должно строиться на том, чего никогда не сможет передать кинокамера, – это постоянное стремление скрыть свою истинную суть, непременное и вполне реальное несоответствие слова и мысли. Это утверждение можно рассмотреть и с противоположной стороны: если роман об англичанах легко поддается экранизации, значит, картина, в нем нарисованная, не соответствует действительности. Вечным препятствием служит здесь то, что самая природа уклончивой и ускользающей английской души по сути своей противоречит визуальному изображению; наша удручающая неспособность создавать хорошие фильмы о самих себе или произвести на свет художников класса Бергмана, Буньюэля или Рэя232, объясняется по большей части именно этим.

Мой собственный конфликт с кино и его детищем – телевидением был более глубоким и не столь национально ограниченным. Всякое искусство есть суррогат индивидуального воображения каждого из тех, кто составляет его аудиторию, но эти две его разновидности уже переросли эту роль, узурпировав упомянутое человеческое свойство. Они выхолащивают и иссушают эту прирожденную способность человека, исподволь навязывая ему свой собственный конформизм, свой угол зрения, свое узкое видение и отрицая существование того, что сами не способны охватить. И, как это всегда бывает с часто повторяющимися явлениями, эффект оказался парадигматическим: влияние кино и телевидения распространилось гораздо шире, чем это видно на первый взгляд, затронув по аналогии и все те сферы жизни, где необходимо свободное и независимое воображение. Сиюминутность телевидения, о которой так много говорят, утешение весьма слабое: точно так же можно было бы утверждать, что, раз одна сигарета не может сама по себе вызвать у курильщика рак, курение вообще безвредно.

Короче говоря, вопреки их хваленым достоинствам в качестве распространителей популярных видов искусства и пропагандистов так называемой демократии, я давно почуял гнилостный запашок, исходящий от этих двух господствующих средств массовой информации; как какой нибудь немецкий чиновник, честно исполняющий свой долг, вероятно, мог в один непрекрасный день задуматься над деяниями нацистской партии, так и я вдруг разглядел в этой машине и ее обслуге нечто опасно стереотипизирующее, чтобы не сказать явно тоталитарное. В чем то существенном кино, как и телевидение, вело к атрофии жизненно важной функции души – способности использовать собственное воображение. Однако, подобно многим немцам, вовсе не любившим нацистов, но, несомненно, считавшим предательство по отношению к своей стране гораздо худшим преступлением, я много лет закрывал глаза, не разрешая себе задумываться над этой проблемой, тем более что сам в значительной степени не стал жертвой подобного влияния. Это звучит, мягко говоря, нелогично: поскольку у Дэна оказался стойкий иммунитет к наркотику, он решил, что может продолжать его производство. Но были тому и иные причины.

Как утверждают критики марксисты, уход от объективного факта в сокровенное воображаемое всегда антисоциален и сугубо эгоистичен. Каждый художник обитает в пространстве, похожем на мое оксфордское жилище – комнату с бесчисленными зеркалами? – и если, как когда то казалось мне, кино, где так ярко выражены черты общественного искусства, где период творчества сравнительно недолог, обладает здоровым началом, давая возможность перейти наконец от мастурбации к половому акту (воспользуемся образом, столь любимым киношниками!), то в конце концов то же самое начало породило во мне неистребимую жажду уединиться, насладиться уходом в сокровенное, снова укрыться в ia bonne vaux… а возможно, и заставило меня искать компенсации в иных формах укрытия, вроде тех, что Джейн предлагала для Каро.

Я понимал, что именно это подталкивало меня взяться за роман в гораздо большей степени, чем любовь к самому жанру. Как читателя меня всегда сильнее влекли драма и поэзия. Просто я чувствовал, что проза предоставляет неизмеримо более надежное укрытие. Используя робингудовский образный ряд, я сказал бы, что после хилого кустарника киносценариев я видел в ней зеленую лесную чащу… и риск. Значительная часть той работы, что я делал теперь в кино, была гарантирована от провала с самых первых шагов. Почти всегда были гарантированы деньги, гарантировалось одобрение владельцев студии, и процесс создания фильма шел почти автоматически, даже периодически возникавшие сучки и задоринки были предсказуемы.

В сценарии о Робин Гуде у меня был эпизод, который – как я теперь вижу – оказался более пророческим, чем я мог в то время сознавать. Чтобы снять напряжение от сцен жестоких схваток и варварства, я придумал спокойное лето в зеленом лесу, привольную и сытую жизнь под сенью пышных дерев (ведь суть la bonne vaux – в ее преходящести), и мораль шайки развалилась; то, что начиналось как лирическая идиллия, постепенно обращалось в свою противоположность: отверженные па природе превращались в отверженных по природе, ленивых и потакающих своим страстям, столь же по своему привилегированных, как те люди за лесом, от которых они пытались укрыться в зеленых чащах. Видимо, это давно крылось где то в подсознании, вызывая неприязнь к Барни и его миру, а – экстраполируя – и к моему собственному: представление о привилегии, обернувшейся своей противоположностью, привычной, порождающей оппортунизм. От ненависти к ноттингемским шерифам нашего века, к нашему обществу и существующему миропорядку мы незаметно сползли к самодовольному процветанию на обочине.

В сценарии я взрываю воцарившуюся инертность насилием: двое из шайки насилуют деревенскую девушку; гнев Робин Гуда, обращенный сначала против насильников – в ярости он приказывает их повесить, – потом против самого себя – он их прощает, признав свою собственную ответственность за все происходящее, поскольку именно он их лидер и вдохновитель.

В то утро в Лондоне, под влиянием событий последних суток и – пусть не вполне откровенного – сообщения Каро о моем замысле (признание, которого я не собирался делать и которое вырвалось отчасти потому, что я хотел ее утешить, а отчасти – чтобы было труднее самому пойти на попятный), я вдруг увидел, в какую попал западню. Меня ждало еще более глубокое укрытие, и не было гарантий, что возвращение оттуда возможно, как возможно было в сценарии возвращение Робин Гуда (он то ведь был всего лишь удобный персонаж, действующее лицо, марионетка, наемник… благородный разбойник… Должен заметить, что после этого я стал гораздо лучше понимать Байрона).

В одной из заметок, сделанных мною в то утро, говорилось: «Персонаж, который постоянно мигрирует, словно перелетная птица, забывшая, как прекратить полет». И потом: «Что может заставить его остановиться?»

Ирония заключается в том, что все художники, во всяком случае, пока длится процесс творчества, гораздо более «божественны» (как свидетельствует опыт), чем любая первопричина, существование которой утверждается теологически или научно. Разумеется, они не свободны ни в генетическом, ни в социальном, ни в техническом плане; они скованы цепями собственного таланта, собственного прошлого и настоящего опыта; и тем не менее даже эта их ограниченная свобода значительно шире, чем у всех остальных людей, кроме, пожалуй, мистиков и сумасшедших, ибо творцам принадлежит безграничное пространство зеленого леса, который и есть пространство воображения, а западное общество не возбраняет их блужданий в этом лесу. Такова единственная реальность подобного ухода в себя, и она чаще всего никак не связана с публичной оценкой его конечного продукта.

Но ремесленник и настоящий художник тем и различаются, что один знает, на что способен, а другой – нет; вот почему одно занятие ничем не грозит, а другое чревато всяческими опасностями. Мне надо было всего лишь оглянуться на пройденный путь, чтобы понять, к какой категории, судя по огромному большинству моих работ, я принадлежу: от них несло безопасностью, прежде всего потому, что, создавая их, я (как и хозяева моей студии) исходил из того, что было угодно услышать публике, и все меньше и меньше из собственного знания окружающего мира, из реального опыта, личного и общественного. Самый неудачный суррогат укрытия был мною избран именно поэтому. Птицу гнал вперед ужас перед приземлением, риск встать обеими ногами на реальную землю.

Отыскать тучный дол, что заманивает остаться там навсегда. Безвозвратно.

Если говорить о предпочтениях, для меня главное направление современного романа начинается с Генри Джеймса233 и идет через Вирджинию Вулф234 к Набокову; все они – такие разные – принадлежали к одному братству, тайному обществу, все они знали путь в la bonne vaux, все познали и изгнание оттуда. Мы склонны считать, что подобное пристрастие отражает общие символы веры, но, кроме того, оно, несомненно, есть порождение – и свидетельство – того, чего нам недостает, к чему мы из за этого стремимся, что хотим восполнить.

Если твоя жизнь есть в значительной степени уход от реальности, обратным действием должен быть уход из воображаемого.
Каталог: sites -> default -> files -> content files
files -> Образовательная программа подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре по направлению подготовки 44. 06. 01 Образование и педагогические науки
files -> Проблематика сопровождения детей из неблагополучных семей
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
files -> Программа по магистратуре направление 050400 «Психолого-педагогическое образование»
content files -> Бернард Вербер Древо возможного и другие истории
content files -> Марио Пьюзо Четвертый Кеннеди
content files -> Дэвис Эрик. Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   41


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница