Книга для тех, кто не прячется от этих проблем за суету будней и хоть изредка думает о будущем своих детей и человечества


Органы социального руководства и управления



страница13/13
Дата14.02.2020
Размер2,43 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Органы социального руководства и управления.


Духовные лидеры.

Научное сообщество



Человечество

Эксклюзив




41

Бюро гуманистической экспертизы международно - правовых документов







Бюро гуманистических метатехнологий

Гуманистически ориентированные правоведы



Человечество

Эксклюзив




42

Совет анализа и проектирования межконфессионального взаимодействия в локальных полиэтнических общностях.






Бюро гуманистических метатехнологий




Человечество

Эксклюзив




43

Ресурсный Центр гуманистической трансформации социальной системы. человечества







Бюро гуманистических метатехнологий


Человечество

Эксклюзив




44

Научно - исследовательский институт развития семьи. Координационный Совет стабилизации укрепления семейно -брачных отношений







Бюро гуманистических метатехнологий


Человечество

Эксклюзив




45

Подготовка проекта решения о превращении духовно - нравственного инварианта человечества в универсальную ЦЕННОСТЬ - НОРМУ, всеобщий и общезначимый идентификатор Человека, основу взаимодействия между субъектами глобальной социальной системы.






Бюро гуманистических метатехнологий

Временный творческий коллектив из представителей всех четырех тысяч этнокультур планеты Земля


Человечество

Эксклюзив




46

Достижение всеобщего цивилизационного консенсуса в отношении социально - этического инварианта менталитета человечества и способов его интеграции в социокультурное пространство планеты Земля.








Бюро гуманистических метатехнологий

Волонтеры



Человечество

Эксклюзив




47

Принятие Конвенции о цели и задачах человеческой цивилизации в ІІІ тысячелетии.








Бюро гуманистических метатехнологий

Человечество

Эксклюзив




48

Заключение договора об ориентации в межобщностном взаимодействиии на социально - этический инвариант, признания его в качестве Универсального Идентификатора человеческой сущности, высшей и общезначимой Ценностной Нормы человечества.







Бюро гуманистических метатехнологий

Политические, этнические, духовные лидеры




Человечество

Эксклюзив



















49

Конференция - «Преобразование межобщностных отношений на принципавсеобщего упреждающего доверия, понимания и принятия».








Бюро гуманистических метатехнологий

Научное сообщество



Человечество

Эксклюзив




50

Принятие конвенции о согласованной системной деятельности, направленной на укрепление и развитие института семьи.







Собрание полномочных представителей гражданского сообщества

Бюро гуманистических метатехнологий




Человечество

Эксклюзив







51

Достижение соглашения между всеми локальными общностями о разработке системных программ искоренения конфликтов в межлюдских отношениях и межгрупповом взаимодействии.







Бюро гуманистических метатехнологий

Политические, этнические и духовные лидеры



Человечество

Эксклюзив




52

Договор о системной гуманистической реконструкции взаимодействия между членами человеческого сообщества на принципах территориальной целостности уважения духовно - нравственной оригинальности культурной самобытности.







Собрание полномочных представителей локальных человеческих общностей. Бюро гуманистических метатехнологий


Человечество

Эксклюзив




53

Принятие долгосрочной программы, направленной на существенное выравнивание социально - экономического диапазона развития субьектов мировой социальной системы.








Собрание полномочных представителей человечества


Человечество

Эксклюзив




54

Заключение договора о постепенной всесторонней интеграции в направлении достижения федерации этнических культур планеты Земля







Собрание полномочных представителей этноконфессиональных общин


Человечество

Эксклюзив




55

Заключение конвенции о путях и средствах искоренения глобальных социоприродных проблем: войн, революций, террора, голода, пандемий, техногенных катастроф, деградации органического мира.







Собрание полномочных представителей человечества

Человечество

Эксклюзив




56

Заключение договора об исключении всех форм насилия из социальной практики







Собрание полномочных представителей человеческого сообщества


Человечество

Эксклюзив




57

Заключение конвенции, предусматривающей внесение изменений в базовые ценностно - смысловые приоритеты культуры человечества:

- выведение всех артефактов, связанных с насилием, агрессией из жизнедеятельности этнонациональных общностей.









Собрание полномочных представителей мирового сообщества


Человечество

Эксклюзив






  • Конкурсная работа свидельствует о глубоком проникновении в менталитет землян. Я уверен,что у тебя есть все основания занять почетное и ответственное место в Мониторинговом Комитете. Но если это не случится, Совет Стратегов, при разработке программы продолжения эксперимента учтет ценные предложения всех участиков конкурса. В свою очередь, даже заняв желанное место, тебе придется отслеживать ход и результаты осуществления интегральной программы, утвержденной Координационным Советом. Так было задумано с самого начала. В любом случае участие в благородном деле гармонизации Земли обогатит твой жизненный опыт и будет полезно во всех функциональных стратах, которые тебе еще предстоит пройти. Желаю успеха. А терперь - каждого ждут свои дела.


Приложение


“Игра в бисер”


Духовная провинция Касталия.


(Квитэссенция)
Я хотел завоевать мир, понять его, заставить и его понять меня, хотел принять его и по возможности обновить и улучшить. Проторенная дорожка - один из атрибутов этого мира.

Были бурные и дикие времена, времена вавилонски смутные, когда народы и партии, старые и молодые…, не понимали друг друга. Кончилось это, после изрядной потери крови и обнищания, всеобщим желанием образумиться, все большей тоской по общему языку, который надо было снова найти, по порядку, по традиции, по надежной мере вещей, по азбуке и таблице умножения, которые не были бы продиктованы интересами власти и не менялись бы каждый день

Поразительно: с ужасом и стыдом глядя на жестокую игру мировой истории, на вечно вертящееся колесо алчности и страданий, увидев и поняв бренность сущего, алчность и жестокость человека и в то же время его глубокую тоску по чистоте и гармонии, этот, как ни один, может быть, другой, умный и способный страдать народ, нашел для всей красоты и всего трагизма мира эти великолепные притчи. Мы сами и тоже несем ответственность за мировую историю и за свою позицию в ней. Нам очень не хватает сознания этой ответственности. Могут прийти времена ужаса и величайших бедствий. Но если бывает счастье и в беде, то оно может быть только духовным, обращенным назад, чтобы спасти культуру прошлого, обращенным вперед, чтобы с бодрой веселостью представлять дух в эпоху, которая иначе целиком бы оказалась во власти материи.

Появилась огромная потребность в правде и праве, в разуме, в преодолении хаоса. Какому – то вакууму в конце концов полной насилия и целиком устремленной ко внешнему эпохи, этой, ставшей крайне упорной и острой всеобщей тоске по какому-то почину и какому - то порядку, мы и обязаны своей Касталией, и тем, что мы существуем. Крошечная, храбрая, голодавшая, но не покорившаяся горстка действительно высокодуховных людей начала сознавать свои возможности, начала с аскетически героической строгостью к себе, маленькими и мельчайшими группами повсюду работать, отметая любые лозунги и строя целиком заново духовность, просвещение, науку, образование. Постройка удалась, она медленно выросла из своих героически скудных начатков в великолепное здание, создала в ходе поколений Орден, Педагогическое ведомство, элитные школы, коллекции, Игру.

..добродетели все же продолжали существовать и сохраняли свою ценность и свое волшебство, они состояли в том, чтобы говорить «да», а не «нет»

Аристократизм духа, не крови…, истинное наше поприще и первая наша забота - поддержание образцовой духовной жизни. Дух благотворен и благороден только в повиновении истине. Политизация и милитаризация духа. Мы не готовы и самый дух., традицию, нравственный смысл нашей духовности принести в жертву интересам текущего дня. Времена высшего расцвета духа никогда, в сущности, нельзя было объяснить политической обстановкой, у культуры, у духа, у души есть своя собственная история, которая течет рядом с не утихающими боями за материальную власть, как вторая тайная, бескровная и священная, история. Исключительно с этой священной и тайной, а не с «настоящей» жестокой мировой историей имеет дело наш Орден. В общем - то мировая история не стремится к желательному, разумному и прекрасному, отнюдь не благоприятствует всему этому, а все это разве что в порядке исключения иногда терпит



Эстетский поселок. Прекрасный, диковинный мир. Умные, изощренные умельцы Игры, ученые-индивидуалисты. Мозг, сознание, совесть. Не страшно, если число Ваше окажется слишком велико, ваше рвение слишком сильно, слишком горячо, умножайте их, умножайте их! Вживаться в элиту, ее сущность... Живая, пульсирующая жизнь, духовная актуальность.

Великолепие и ужас жизни…



…Касталия – это особое маленькое государство, наш vicus lusorum – городок внутренний, маленькая, но старая и гордая республика, укрепленная и возвышенная в сознании собственного достоинства особым эстетическим и в некотором роде священным характером своей деятельности. Мы отмечены задачей хранить истинную святыню, ее не имеющую подобных, себе тайну и символ - Игру в бисер.

Каждому касталийцу надо знать только две цели, два идеала: они должны достигать как можно большего совершенства и сохранять в себе живость и гибкость постоянным сознанием связи со всеми другими дисциплинами и тесной ее дружбы со всеми. Этот второй идеал, идея внутреннего единства всех духовных усилий человека, идея универсальности, нашел в нашей искуснейшей Игре свое совершенное выражение.



Можем открывать свои окна в стороны всех других дисциплин. Возьмешься за эту задачу радостно и сосредоточенно.

Мы, умельцы Игры, не вправе допускать ограниченности и самоуспокоенности. Наша задача – хранить идею universitas litteracuk и ее высочайшее выражение, нашу благородную Игру. Но как мы можем спасти что - либо, что само не хочет, чтобы его спасали

Доказать, что без нашей Игры и без нас нельзя обойтись, мы можем только одним способом: постоянно держа ее на уровне всей в целом духовной жизни, бдительно усваивая каждое новое достижение наук, каждый новый их поворот, каждую новую постановку вопроса, неизменно, снова и снова придавая нашей универсальности, нашей благородной, но и опасной Игре с идеей единства такой прелестный, такой заманчивый, такой очаровательный вид, чтобы самый серьезный исследователь, самый усердный специалист снова и снова слышал ее призыв, чувствовал ее соблазн, ее обаяние.

Наша большая годичная Игра длится три недели и является праздником для всей страны. Присутствие представителя правительства. Молодые ученики элиты оказываются захваченными духом Игры, ее достопочтенными традициями, ее задевающей душу силой, и становятся нашими страстными приверженцами и сторонниками. Маститые ученые… в ходе большой Игры… поддаются расковывающему, умиротворяющему и возвышающему волшебству нашего искусства, делаются моложе, воспаряют мыслью, … богатый, прекрасный, налаженный аппарат, сердце которого - архив Игры.

Каждый из нас, стоит только ему выйти в элиту, будет всю жизнь трудиться, развивая, изощряя, углубляя себя и свое искусство.

Здесь в нескольких десятках сердец и умов вершится развитие нашей Игры, ее приспособление к духу времени и отдельным наукам, ее подъем с ними, ее с ними диалог. :Духовное содружество. По настоящему и воистину полноценно и во всю силу играют в нашу Игру только здесь, только здесь – в нашей элите, она – самоцель и священнодействие, только здесь она не имеет уже ничего общего ни с любительством, ни с тщеславием образованности, ни с чванством, ни с суеверием.

Дух нашей Провинции… основан на двух принципах: на объективности и любви к истине, в ученых занятиях и на радении о … мудрости и гармонии.

В нашей игре тоже скрыт свой дьявол, она может привести к пустой виртуозности к самодовольству художнического тщеславия, к карьеризму, приобретению власти над другими и тем самым к злоупотреблению этой властью. Нуждаясь, поэтому, еще и в другом воспитании, кроме интеллектуального, мы подчинились морали Ордена не для того, чтобы превратить свою умственную активную жизнь в оцепенение души, а наоборот, чтобы быть способными к величайшим духовным подвигам.

…Самое лучшее и самое живое в нашем институте – это старый касталийский принцип отбора лучших, элиты. Учение в элитных школах… Школы Касталии собирают со всей страны лучших учеников. И в деревне игроков мы стараемся выбирать лучших из тех, кто одарен любовью к Игре: удерживать их обучать, совершенствовать. Наши семинары предназначены учить и учить, готовя из них настоящих игроков, художников Игры. В нашем искусстве - конца развитию нет. Радость воспитывать… Обучение и воспитание неразделимы. Благодарное благоговение … перед мудрым советчиком, ценным путеводителем.

Магистр Йозеф Кнехт Magister Ludi - мастер Игры: светоносец, умножающий радость и свет на земле. Изначально «magister ludi» значит просто - напросто «учитель». Ни на одну неделю не переставай… не вымучивай из себя светлых мыслей, а часто отныне думай, что … тебя ждет прекрасная и праздничная задача, что ты должен набираться ума на нее. Записывать свои идеи… Возьмешься за эту задачу радостно и сосредоточенно. С беспокойным удовольствием любовно и неустанно хлопотать… Наша Касталия - маленькое государство духа, она дорожит своим достоинством, своей самодисциплиной и справляется со своей задачей - быть высшей аристократией духа и непременно растить ее.

Ясный, упорядоченный мир чистых форм и формул, чистых, отшлифованных абстракций Озорное кокетство, тончайшими украшениями, эквилибристическое парение огромного ритмического разнообразия. Потерянный волшебный ключ… Миг повышенной радости жизни. Волшебство мечты… Полнокровная жизнь…Самобытная фантазия… Изящество, изобретательность, артистизм… Утонченная духовность… Доброжелательность, жизнерадостность, бодрость, уверенность. Испытать радость блестящего и волнующего празднества… Мягко и строго, скупо и сладостно встречались и скрещивались голоса этой прекрасной музыки, храбро, весело и самозабвенно шествуя сквозь пустоту времени и бренности.

Большая торжественная Игра... всякого, кто входит в этот волшебный круг, вбирает в себя.

...выразительными, назывными и формообразующими средствами законов Игры они владеют достаточно свободно, чтобы наряду с объективными и историческими значениями включать в нее совершенно индивидуальные и уникальные представления, пользоваться …Игрой как неким инструментом философствования.

…расширение сферы Игры, пока не охватит весь мир…

Внутренне отрешиться от ложной цели… Игра – не философия и не религия, это особая дисциплина, по своему характеру она родственна больше всего искусству, это искусство sui generis - своего рода.…внутреняя сторона Игры, ее эзотерика, метит в единство всего на свете…

…Отвлеченный и с виду вневременной мир Игры … гибок. Касталия и Игра… - чудесные вещи. Они чуть ли не само совершенство. Только они, может быть, слишком хороши, слишком прекрасны. Пожалуй, нельзя глядеть на них без страха за них. Не хочется думать о том, что их как и всего, не станет когда-нибудь. И все-таки думать об этом надо.



Высочайшие взлеты духа и самозабвеннейшая преданность высшим ценностям. Пребывать в состоянии веселой и светлой сосредоточенности. мы не должны убегать ни из Vita activa в vita contemplativa жизнь деятельную и жизнь созерцательную, ни из второй в первую, а должны странствовать от одной к другой, чувствуя себя в обеих как дома, и в обеих участвуя. По настоящему понять их, мирян, смогу я лишь тогда, когда стану таким, как они, когда у меня не будет перед ними никаких преимуществ, в том числе этого прибежища - Касталии.…

...насколько далеко ушла Касталия от своей страны, или, пожалуй, наоборот - насколько чужда и неверна стала наша страна своей благороднейшей Провинции и ее духу, как велика в нашей стране пропасть между телом и душой, между идеалом и действительностью, как мало знают они друг о друге и хотят знать, настолько оправдано наше особое положение ко всему остальному народу и миру.

Веселость это - не баловство, не массовое довольство, она есть высшее знание и любовь, она есть приятие всей действительности, бодрствование на краю всех пропастей и бездн, она есть доблесть святых и рыцарей, она нерушима. Достичь этой веселости - для многих тут нет цели более высокой и благородной. Она есть тайна прекрасного и истинная суть всякого искусства. Ученость не всегда и не везде бывала веселой, хотя ей следовало бы таковою быть. У нас она, будучи связана с культом истины, тесно связана с культом прекрасного. Наша игра соединяет в себе все три начала: науку, почитание прекрасного, медитацию.

Касталийская мораль - новый идеализм. Сохранение духовной честности и чистоты… Дух ничего не значил и был для могучих властителей лишь подсобным и второстепенным боевым средством. Духовность прежде всего - воля к истине. искони поддерживалась тенденция к универсальности и к сближению между наукой и искусством, а высшим воплощением этих тенденций была Игра.

Каждый из нас лишь человек, лишь попытка, лишь нечто куда - то движущееся. Но он должен двигаться туда, где находится совершенство, он должен стремиться к центру, а не к периферии.

…Все действительно великие деятели мировой истории либо умели размышлять, либо безотчетно знали путь туда, куда нас ведет медитация. Все другие, даже самые талантливые и сильные, терпели в конце концов крах, потому что их задача, или их честолюбивая мечта, овладевала ими, превращала их в одержимых до такой степени, что они теряли способность отрываться и отмежевываться от злобы дня.

...Из - за своих потуг преподать «смысл» философы истории зарубили половину мировой истории, положили начало фельетонной эпохе и повинны в потоках пролитой крови.

Пробуждение… должно означать познание самого себя и своего места в касталийском и человеческом мире, приближаться к пониманию своего особого, беспримерного положения и назначения.

…отказаться от сегодняшнего и завтрашнего ради чего - то совершенного -универсальности.

… Большинство касталийцев…, жили в своей Педагогической провинции и в своем Ордене как в каком - то устойчивом, вечном, естественном мире, о котором они знали, что он существовал не всегда, возник не сразу и в жестоких боях во времена величайших бедствий, в конце воинственной эпохи, с одной стороны, благодаря аскетически - героическому сознанию и усилению людей духа, с другой - благодаря глубокой потребности усталых, истекающих кровью и одичавших народов в порядке, норме, разуме, законе и мере. Они знали, что их функция - не стремиться править и соревноваться, но зато гарантировать постоянство и прочность духовных основ всех мер и законов.

А что этот порядок вещей вовсе не есть нечто само собой разумеющееся, что он предполагает какую - то гармонию между миром и духом, которую всегда можно снова нарушить. Скрытую проблематичность своего касталийского бытия они, в сущности игнорировали, предоставляя заботиться о ней немногим политическим умам.

Мы не …политики, и у нас нет никакой власти, но мы зависим от мира, который нуждается в нас или терпит.

Заниматься историей уже означает знать, что стремишься к чему - то невозможному и все - таки необходимому и крайне важному. Заниматься историей- значит погружаться в хаос и все же сохранять веру в порядок и смысл. Это очень серьезная задача, и, может быть, трагическая.

…самое притягательное, самое поразительное и наиболее достойное в мировой истории- не лица, не ловкие ходы, не тот или иной успех или иная гибель - такие явления как наша конгрегация, где пытаются собирать, воспитывать и переделывать людей на основе их умственных и душевных качеств,…с помощью духа, а не с помощью крови, превращая их в аристократию, способную и служить, и властвовать.

В истории греков…такие попытки, как те, что предпринимались пифагорейцами или платоновской Академией, у китайцев… долговечность конфуцианской системы, в нашей европейской истории перворазрядными историческими ценностями представляются прежде всего христианская церковь.

Что порой везет какому-нибудь авантюристу и он завоевывает империю, которая существует потом двадцать или пятьдесят, а то и даже сто лет, или что какой - нибудь благонамеренный идеалист - король или император стремится подчас к более пристойной политике или пытается осуществить мечты по части культуры, что тот или иной народ… умудрился под сильным нажимом создать или вытерпеть что - то немыслимое - все это… не так интересно, как тот факт, что снова и снова делались попытки создания таких структур как наш Орден, и что иные плоды этих попыток сохранились тысячу и две тысячи лет. О самой святой церкви говорить не хочу, она для нас, верующих, обсуждению не подлежит. Но что такие конгрегации как бенедиктианская, доминиканская, позднее иезуитская и так далее, просуществовали по несколько веков и после всех этих веков, несмотря на всякие перемены, на всякое вырождение, приспособленчество и насилие, сохраняют еще свое лицо, свой голос, свою индивидуальную душу, это…самый замечательный и самый истинный феномен истории.

...глубокое понимание несовершенства и нелегкости человеческой природы…, целые народы и языки пытаются проникнуть в глубины мира своими мифами, космогониями, религиями. Мир, как изображают его… мифы, начинается в своих истоках божественно, блестяще, по весеннему прекрасно, золотым веком; от грубости нищает и в конце… веков созревает для того, чтобы его растоптал и уничтожил смеющийся и танцующий Шива, но … все начинается заново - улыбкой сновидца Вишну, чьи играющие руки создают новый, молодой, прекрасный, блестящий мир.
Ad majorem gloriam Castaliae - для вящей славы Касталии.

П а л о м н и к а м в С т р а н у В о с т о к а


Игра в бисер

Опыт общепонятного введения в ее историю




  • Мы хотим запечатлеть ... те немногие биографические сведения, какие нам удалось добыть об Иозефе Кнехте, именуемом в архивах Игры в бисер Ludi magister Josephus ІІІ. Мы прекрасно понимаем, что эта попытка в какой - то мере противоречит – во всяким случае, так кажется - царящим законам и обычаям духовной жизни. Ведь один из высших принципов нашей духовной жизни - это как раз стирание индивидуальности, как можно более полное подчинение отдельного лица иерархии Педагогического ведомства и наук. Да и принцип этот, по давней традиции; претворялся в жизнь так широко, что сегодня невероятно трудно, а в иных случаях и вообще невозможно откопать какие - либо биографические и психологические подробности относительно отдельных лиц, служивших этой иерархии самым выдающимся образом; в очень многих случаях не удается установить даже имя. Таково уж свойство духовной жизни нашей Провинции: анонимность - идеал ее иерархической организации, которая к осуществлению этого идеала очень близка.

  • Если мы тем не менее упорно пытались кое - что выяснить о жизни Ludi magistri Josephi ІІІ и набросать в общих чертах портрет его личности, то делали мы это не ради культа отдельных лиц и не из неповиновения обычаям, как вам думается, а, напротив, только ради служения истине и науке. Давно известно: чем острее и неумолимее сформулирован тезис, тем настойчивее требует он антитезиса. Мы одобряем и чтим идею, лежащую в основе анонимности наших властей и нашей духовной жизни. Но, глядя на предысторию этой же духовной жизни, то есть на развитие Игры в бисер, мы не можем не видеть, что каждая ее фаза, каждая разработка, каждое новшество, каждый существенный сдвиг, считать ли его прогрессивным или консервативным, неукоснительно являют нам хоть и не своего единственного и настоящего автора, но эато самый четкий свой облик как раз в лице того, кто ввел это новшество, став орудием усовершенствования и трансформации.

  • Впрочем, наше сегодняшнее понимание личности весьма отлично от того, что подразумевали под этим биографы и историки прежних времен. Для них, и особенно для авторов тех эпох, которые явно тяготели к форме биографии, самым существенным в той или иной личности были, пожалуй, отклонение от нормы, врaждебность ей, уникальностъ, часто даже патология, а сегодня мы говорим о выдающихся личностях вообще только тогда, когда перед нами люди, которым независимо от всяких оригинальностей и странностей, удалось как можно полнее подчиниться общему порядку, как можно совершеннее служить сверхличным задачам. Если присмотреться попристальней, то идеал этот был знаком уже древности: образ «мyдpeцa» или «совершенного человека» у древних китайцев, например, или идеал, сократовского учения о добродетели почти неотличимы от нашего идеала да и некоторым крупным духовным корпорациям были знакомы сходные принципы, например римской церкви в эпоху ее подъема, и иные величайшие ее фигуры, скажем святой Фома Аквинский, кажутся нам, наподобие раннегреческих скульптур, скорее классическими представителями каких - то типов, чем конкретными лицами. Однако во времена, предшествовавшие той реформации духовной жизни, которая началась в ХХ веке и наследниками которой мы являемся, этот неподдельный древний идеал был, видимо, почти целиком утрачен. Мы поражаемся, когда в биографиях тех времен нам подробно излагают, сколько было у героя ceстеp и братьев и какие душевные раны и рубцы остались у него от прощания с детством, от возмужания, от борьбы за признание, от домогательств любви. Нас, нынешних, не интересуют ни патология, ни семейная история, ни половая жизнь, ни пищеварение, ни сон героя; даже, eго духовная предистория, его воспитание при помощи любимых занятии, любимого чтения, и так далее не представляют для нас особой важности. Для нас герой и достоин особого интереса лишь тот, кто благодаря природе и воспитанию дошел до почти полного растворения своей личности в ее иерархической функции, не утратив, однако, того сильного, свежего обаяния, в котором и состоит ценность и аромат индивидуума. И если между человеком и иерархией возникают конфликты, то именно эти конфликты и служат нам пробным камнем, показывающим величину личноссти. Не одобряя мятежника, которого желания и страсти доводят до разрыва с порядком, мы чтим память жертв – фиrур воистину тpaгических.

Когда дело идет о героях, об этих действительно образцовых людях, интерес к индивидууму, к имени, к внешнему облику и жесту кажется нам дозволенным и ecтественным, ибо и в самой совершенной иерархии, в самой безупречной организации мы видим вовсе не механизм, составленный из мертвых и, в отдельности безразличных частей, а живое тело, образуемое частями и живущее органами, каждый из которых, обладая своей самобытностью и своей свободой, участвует в чуде жизни. Стараясь поэтому раздобыть сведения о жизни мастера Игры Иозефа Кнехта, в первую очередь все, написанно им самим, мы получили в свое распоряжение ряд рукописей, которые, нам кажется, стоит прочесть.

То, что мы собираемся сообщить о личности и жизни Кнехта, многим членам Ордена, особенно занимающимся Игрой, полностью или отчасти известно, конечно, и хотя бы по этой причине наша книга, адресована не только этому кругу читателей также и вне его.

Для того узкого круга нашей книге не понадобилось бы ни предисловия, ни комментария. Но, желая сделать жизнь и сочинения нашего героя достоянием читающей публики и за пределами Ордена, мы берем довольно трудную задачу предпослать книге, в расчете на менее подготовленных читателей, небольшое популярное введение в суть и в историю Игры в бисер. Подчеркиваем, что предисловие это преследует только популяризаторские цели и совершенно не претендует нa прояснение обсуждаемых и внутри самого Ордена вопросов, связанных с проблемами Иrры и ее историей. Для объективного освещения этой темы время еще далеко не пришло.

Пусть не ждут, стало быть, от нас исчерпывающей истории и теории игры в бисер; даже более достойные и искусные, чем мы, авторы сделать это сегодня не в состоянии. Эта задача остается за более поздними временами, если источники и духовные предпосылки для ее решения не исчезнут дотоле. И уж подавно не будет это наше сочинение учебником Игры в бисер; такого учебника никогда не напишут. Правила этой Игры нельзя выучить иначе, чем обычным, предписанным путем, на который уходят годы, да ведь никто из посвященных и не заинтересован в том, чтобы правила эти можно было выучить с большой легкостью.

Эти правила, язык знаков и грамматика Игры, представляют собой некую разновидность высокоразвитого тайного языка, в котором участвуют самые разные науки и искусства, но прежде всего математика и музыка (или музыковедение), и который способен выразить и соотнести содержание и выводы чуть ли не всех наук. Игра в бисер - это таким образом, Игра со всем содержанием и всеми ценностями нашей культуры она играет ими примерно так, как во времена расцвета искусств живописец играл красками своей палитры. Всем опытом, всеми высокими мыслями и произведениями искусства, рожденными человечеством в его творческие эпохи, всем, что последующие периоды ученого созерцания свели к понятиям и сделали интеллектуальными достоянием, всей этой огромной массой духовных ценностей умелец Игры иrрает как органист на органе, и совершенство этогo органа трудно себе представить – его клавиши и педали охватывают весь духовный космос, его регистры почти бесчисленны; теоретически Игрой на этом инструменте можно воспроизвести все духовное содержание мира. А клавиши эти, педали и регистры установлены твердо, менять их число и порядок в попытках усовершенствования можно, собственно, только в теории: обогащение языка Игры вводом новых значений строжайше контролируется ее высшим руководством. Зато в пределах этой твердо установленной системы, или, пользуясь нашей метафорой, в пределах сложной механики этого органа, отдельному умельцу Игры открыт целый мир возможностей и комбинаций, и чтобы из тысячи строго проведенных партий хотя бы две походили друг на друга больше чем поверхностно – это почти за пределами возможного. Даже если бы когда-нибудь два иrрока случайно взяли для Игры в точности одинаковый небольшой набор тем, то в зависимости от мышления, xapaктepa настроения и виртуозности игроков обе эти партии выглядели и протекали бы совершенно по-разному.

В сущности, только от усмотрения историка зависит то, к сколь далекому прошлому отнесет он начало и предысторию Игры в бисер. Beдь, как у всякой великой идеи, у нее, собственно, нет начала, именно как идея, Игра существовала всегда. Как идею, догадку и идеал мы находим ее прообраз во многих прошедших эпохах, например, у Пифагора, затем в позднюю пору античной культуры, в эллинистическо - гностическом кругу, равным, образом у древних китайцев, затем опять на вершинах арабско - мавританской духовной жизни, а потом след ее предыстории ведет через схоластику и гуманизм к математическим академиям XVII и XVIII веков и дальше к философам романтикам и рунам магических мечтаний Новалиса. В основе всякого движения духа к идеальной цели universitas litterarum, всякой платоновской академии, всякого общения духовной элиты, всякoй попытки сближения точных и гуманитарных наук, всякой попытки примирения между искусством и наукой или между наукой и религией лежала все та же вечная идея, которая воплотилась для нас в Игре в бисер. Таким умам, как Абеляр, Лейбниц, Кант, Гегель, несомненно, была знакома эта мечта выразить духовный универсум концентрическими системами и соединить искусство с магичесиой силой, свойственной формулировкам точных наук. В эпоху, когда музыка и математика переживали классический период почти одновременно обе дисциплины часто дружили и оплодотворяли друг друга. А двумя столетиями раньше, у Николая Кузанского, мы находим положения из этой же сферы, например: «Ум перенимает форму потенциальности, чтобы все мерить модусом потенциальности, и форму абсолютной необходимости, чтобы все мерить модусом единства и простоты, как то делает Бог, и форму необходимости связи, чтобы мерить все с.учетом его своеобразия, наконец, он перенимает форму детермированной потенциальности, чтобы мерить все в отношении к его существованию. Но ум мерит и символически, путем сравнения, как тогда, когда он пользуется числом и геометрическими фигурами и ссылается на них как на подобия». Впрочем, не только эта мысль Николая Кузанского почти уже указывает на нашу Игру, не только она одна соответствует и принадлежит направлению фантазии, напоминающему ее, Игры, умственные ходы; у него можно найти и много других подобных мест. Paдость доставляемая ему математикой, его пристрастие пояснять богословско - философские понятия на примере фигур и аксиом Евклидовой геометрии, кажутся очень близкими психологии Игры, и даже его латынь - слова которой иной раз просто выдуманы, хотя любой латинист поймет их правильно, даже она напоминает порой вольную пластичностъ языка Игры.

В не меньшей мере к предтечам Игры принадлежит как, явствует уже из эпиграфа нашеrо сочинения, и Альбертус Секундус. Мы полагаем также хотя не можем подтвердить этого цитатами, что идея Игры владела и теми учеными музыкантами XVI, XVII и ХVIII.веков, что клали в основу своих музыкальных композиций математические рассуждения. В древних литературах то и дело встречаются легенды о мудрых и магических играх, которые были в ходу у монахов, ученых и при гостеприимных княжеских дворах, например, в виде шахмат, где фигуры и поля имели, кроме обычных, еще и тайные значения. И общеизвестны ведь рассказы, сказки и предания ранних периодов всех культур, приписывающие музыке, помимо чисто художественной силы, власть над душами и народами, которая превращает ее, музыку, не то в тайного правителя, не то в некий устав людей и их государств. От древнего Китая до сказаний греков сохраняет свою важность мысль об идеальной, небесной жизни людей под владычеством музыки. С этим культом музыки ( «меняясь вечно, смертным шлет привет музыки сфер таинственная сила» – Новалис) Игра в бисер теснейшим образом связана.

Хотя идею Игры мы считаем вечной и потому всегда, задолго до ее осуществления, жившей в мире и о себе заявлявшей, ее осуществление в известной нам форме имеет свою историю, важнейшие этапы которой мы попытаемся кратко изложить. Hачало духовного движения, приведшего, в частности, к учреждению Ордена и к Игре в бисер, относится к периоду истории, именуемому со времен основополагающих исследований историка литературы Плиния Цигенхальса и по его почину «фельетонной эпохой». Такие ярлыки красивы, но опасны и всеrда подбивают на несправедливость к какому - то прошлому состоянию человечества; и фельетонная эпоха отнюдь не была ни бездуховной, ни даже духовно бедной. Но онa, судя по Цигенхальсу, не знала, что ей делать со своей духовностью, вернее, не сумела отвести духовности подобающее ей место и роль в системе жизни и государства. По правде сказать, эпоху эту мы знаем очень плохо, хотя она и есть та почва, на которой выросло почти все, что характерно для нашей духовной жизни сегодня. Эта была, по Цигенхальсу, в особенной мере «мещанская» и приверженная глубокому индивидуализму эпоха, и если мы, чтобы передать ее атмосферу, приводим некоторые черты по описанию Цигенхальса, то одно по крайней мере мы знаем уверенно: что черты эти не выдуманы, не сильно преувеличены или искажены, ибо большой ученый подтвердил их несметным множеством литературных и других документов. Присоединяясь к этому ученому, единственному пока, кто удостоил фельетонную эпоху серьезного исследовзния, мы не будем забывать, что нет ничего глупее и легче, чем смотреть свысока на эаблуждения или дурные обычаи далеких времен.



В развитии духовной жизни Европы было с конца средневековья, кажется, две важные тенденции: освобождение мысли и веры от какого-либо авторитарного влияния, то есть борьба разума, чувствующего свою суверенность и зрелость, против господства Римской церкви, и – с другой стороны - тайные, но страстные поиски узаконения этой его свободы, поиски нового авторитета, вытекающего из него самого и ему адекватного. Обобщая, можно, пожалуй, сказать, что в целом эту часто удивительно противоречивую борьбу за две в принципе противоположные цели дух выиграл. Оправдывает ли выигрыш бесчисленные жертвы, вполне ли достаточен нынешний порядок духовной жизни и достаточно ли долго будет он длиться, чтобы все страдания, судороги и ненормальности в судьбах множества «гениев», кончивших безумием или самоубийством, показались осмысленной жертвой, спрашивать нам не дозволено. История свершилась, а была ли она хороша, не лучше ли было бы обойтись без нее, признаем ли мы за ней «смысл» - все это не имеет значения. Итак, эти бои за «свободу» духа свершились как раз в эту позднюю фельетонную эпоху и привели к тому, что дух действительно обрел неслыханную и невыносимую уже для него самого свободу, преодолев церковную oпеку полностью, а государственную частично, но все еще не найдя настоящего закона, сформулированного и чтимого им самим, настоящего нового авторитета и законопорядка. Примеры унижения, продажности, добровольной капитуляции духа в то время, приводимые нам Цигенхальсом, отчасти и впрямь поразитeльны.

Признаёмся, мы не в состоянии дать однозначное оопределение изделий, по которым называем эту эпоху, то есть «фельетонов». Похоже, что они, как особо любимая часть материалов периодической печати, производились миллионами штук, составляли главную пищу любознательных читателей, сообщали или, вернее, «болтали» о тысячах разных предметов, и похоже, что наиболее умные фельетонисты часто потешались над собственным трудом, во всяком случае, Цигенхальс признается, что ему попадалось множество таких работ, которые он, поскольку иначе они были бы совершенно непонятны, склонен толковать как самовысмеивание их авторов. Вполне возможно, что в этих, произведенных промышленным способом, статьях таится масса иронии и самоиронии, для понимания которой надо сперва найти ключ. Поставщики этой чепухи частью принадлежали к редакциям газет, частью были: «свободными» литераторами, порой, даже слыли писателями - художниками, но очень многие из них принадлежали, кажется, и к ученому сословию, были даже известными преподавателями высшей школы. Излюбленным содержанием таких сочинений были анекдоты из жизни знаменитых мужчин и женщин и их переписка. Озаглавлены они бывали, например, «Фридрих Ницше и дамская мода шестидесятых - семидесятых годов XIX века», или «Любимые блюда композитора Россини», или «Роль болонки в жизни великих куртизанок» и тому подобным образом. Популярны были также исторические экскурсы на темы злободневных для разговоров людей состоятельных, например: «Мечта об искусственном золоте в ходе веков» или «Попытки химико -физического воздействия на метеорологические условия» и сотни подобных вещей. Читая приводимые, Цигенхальсом заголовки тaкoгo чтива, поражаешься не столько тому, что находились люди, ежедневно его проглатывавшие, сколько тому, что авторы с именем, положением и хорошим образованием помогали «обслуживать» этот гигантский спрос на ничтожную занимательность, пользуясь характерным словцом той поры, обозначавшим, кстати сказать, и тогдашнее отношение человека к машине. Временами особенно популярны бывали опросы известных людей по актуальным проблемам, опросы, которым Цигенхальс посвящает отдельную главу и при которых, например, маститых химиков или виртуозов фортепианной игры заставляли высказываться о политике, любимых актеров, танцовщиков, гимнастов, лeтчиков или даже поэтов о преимуществах и недостатках холостой жизни, о предполагаемых причинах финансовых кризисов и так далее. Важно было только связать известное имя с актуальной в данный миг темой; примеры, порой поразительнейшие, есть у Цигенхальса, он приводит их сотни. Наверно, повторяем, во всей этой деятельности присутствовала добрая доля иронии, возможно, то была даже демоническая ирония, ирония отчаяния, нам очень трудно судить об этом, но широкие массы, видимо, очень любившие чтение принимали все эти странные вещи, несомненно, с доверчивой серьезностью. Меняла ли знаменитая картина владельца, продавалась ли с молотка ценная рукопись, сгорал ли старинный замок, оказывался ли отпрыск древнего рода замешанным в каком - нибудь скандале - из тысяч фельетонов читатели не только узнавали об этих фактах, но в тот же или на следующий день получали и уйму анекдотического, исторического, психологического, эротического и всякого прочего материала по данному поводу; над любым происшествием разливалось море писанины, и доставка, сортировка и изложение всех этих сведений непременно носили печать наспех и безответственно изготовленного товара широкого потребления. Впрочем, к фельетону, относились, нам кажется, и кое-какие игры, к которым привлекалась сама читающая публика и благодаря которым ее пресыщенность научной материей активизировалась, об этом говорится в длинном примечании Цигенхальса по поводу удивительной темы «Кроссворд». Тысячи людей, в большинстве своем выполнявших тяжелую работу и живших тяжелой жизнью, склонялись в свободные часы над квадратами и крестами из букв, заполняя пробелы по определенным правилам. Поостережемся видеть только комичную или сумасшедшую сторону этого занятия и воздержимся от насмешек над ним, те люди с их детскими головоломками и образовательными статьями вовсе не были ни простодушными младенцами, ни леrкомысленными, нет, они жили в постоянном страхе среди политических, экономических и моральных волнений и потрясений, вели ужасные войны, в том числе гражданские, и образовательные их игр:ы были не просто бессмысленным ребячеством, а отвечали глубокой потребности закрыть глаза и убежать от нерешенных проблем и страшных предчувствий гибели в как можно более безобидный фиктивный мир. Они терпеливо учились водить автомобиль, играть в трудные карточные игры и мечтательно погружались в решение кроссвордов ибо были почти беззащитны перед смертью, перед страхом, перед болью, перед голодом, не получая yжe, ни утешения у церкви, ни наставительной помощи духа. Читая столько статей и слушая столько докладов, они не давали себе ни времени, ни труда закалиться от малодушия и побороть в себе страх смерти, они жили дрожа и не верили в завтрашний день.

В ходу были и доклады, и об этой чуть более благородной, разновидности фельетона мы тоже должны вкратце сказать. Помимо статей, и специалисты, и бандиты духовного поприща предлагали обывателям того времени, очень цеплявшимся за лишенное своего прежнего смысла понятие «образование», еще и множество докладов, причем не просто в виде торжественных речей, по особым поводам, а в порядке бешенной конкуренции и в неимоверном количестве. Житель города средних размеров или его жена могли приблизительно раз в неделю, а в больших городах можно было чуть ли не каждый вечер слушать доклады, теоретически освещавшие какую-нибудь тему, - о произведениях искусства, писателях, ученых, исследователях, путешествиях по свету; доклады, во время которых слушатель играл чисто пассивную роль и которые предполагали какое-то отношение слушателя к их содержанию, какую - то подготовку, какие-то элементарные знания, какую - то восприимчивость, хотя в большинстве случаев их не было и в помине. Читались занимательные, темпераментные и остроумные доклады, например, о Гёте, где он выходил в синем фраке из почтовых карет и соблазнял страсбурских девушек, или доклады об арабской культуре, в которых какое - тo количество модных интеллектуальных словечек перетряхивалось, как игральные кости в стакане, и каждый радовался, если одно из них с грехом пополам узнавал. Люди слушали доклады о писателях, чьих произведений они никогда не читали и не собирались читать, смотрели картинки, попутно показываемые с помощью проекционного фонаря, и так же, как при чтении газетного фельетона, пробирались через море отдельных, сведений, лишенных смысла в своей отрывочности и разрозненности. Короче говоря, уже приближалась ужасная девальвация слова, которая сперва только тайно и в самых узких кругах вызывала то героически - аскетическое противодействие, что вскоре сделалось мощным и явным и стало началом новой самодисциплины и достоинства духа.



Неуверенность и неподлинность духовной жизни того времени, во многом другом отмеченного энергией и величием, мы, нынешние, объясняем как свидетельство ужаса, охватившего дух, когда он в конце эпохи вроде бы побед и процветания вдруг оказался лицом к лицу с пустотой: с большой материальной нуждой, периодом политических и военных гроз, с внезапным недоверием к себе самому, к собственной силе и собственному достоинству, более того к собственному существованию. Между тем на этот период ощущения гибели пришлось еще много очень высоких достижений духа, в числе прочего начало того музыковедения, благодарными наследниками которого являемся мы. Но любой отрезок прошлого поместить в мировую историю изящно и с толком нетрудно, а никакое настоящее время определить свое место в ней не способно, и потому тогда, при быстром падении духовных запросов и достижений до очень скромного уровня, как раз среди людей высокодуховных распространились ужасная неуверенность и отчаяние. Только что открыли (сo времен Ницше об этом уже повсюду догадывались), что молодость и творческая пора нашей культуры прошли, что наступили ее старость и сумерки; и этим обстоятельством, которое вдруг все почувствовали, а многие резко сформулировали, люди стали объяснять множество устрашающих знамений времени: унылую механизацию жизни, глубокий упадок нравственности, безверие народов, фальшь искусства. Зазвучала, как в одной чудесной китайской сказке, «музыка гибели», как долгогремящий органный бас, раздавалась она десятки лет, разложением входила в школы, журналы, академии, тоской и душевной болезнью в большинство художников и обличителей современности, которых еще следовало принимать всерьез, бушевала диким и дилетантским перепроизводством во всех искусствах. Были разные. способы поведения перед лицом этого вторгшегося и уже неустранимого никаким волшебством врага. Можно было молча признать горькую правду и стоически сносить ее, это делали многие из лучших. Можно было пытаться отрицать ее ложью, и литературные глашатаи доктрины о гибели культуры выставляли для этого немало уязвимых мест; кроме того, всякий, кто вступал. в борьбу с этими грозящими пророками, находил отклик и пользовался влиянием у мещанина, ибо утверждение, что культура, которой ты, казалось, еще вчера обладал и которой так гордился уже мертва, что образование, любимое мещанином, что любимое им искусство уже не настоящее образование и не настоящее искусство, это утверждение казалось ему не менее наглым и нестерпимым, чем внезапные инфляции и угрожавшие его капиталам революции. Кроме того, был еще циничный способ сопротивляться этому великому ощущению гибели: люди ходили танцевать и объявляли любые заботы о будущем допотопной глупостью, они с чувством пели в своих фельетонах о близком конце искусства, науки, языка и, с каким - то самоубийственным сладострастием констатируя в фельетонном мире, который сами же построили из бумаги, полную деморализацию духа, инфляцию понятий, делали вид, будто с циничным спокойствием или вакхическим восторгом смотрят на то, как погибают не только искусство, дух, нравственность, честность, но даже Европа и «мир» вообще. Среди людей добрых царил молчаливый и мрачный, среди дурных язвительный пессимизм, и должна была сперва произойти ликвидация отжившего, какая-то перестройка мира и морали политикой и войной, прежде чем и культура стала способна действительно посмотреть на себя со стороны и занять новое место.

Между тем в переходные десятилетия культура эта не была погружена в сон, а как раз в период своей гибели и кажущейся капитуляции по вине художников, профессоров и фельетонистов достигала в сознании отдельных людей тончайшей чуткости и острейшей способности к самоконтролю. В самом расцвете эпохи фельетона повсюду были отдельные небольшие группы, полные решимости хранить верность духу и изо всех сил оберегать в эти годы ядро доброй традиции, дисциплины, методичности и интеллектуальной добросовестности. Насколько мы можем сегодня судить об этих явлениях, процесс самоконтроля, образумления и сознательного сопротивления гибели протекал главным образом в двух областях. Совесть ученых искала прибежища в исследованиях и методах обучения истории музыки, ибо эта наука как раз тогда была на подъеме, и внутри «фельетонного» мира два ставших знаменитыми семинара разработали образцово чистую и добросовестную методику и словно сама судьба вздумала поощрить эти усилия крошечной когорты храбрецов, в самые мрачные времена произошло то дивное чудо, которое было вообще - то случайностью, но показалось божественным подтверждением: нашлись одиннадцать рукописей Иоганна Себастьяна Баха, принадлежавшие некогда его сыну Фридеману. Вторым местом сопротивления порче было Братство паломников в Страну Востока, члены которого занимались не столько воспитанием интеллекта, сколько воспитанием души, заботясь о благочестии и почтительности, отсюда наша нынешняя форма гигиены духа и Игры в бисер получила важные импульсы, особенно по части созерцания. Причастны были паломники в Страну Востока также к новому пониманию сущности нашей культуры и возможностей ее дальнейшей жизни - не столько благодаря научно - аналитическим достижениям, сколько, благодаря своей основанной на давних и тайных упражнениях, способности магического проникновения в отдаленные времена и состояния культуры. Были среди них, например, музыканты и певцы, относительно которых утверждают, что они обладали способностью исполнять музыку прежних эпох во всей ее старинной чистоте, играть, например, и петь музыку начала или середины ХVII века в точности так, словно все позднейшие моды, утончения, виртуозные изыски еще неизвестны. Во времена, когда в музыкальной жизни царила страсть к динамике и аффектации и когда за исполнением и «трактовкой» дирижера почти забывали о самой музыке, это было нечто неслыханное; есть сведения, что, когда оркестр паломников в Страну Bостока впервые публично исполнил одну сюиту догенделевской эпохи без всяких усилений и приглушений, с наивностью и чистотой другого времени и другого мира, часть слушателей осталась в полном недоумении, часть же насторожилась и подумала, что впервые в жизни слушает музыку. Один из членов Братства построил в его зале между Бремгартеном и Морбио баховский орган, совершенно такой, какой заказал бы себе Иоганн Себастьян Бах, будь у него на это средства и возможности. По правилу, действовавшему в Братстве, уже тогда строитель этого органа утаил свое имя и назвал себя 3ильберманом - в честь cвоeгo предшественника, жившего в XVІІІ веке.

Теперь мы подошли к источникам, из которых возникло наше сегодняшнее понимание культуры. Одним из важнейших была самая молодая наука, история музыки и музыкальная эстетика; затем последовавший вскоре подъем математики, сюда прибавились капля бальзама из мудрости паломников в Страну Востока и, в теснейшей связи с таким новым восприятием и толкованием музыки, этот храбрый, столь же веселый, сколь и смиренный, взгляд на проблему возраста культур. Нет нужды говорить здесь об этом много, эти вещи известны каждому. Важнейшим результатом этой новой точки зрения, вернее, этого нового включения в культурный процесс были полный отказ от создания произведении искусства, постепенное освобождение людей высокодуховных от мирских дел и что не менее важно и как венец всего этого мира - Игра в бисер.

Величайшее влияние на основы Игры оказало происшедшее уже в начале ХХ века, еще в самый расцвет эпохи фельетона, углубление музыковедения. Мы, наследники этой науки, считаем, что лучше знаем и в каком - то смысле даже лучше понимаем музыку великих творческих веков, особенно XVII и XVIII, чем знали и понимали ее все прежние эпохи (в том числе даже эпоха классической музыки). Конечно, у нас, потомков, совершенно другое отношение к классической, музыке, чем было у людей творческих эпох; наше, проникнутое духовностью и не всегда достаточно свободное от смиренной грусти, уважение к настоящей музыке есть нечто совершенно иное, чем прелестный, наивный восторг перед музыкой, свойственный тем временам, которым мы склонны завидовать как более счастливым, когда именно за этой их музыкой забываем условия и судьбы ее порождавшие. Мы уже в течение нескольких поколений видим великое наследие того периода культуры, что лежит между концом средневековья и нашим временем, не в философии и поэтическом творчестве, как то было в течение почти всего ХХ века, а в математике и музыке. С тех пор как мы по крайней мере в общем и целом отказались от творческого соревнования с этими поколениями, с тех пор как мы покончили с тем культом главенства в музыке гармонии и чисто чувственной динамики, который, начиная примерно с Бетховена и ранней романтики, царил в течение двух веков, мы думаем, что видим на свой лад - конечно, на свой нетворческий, эпигонский, но почтительный лад! - картину унаследованной нами культуры чище и правильнее. У нас нет и в помине творческого буйства того времени, нам почти непонятно, как могли музыкальные стили в XV и ХVI веках сохраняться так долго в неизменной чистоте, как вышло, что среди огромной массы написанной тогда музыки нет, кажется, вообще ничего плохого, как случилось, что еще XVIII век, век начинающегося вырождения, блеснул недолгим, но самоуверенным фейерверком стилей, мод и школ, но в том, что мы называем сегодня классической музыкой, мы, думается, поняли и взяли за образец тайну, дух, добродетель и благочестие тех поколений. Сегодня мы, например, не очень высокого или даже низкого мнения о богословии и церковной культуре XVIII века или о философии эпохи Просвещения, но в кантатах, «Страстях» и прелюдиях Баха мы видим последний взлет христианской культуры.

Впрочем, отношение к нашей культуре и музыке следует еще одному древнейшему и почтеннейшему образцу, Игра в бисер отдает ему дань глубокого уважения. В сказочном Китае древних императоров, помнится нам, музыке отводилась в государстве и при дворе ведущая роль, благосостояние музыки поистине отождествляли с благосостоянием культуры, нравственности, даже империи, и капельмейстеры должны были строго следить за сохранностью и чистотой «древних тональностей». Если музыка деградировала, то это бывало верным признаком гибели правления и государства. И поэты рассказывали страшные сказки о запретных, дьявольских и чуждых небу тональностях, например о тональности Цзин Чан и Цзин Цзэ, о «музыке гибели»: как только в императорском дворце раздались ее кощунственные звуки, потемнело небо, задрожали и рухнули стены, погибли владыка и царство. Вместо многих других слов древних авторов приведем здесь несколько выписок главы о музыке «Вёсен и осеней» Люй Бувэя.«Истоки музыки - далеко в прошлом. Она возникает из меры и имеет корнем Великое единство. Великое единство родит два полюса; два полюса родят силу темного и светлого.

Когда в мире мир, когда все вещи пребывают в покое, когда все в своих действиях следуют за своими начальниками, тогда музыка поддается завершению. Когда желания и страсти не идут неверными путями, тогда музыка поддается усовершенствованию. У совершенной музыки есть свое основание. Она возникает из равновесия. Равновесие возникает из правильного, правильное возникает из смысла мира. Поэтому говорить о музыке можно только с человеком, который познал смысл мира.Музыка покоится на соответствии между небом и землей, на согласии мрачного и светлого.Гибнущие государства и созревшие для гибели люди тоже, правда, не лишены музыки, но их музыка не радостна. Поэтому чем бурнее музыка, тем грустнее становятся люди, тем больше опасность для страны, тем ниже падает правитель. Таким жe путем пропадает и суть музыки.

Все священные правители ценили в музыке ее радостность, тираны Цая и Чжоу Син любили бурную музыку. Они считали сильные звуки прекрасными, а воздействие на большие толпы интересным. Они стремились к новым и странным звучаниям, к звукам, которых еще не слышало ни одно ухо, они старались превзойти друг друга и преступили меру и цель.Причиной гибели государства Чу было то, что там придумали волшебную музыку. Ведь такая музыка, хотя она достаточно бурная, в действительности удалилась от сути музыки. Поскольку она удалилась от сути подлинной музыки, музыка эта не радостна. Если музыка не радостна, народ ропщет, и жизни причиняется вред. Все это получается оттого, что пренебрегают сутью музыки и стремятся к бурным звучаниям. Поэтому музыка благоустроенного века спокойна и радостна, а правление ровно. Музыка неспокойного века взволнованна и яростна, а правление ошибочно. Музыка гибнущего государства сентиментальна и печальна, а его правительство в опасности».

Положения этого китайца довольно ясно указывают нам истоки и подлинный, почти забытый смысл всякой; музыки. Подобно пляске, да и любому искусству, музыка была в доисторические времена волшебством, одним из древних и законных средств магии. Коренясь в ритме (хлопанье в ладоши, топот, рубка леса, ранние стадии барабанного боя), она была мощным и испытанным средством одинаково «настроить» множество людей, дать одинаковый такт их дыханию, биению сердца и состоянию духа, вдохновить их на мольбу вечным силам, на танец, на состязание, на военный поход, на священнодействие. И эта изначальная, чистая и первобытно - могучая сущность сохранялась в музыке гораздо дольше, чем в других искусствах, достаточно вспомнить многочисленные высказывания историков и поэтов о музыке, от греков до «Новеллы» Гёте. На практике ни маршевый шаг, ни танец никогда не теряли своего значения. Но вернемся к главной теме. Сейчас мы вкратце изложили самое необходимое о начале Игры. Возникла она, по-видимому, одновременно в Германии и в Англии, причем в обеих странах как занимательное упражнение в тех узких кругах музыковедов и музыкантов, которые работали и учились в новых музыкально-теоретических семинарах. И если сравнить начальное состояние Игры с позднейшим и нынешним, то это все равно что сравнить нотную запись XVI века и ее примитивные знаки, между которыми нет еще даже тактовых черт, с партитурой XVIII, а то даже и ХIХ века, обескураживающе обильной сокращенными обозначениями динамики, темпов, фразировки и так далее, из-за чего печатание таких партитур, часто становится сложной технической проблемой.

Игра была поначалу ни чем иным, как остроумным упражнением памяти и комбинационных способностей в среде студентов и музыкантов, и играли в нее, как сказано выше, в Англии и Германии еще до того, как она была «изобретена» в Кёльнском высшем музыкальном училище, где и получила свое название, которое носит и ныне, столько поколений спустя, хотя давно уже не имеет никакого отношения к бисеру. Бисером вместо букв, цифр, нот и других графических знаков пользовался ее изобретатель, Бастиан Перро из Кальва, странноватый, но умный и общительно -человеколюбивый теоретик музыки. Перро, оставивший, кстати, статью о «Расцвете и упадке контрапункта», застал в кёльнском семинаре привычку играть в одну уже довольно сильно развитую учениками игру: они называли друг другу, пользуясь аббревиатурами своей науки, мотив или начало какого-нибудь классического сочинения, нa что партнер отвечал либо продолжением пьесы, либо, еще лучше, верхним или нижним голосом, контрастирующей противоположной темой и так далее; Это было упражнение для памяти и упражнение в импровизации, подобные упражнения (хотя и не теоретически, не с помощью формул, а практически, на клавесине, на лютне, на флейте или напевая) вполне могли проделывать когда-то усердные ученики, занимавшиеся музыкой и контрапунктом во времена Шюца, Дахельбеля и Баха. Бастиан Перро, любитель ручного труда, своими руками сделавший множество клавикордов и роялей по образцу старинных, принадлежавший, весьма вероятно, к паломникам в Страну Востока и, по преданию, умевший играть на скрипке старинным, забытым с начала XIX века способом, сильно выпуклым смычком с регулируемым натяжением голоса, - Перро соорудил себе, по примеру немудреных счетов для детей, раму с несколькими десятками проволочных стержней, на которые он нанизал бисерины разных размеров, форм и цветов. Стержни соответствовали нотным линейкам, бусины значениям нот и так далее, и таким образом он строил из бисера музыкальные цитаты или придуманные темы, изменял, транспонировал, развивал, варьировал их и сопоставлял с другими. Эта штука, хотя с технической точки зрения, и сущее баловство, понравилась ученикам, вызвала подражания и вошла в моду, в Англии тоже, в одно время музыкальные упражнения проигрывались таким примитивно-очаровательным способом. И как то часто бывает, так и в данном случае долговечное и важное установление оказалось обязано своим наименованием случайности, пустяку. То, что вышло позднее из той семинарской игры и из унизанных бусинами стержней Перро, и ныне носит ставшее популярным название «Игра в бисер».



Столетия два-три спустя Игра, кажется, перестала пользоваться такой любовью у изучающих музыку, но зато была перенята математиками, и характерной чертой истории Игры долго оставалось то, что ей всегда оказывала предпочтение, пользовалась ею и развивала та наука, которая в данное время переживала расцвет или возрождение. У математиков Игра достигла большой подвижности и способности к совершенствованию, как бы уже осознав себя самое и свои возможности, и произошло это параллельно с общим развитием тогдашнего сознания культуры, которое, преодолев великий кризис, «со скромной гордостью, - как выражается Плиний Цигнхальс, – примирилось со своей ролью принадлежать поздней культуре, состоянию, примерно соответствующему поздней античности, эллистическо-александрийской эпохе».Так говорит Цигенхальс. Мы уже заканчивая свой обзор истории Игры в бисер, констатируем: перейдя из музыкальных семинаров в математические (что совершилось во Франции и в Англии, пожалуй, еще быстрей, чем в Германии), Игра развилась настолько, что смогла выражать особыми знаками и аббревиатурами математические процессы: игроки потчевали друг друга, обоюдно развивая их, этими отвлеченными формулами, они проигрывали, демонстрировади друг другу эволюции и возможности своей науки. Математическо - астрономическая игра формул требовала большой внимательности, бдительности и сосредоточенности, среди математиков уже тогда репутация хорошего игрока стоила многого, она была равозначна репутации хорошего математика.

Анализ музыкальных значений привел к тому, что музыкальные процессы стали выражатъ физико - математическими формулами. Немного позже этим методом начала пользоваться филология, измеряя структуры языка так же, как физика - явления природы; потом это распространилось на изучение изобразительных искусств, где давно уже благодаря архитектуре существовала связь с математикой. И тогда между полученными этим путем абстрактными формулами стали открываться все новые отношения, аналогии и соответствия. Каждая наука, овладевая Игрой, создавала себе для этого условный язык формул, аббревиатур и комбинационных возможностей; среди элиты высокодуховной молодежи везде были в ходу игры с рядами формул и диалогами в формулах. Игра была не просто упражнением и не просто отдыхом, она олицетворяла гордую дисциплину ума, особенно математики играли в нее с аскетической и в то же время спортивной виртуозностью и педантичной строгостью, находя в ней наслаждение, облегчавшее им отказ от мирских удовольствии и устремлений, который тогда уже взяли за правило люди высокого духа. В полное преодоление фельетонизма и в ту вновь пробудившуюся радость от изощренных умственных упражнений, которой мы обязаны новой монашески строгой дисциплиной yмa, Игра в бисер внесла большой, вклад. Мир изменился. Духоную жизнь фельетонной эпохи можно сравнить с выродившимся растением, которое без пользы уходит в рост, а последующие поправки со срезанием этого растения до caмих корней. Молодые люди, желавшие теперь посвятить себя умственным занятиям, уже не подразумевали под этим порханье по высшим учебным заведениям, где знаменитые и болтливые, но неавторитетные профессора угощали их остатками былой образованности; учиться они должны были теперь так же упорно и даже еще упорнее и методичнее, чем некогда инженеры в политехнических институтах. Они должны были идти крутой дорогой, очищая и развивая свой интеллект математикой и аристотелевско - схоластическими упражнениями, а кроме того, учась полностью отказываться от всех благ, домогаться которых прежние поколения ученых считали нужным: от быстрых и легких заработков, от славы публичных почестей, от хвалы в газетах, от браков с дочерьми банкиров и фабрикантов, от житейской избалованности и роскоши. Писатели с большими тиражами, Нобелевскими премиями и красивыми дачами, великие медики с орденами и слугами в ливреях, университетские деятели с богатыми супругами и блестящими салонами, химики, состоящие в наблюдатедьных советах промышленных акционерных обществ, философы с целыми фабриками фельетонов, читающие увлекательные доклады в переполненых залах под аплодисменты и с преподнесением цветов, – все эти фигуры исчезли и поныне не возвращались. Встречалось, правда, и теперь немало способных молодых людей, для которых эти фигуры служили завидными образцами, но пути к почестям, богатству, славе и роскоши yжe не проходили теперь через аудитории, семинары и диссертации, низко павшие духовные поприща обанкротились в глазах мира и вновь обрели взамен покаянно - фанатическую преданность духу. Taлaнты, стремившиеся больше к приятной жизни и блеску, должны были повернуться спиной к оказавшейся не в чести духовности и обратиться к поприщам, к которым отошли благополучие и хорошие заработки.

Нас завело бы чересчур далеко если бы мы стали подробно описывать, каким образом дух после своего очищения добился признания и в государстве. Вскоре стало ясно, что духовной расхлябанности и бессовестности нескольких поколений оказалось достаточно, чтобы причинить вполне ощутимый вред и практической, жизни, что на всех более или менее высоких поприщах, в том числе и технических, умение и ответственность встречаются все реже и реже, и поэтому попечение о духовной жизни, народа и государства, в первую очередь все школьное дело, было постепенно монополизировано людьми высокодуховными; да и сегодня еще почти во всех странах Европы, школа, если она не осталась под контролем Римской церкви, находится в руках тех анонимных орденов, которые формируются из высокодуховной элиты. Как ни неприятны порой общественному мнению строгость и, так сказать, надменность этой касты, как ни бунтовали против нее отдельные лица, руководство eе еще не noшатнулось, оно защищено и держится не только своей безупречностью, своим отказом от всяких преимуществ и благ, кроме духовных,\ защищает его и давно уже ставшее всеобщим знание или смутное чувство, что эта строгая школа необходима для дальнейшего существования цивилизации. Люди знают или смутно чувствуют: если мышление утратит чистоту и бдительность, а почтение к духу потеряет силу, то вскоре перестанут двигаться корабли и автомобили, не будет уже ни малейшего авторитета ни у счетной линейки инженера, ни у математики банка и биржи, и наступит хаос. Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем пробило себе дорогу понимание того факта, что и внешняя сторона цивилизации, что и техника, промышленность, торговля и так далее тоже нуждаются в общей основe интеллектуальной нравственности и честности.

Чего, однако, еще не хватало Игре в то время, так это универсальности, способности подняться над специальностями. Aстрономы, эллинисты, латинисты, схоласты, музыковеды играли по остроумным правилам в свои игры, но для каждой специальности, для каждой дисцнплины и ее ответвлений у Игры был свой особый язык, свой особый мир правил. Прошло полвека прежде чем был сделан первый шаг для преодоления этих гpаниц. Причина такой медленности была, несомненно, скорее нравственная, чем формальная и техническая: средства для преодоления границ уже нашлись бы, но со строгой моралью этой новой духовности была связана пуританская боязнь «ерунды», смешения дисциплин и категорий, глубокая и вполне правомерная боязнь впасть снова в грех баловства и фельетона.

К осознанию ее возможностей и тем самым к способности развиваться универсально Игру в бисер чуть ли не сразу подвел совершенно самостоятельно один человек, и этим прогрессом Игра была обязана опять таки связи с музыкой. Один щвейцарский музыковед, к тому же страстный любитель математики, дал Игре новый поворот и тем самым возможность высочайшего расцвета. Подлинное имя этого великого человека уже не поддается установлению, его время уже не знало в сфере духа культа отдельных лиц, в истории же он известен как Lusor (а также Joculat Qr) Basiliensis. Хотя его изобретение, как всякое изобретение, и было, безусловно, личной его заслугой и благодатью, вызвано оно было отнюдь не только какой-то личной потребностью и целью, а некой более мощной движущей силой. В его время люди духа повсюду испытывали страстное желание найти возможность выразить новые ходы своих мыслей, тосковали о философии, о синтезе, прежнее счастье чистой замкнутости в своей дисциплине казалось уже недостаточным, то там, то здесь кто нибудь из ученых прорывался за барьеры специальной науки и пытался пробиться к всеобщности, мечтали о новой азбуке, о новом языке знаков, который мог бы зафиксировать и передать новый духовный опыт, особенно ярко свидетельствует об этом сочинение одного парижского ученого тех лет, озаглавленное «Китайский призыв». Автор его, как Дон Кихот вызывавший насмешки, впрочем, в своей области, китайской филологии, маститый ученый, разбирает, какие опасности грозят науке и духовной культуре при всей их добросовестности, если они откажутся от создания международного языка знаков, который, подобно китайской грамоте, позволил бы понятным для всех ученых мира способом графически выразить сложнейшие вещи без отрешения от личной изобретательности и фантазии. И важнейший шаг к исполнению этого требования сделал Joculator Basiliensis. Он открыл для Игры в бисер принципы нового языка, языка знаков и формул, где математике и музыке принадлежали равные доли и где можно было, связав астрономические и музыкальные формулы, привести математику и музыку как бы к общему знаменателю. Хотя развитие на том отнюдь не кончилось, основу всему, что произошло в истории нашей драгоценной Игры позднее, этот неизвестный из Базеля тогда положил.

Игра в бисер, когда - то профессиональная забава то математиков, то филологов, то музыкантов, очаровывала теперь все больше и больше подлинных людей духа. Ею занялись многие старые академии, ложи и особенно древнейшее Братство паломников в Страну Bостока. Некоторые католические ордена тоже почуяли тут духовную свежесть и пришли от нее в восторг, особенно в некоторых бенедиктинских обителях Игре уделяли такое внимание, что уже тогда встал со всей остротой, всплывавшей порой и впоследствии вопрос: следует ли церкви и курии терпеть, поддерживать или запретить эту игру.После подвига базельца Игра быстро сделалась тем, чем она является и сегодня - воплощением духовности и артистизма, утонченным культом, uuio mystica всех разрозненных звеньев universitas litterarum. В нашей жизни она взяла на себя роль отчасти искусства, отчасти спекулятивной философии, и во времена, например, Плиния Цигенхальса ее нередко определяли термином, идущим еще от литературы фельетонной эпохи, когда он обозначал вожделенную цель предчувствовавшего кое - что духа, – термином «магический театр».

Если техника, если объем материала Игры выросли с ее начальных пор бесконечно и если в части интеллекуальных требований к игрокам она стала высоким искусством и наукой, то все же во времена базельца ей еще не хватало чего-то существенного. Дотоле каждая ее партия была последовательным соединением, группировкой и противопоставлением концентрированных идей из многих умственных и эстетических сфер, быстрым воспоминанием о вневременных ценностях и формах, виртуозным коротким полетом по царствам духа. Лишь знaчительно позднее в Игру постепенно вошло понятие созерцация, взятое из духовного багажа педагогики, но главным образом из кpyra привычек и обычаев паломников в Страну Востока. Обнаружился тот нeдoстаток, что фокусники от мнемоники, лишенные каких бы то ни было других достоинств, могут виртуозно разыгрывать виртуозные и блестящиеие партии, ошарашивая партнеров быстрой сменой бесчисленных идей. Постепенно на эту виртуозность наложили строгий запрет, и созерцание стало очень важной составной частью Игры, даже главным для зрителей и слушателей каждой партии. Это был поворот к религиозности. Задача заключалась уже не только в том, чтобы быстро, внимательно, с хорошей тренировкой памяти следовать умом за чередами идей и всей духовной мозаикой партии, возникло требование более глубокой и душевной самоотдачи. После каждоrо знака, оглашенного руководителем Игры, проходило тихое, строгое размышление об этом знаке, о его содержании, происхождении, смысле, что заставляло каждого партнера ярко и живо представить себе значение этого знака. Технику и опыт созерцания все члены Ордена и игровых общин приносили из элитных школ, где искусству созерцания и медитации отдавалось очень много сил. Это предотвратило вырождение иероглифов Игры в простые буквы.

Дотоле, кстати сказать, Игра в бисер, несмотря на ее популярность среди ученых, оставалась делом сугубо частным. Играть в нее можно было одному, вдвоем, большой компаиией, и особенно остроумыe, хорошо построенные и удачные партии, случалось, записывались, становились известны, вызывали восторги или критиковались в разных городах и краях. Но только теперь Игра стала медленно приобретать новое назначение, став общественным праздником. Честная игра никому не заказана и сегодня, и усердствует в ней особенно молодежь. Но сегодня при словах «Игра в бисер» каждый, пожалуй, подумает прежде всего о торжественных, публичных играх. Они проходят под руководством небольшого числа превосходных мастеров, возглавляемых в каждой стране так называемым Ludi magister, мастером Игры, при благоговейной сосредоточенности приглашенных и напряженном внимании слушателей со всех концов мира; иные из этих игр длятся по нескольку дней или недель, и в течение торжеств такой игры всe ее участники и слушатели живут по строгим инструкциям, определяющим даже продолжительность сна, воздержанной и самоотверженной жизнью абсолютного отрешения от мира, похожей на строго регламентированную, аскетическую жизнь, какую вели участники радений святого Игнатия.

К этому мало что можно прибавить. При чередующемся главенстве то одной, то другой науки или искусства Игра Игр превратилась в некий универсальный язык, дававший возможность игрокам выражать и соотносить разные значения в осмысленных знаках. Во все времена Игра находилась в тесной связи с музыкой и протекала обычно по музыкальным или математическим правилам. Одна, две, три темы устанавливались, исполнялись, варьировались, претерпевая совершенно такую же судь6у как тема фуги или части концерта. Партия, например, могла исходить из той или иной астрономической конфигурации, или из темы какой-нибудь фуги Баха, или из какого-нибудь положения Лейбница или упанишад и, отправляясь от этой темы можно было, в зависимости от намерений и способностей игрока, либо продолжать и развивать предложенную основную идею, либо, обогащать ее выражение перекличкой с идеями, ей родственными. Если, например, новичок был способен провести с помощью знаков Игры параллель между классической музыкой и формулой какого-нибудь закона природы, то знаток и мастер Игры свободно уходил от начальной темы в бескрайние комбинации. Долгое время определенная школа игроков особенно любила сопоставлять, вести навстречу друг другу и наконец гармонически сводить вместе две враждебные темы или идеи, такие, например, как закон и свобода, индивидуум и коллектив, причем большое значение придавалось тому, чтобы провести обе темы или тезы совершенно равноценно и беспристрастно, как можно чище приводя к синтезу тезис и антитезис. Вообще партии с негативным или скептическим, дисгармоническим окончанием были, за некоторыми гениальными и исключениями, непопулярны и, временами даже запрещены, и это было глубоко связано со смыслом, который приобрела для игроков, в своем апогее, Игра. Она означала изысканную символическую форму поисков совершенного, возвышенную алхимию, приближение к внутренне единому над всеми его ипостасями духу, а значит к Богу. Подобно тому, как религиозные мыслители прежних времен представляли себе, жизнь тварей живых дорогой к Богу и только в Божественном единстве усматривали полную завершенность многообразного мира явлений, примерно также фиrуры и формулы Игры, строившиеся, музицировавшие и философствовавшие на всемирном, питаемом всеми искусствами и науками языке, устремлялись, играя, к совершенству, к чистому бытию, к сбывшейся целиком действительности. «Реализовать» было у игроков любимым словом, и на свою деятельность они смотрели как на путь от становления к бытию, от возможного к реальному. Да позволят нам здесь еще раз напомнить вышеприведенные положения Николая Кузанского.



Кстати сказать, выражения из области христианского богословия, если они были классически сформулированы и. казались поэтqму всеобщим культурным достоянием, тоже, конечно, вошли в систему условных знаков Игры, и какое-нибудь, например, из главных понятий веры, какое-нибудь место из Библии, какую-нибудь цитату из сочинения отца церкви или из латинского литургического текста можно было так же легко и точно выразить и включить в партию, как какую-нибудь аксиому геометрии или мелодию Моцарта. Не будет; пожалуй, преувеличением, если мы осмелимся сказать, что для узкого круга настоящих игроков Игра была почти равнозначна богослужению, хотя от какой бы то ни было собственной теологии она воздерживалась.В борьбе за то, чтобы уцелеть в окружении недуховных сил, и игроки, и римская церковь слишком зависели друг от друrа, чтобы допустить распрю между собой, хотя поводов для нее нашлось бы немало, ибо интеллектуальная честность и искреннее стремление обеих сторон к острой, однозначной формулировке подбивали их на разрыв. До него, однако, дело не доходило. Рим довольствовался то более благожелательным, то более отрицательным отношением к Игре, тем более что и в монашеских братствах, и в высших слоях духовенства высокоодаренные люди часто принадлежали к числу игроков. Да и caмa Игра, с тех пор как появились публичные игры и Ludi mjlgister, находилась под защитой Ордена и Педагогического ведомства, всегда предельно вежливых и рыцарски предупредительных в отношениях с Римом; папа Пий ХУ, еще в бытность кардиналом хороший и усердный игрок, став папой, не только, подобно своим предшественникам, навсегда простился с игрой, но и попытался привлечь ее к суду, католикам вот - вот должны были запретить Игру. Но папа умер, прежде чем дело дошло до того, и широкоизвестная биография этого недюжинного человека отобразила его отношение к Игре глубокой страстью, одолеть которую он, как папа, мог только враждой.

Официальный статус Игра, которой прежде свободно занимались отдельные лица и товарищества, хотя она давно уже пользоваласъ дружеской поддержкой Педагогического ведомства, получила сначала во Франции и Англии, другие страны отстали ненадолго. В каждой стране были учреждены комиссии по Игре, высший руководитель со званием Ludi magister и официальные игры, проводивщиеся под личным руководством магистра, превратились в интеллектуальные празднества. Магистр, как все высшие деятели на поприще духа, оставался, конечно, анонимом; кроме нескольких близких людей, никто не знал его настоящего имени, только к услугам официальных больших Игр, за которые отвечал Ludi magister, были такие официальные и международные cpедствa информации, как радио и тому подобные. Кроме руководства публичными Играми, в обязанности магистра входило поддерживать игроков и их школы, но прежде всего магистры должны были строжайше следить за дальнейшим развитием Игры. Только всемирная, представлявшая все страны, комиссия могла ввести в Игру (сегодня это уже редкость) какие-то новые знаки и формулы, сделать то или иное дополнение к правилам, признать желательным или ненужным подключение новых областей. Если смотреть на Игру как на некий всемирный язык людей духа, то комиссии стран под руководством магистров образуют, в своей совокупности академию, которая следит за составом, развитием, чистотой этого языка. В каждой стране в распоряжении комиссии находиться архив Игры, то есть свод всех до сих пор проверенных и допущенных знаков и ключей, число которых давно уже значительно больше числа знаков древнекитайского письма. Вообще - то дoстаточной для игрока подготовкой считается выпускной экзамен высшей ученой школы, особенно элитной, но негласно, как и раньше, предполагается незаурядное знание одной из ведущих наук или музыки. Cтать когда - нибудь членом комиссии по Игре, а то и Ludi magister было мечтой каждого пятнадцатилетнего ученика элитной школы. Но уже среди докторантов честолюбивое желание активно служить Игре и ее развитию всерьез сохраняла лишь крошечная часть. Зато все эти любители Игры прилежно упражнялись в теории и медитации и во время больших игр составляли тот центральный круг участников, который придает публичным играм торжественный характер и предохраняет их от вырождения в чисто показной акт. Для этих настоящих игроков и любителей Ludi magitеr - князь, первосвященник, почти божество.Но для каждого самостоятельного игрока, а для Mагистра подавно, Игра в бисер - это прежде всего музицирование в том же примерно смысле, что у Иозефа Кнехта, в одном его замечании о сущности классической музыки. «Мы считаем классическую музыку экстрактом и воплощением нашей культуры, потому что она самый ясный, самый характерный, самьй выразительныи ее жест. В этой Музыке мы владеем наследием античности и христианства, духом веселого и храброго благочестия, непревзойденной рыцарской нравственностью. Ведь, в конце концов, нравственность - это всякий классический жест культуры, это сжатый в жест образец человеческого поведения. В XVI-XVIII веках было создано много всяческой музыки, стили и выразительные cpeдства были caмыe разные, но дух, вернее, нравственность везде oднa и та же. Манера держать себя, выраженнем которой является классическая музыка, всегда одна и та жe, она всегда основана на одном и том же xapaктepе понимания жизни и строится к одному и тому же характеру превосходства над случайностью. Жест классической музыки означает знание трагичности человечества, согласие с человеческой долей, храбрость веселья! Грация ли генделевского или купереновского менуэта, возвышенная ли до ласкового жеста чувственность, как у многих итальянцев или у Моцарта или тихая, спокойная готовность умереть, как у Баха, всегда в этом есть какое-то «наперекор», какое - то презрение к смерти, какая - то рыцарственность, какой - то отзвук сверхчеловеческого смеха, бессмертной веселости. Пусть же звучит он и в нашей Игре в бисер, да и во всей нашей жизни, во всем, что мы делаем и испытываем.
ГЕРМАН ГЕССЕ. ИГРА В БИСЕР. Москва. Издательство “Правда” 1992. С.22-49.

Сочинения,

оставшиеся от Йозефа Киехта
Стихи школьных и студенческих лет
Игра в бисер.

И музыке вселенной внемля стройной,

И мастерам времен благословенных,

На праздник мы зовем, на пир достойный,

Титанов мысли вдохновенных.
Волшебных рук мы отдаемся тайне,

Где все, что в жизни существует врозь,

Все, что бушует и бурлит бескрайне,

В простые символы слилось.


Они звенят, как звезды, чистым звоном,

И путь один их слугам посвященным-

Путь к средоточью всех орбит.

Уступка
Для них, наивных, непоколебимых,

Сомненя наши - просто вздор и бред.

Мир-плоскость, нам твердят они, и нет

Ни грана правды в сказках о глубинах.


Будь кроме двух, знакомых все м извечно,

Какие-то другие измеренья.

Никто, твердят, не смог бы жить беспечно.

Никто б не смог дышать без опасенья.


Не лучше ль нам согласия добиться

И третьим измереньем поступиться ?


Ведь в самом деле, если верить свято,

Что вглубь глядеть опвасностью чревато,

Трех измерений будет многовато.

БУКВЫ
Берем перо, легко наносим знаки

На белый лист уверенной рукой.

Они ясны.Понять их может всякий,

Есть сумма правил для игры такой.

Но если бы дикарь иль марсианин

Вперился взгядом в наши письмена,

Ему б узор их чуден был и странен,

Неведомая, дивная страна,

Чужой, волшебный мир ему б открылись,

И перед ним не А, не Б теперь,

А ноги б, руки, лапы копошились,

Шел человек, за зверем гнался б зверь,

Пришелец, содрогаясь и смеясь,

Как след в снегу, читал бы эту вязь.

Он тоже копошился, шел бы, гнался,

Испытывал бы счастье и страданья

И, глядя на узор наш, удивляся

Многоразличным ликам мирозданья.

Ведь целый мир предстал бы уменьшенным

В узоре букв пред взором пораженным.

Вселенная через решетку строк

Открылась бы ему у жимках заков



НО ВТАЙНЕ МЫ МЕЧТАЕМ...
Мы жизнью духа нежною живем,

Эльфической отдав себя мечте,

Пожеортвовав прекрасной пустоте

Сегодняшним быстротекущим днем.


Паренья мыслей безмятежен вид,

Игра тонка, чиста и высока.

Но в глубине души у нас тоска

По крови, ночи, дикости горит.


Игра нам в радость.Нас не гонит плеть.

В пустыне духа не бывает гроз.

Но втайне мы мечтаем жить всерьез,

Зачать, родить, страдать и умереть.



ЧИТАЯ ОДНОГО СТАРОГО ФИЛОСОФА
То,что вчера лишь, прелести полно,

Будило ум и душу волновало,

Вдруг оказалось смысла лишено,

Померкло, потускнело и увяло.


Диезы и ключи сотрите с нот,

Центр тяжести сместите в в стройной башне-

И сразу вся гармония уйдет,

Нескладным срвазу станет день вчерашний.


Так угасает,что б сойти на нет

В морщинах жалких на пороге тлена,

Любимого лица прекрасный свет,

Годами нам светивший неизменно.


Так вдруг в тоску, задолго до накала,

Восторг наш вырождается легко,

Как будто что-то нам шептало,

Что все сгниет и смерть недалеко.


Но над юдолью мерзости и смрада

Дух светоч свой опять возносит страстно.

И борется с всесилием распада.

И смерти избегает ежечасно.




ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ “Summa contra qentiles”
Когда мнится,жизнь была полнее,

Мир слаженнее, головы яснее

Еще наука с мудростью дружила,

И веселее жить на свете было

Всем тем, кем восхищаемся, читая

Плантона и писателей Китая.

Когда бывало, в “Суммы” Аквината,

Как в дивный храм, где мерой все заклято,

Входили мы, нас ослеплял лучистый

блеск истины, высокой, зрелой, чистой:

Там дух природой косной правил строго,

Там человек шел к Богу волей Бога,

Там в красоте закона и порядка

Все закруглялось, все сходилось гладко.

А мы-то, племя позднее, мы ныне

обречены всю жизнь блуждать в пустыне,

Тоска, борьба, ирония, сомненья-

Проклятье нынешнего поколенья.


Но наши внуки, наших внуков дети

И нас еше в другом увидят свете,

И мы еще за мудрецов блаженных

У них сойдем, когда от нас, от бренных,

От наших бед, от суеты несчастной

Останется один лишь миф прекрасный.

И тот из нас, кто менее других

В себе уверен, кто всегда готов

К сомненьям горьким, в сонм полубогов

Когда – нибудь войдет у молодых.

И робким, неуверенным, смятенным

Завидовать, быть может, как блаженным

Потомки наши станут, полагая,

Что в наше время жизнь была другая,

Счастливая, без мук, без маеты.

Ведь вечный дух, что духу всех времен

Как брат родной, живет и в нас, и он

Переживет наш век-не я, не ты.


СТУПЕНИ
Цветок сникает, юность быстротечна,

И на веку людском скупень любая,

Любая мудрость временна, конечена,

Любому благу срок отмечен точно.

Так пусть же, зову жизни отвечая,

Душа легко и весело простится

С тем, с чем связать себя посмела прочно,

Пускай не сохнет в косности монашьей!

В любом начале волшебство таится,

Оно нам в помощь, в нем защита наша

Пристанищ не искать, не приживаться,

Ступентька за ступенькой, без печали,

Шагать вперед, идти от дали к дали,

Все шире быть, все выше подниматься!

Засасывает круг привычек милых,

Уют покоя полон искушенья.

Но только тот, кто с места сняться в силах,

Спасет свой дух живой от разложенья

И даже возле входа гробового

Жизнь вновь,глядишь, нам кликнет клич призывный,

И путь опять начнется непрерывный...

Простись же сердце, и окрепни снова.


СОН
Гостя в горах, в стенах монастыря,

В библиотеку в час вечерни ранней

Забрел я как-то. Багрецом заря,

Высвечивая тысячи названий,

На корешках пергаментых горела.

И я, придя в восторг, оцепенело

Взял том какой-то и поднес к глазам:

“Шаг к квадратуре круга” Ну и ну!

Подумал я. Прочту-ка! Но взляну

Сперва на этот, в коже, с золотым

Тисненьеим том и с титулом таким:

“Как от другого древа съел Адам”.

Какого же? Конечно жизни. Ясно,

Адам бессмертен. Значит не напрасно

Сюда пришел я! И еще заметил

Я фолиант. Он ярок был и светел,

С цветным обрезом толстым, многолистным

И пестрым заголовком рукописным:

“Всех звуков и цветов соотношеннья,

А также способы переложенья

Любых оттенков цвета в ноты, звуки”.

О,как хотелось мне азы науки,

Такой постичь !И я почти уж верил,

Прекрасные тома перебирая,

Что предо мной библиотека рая.

На все вопросы, что меня смущали,

Что мозг мой, возникая, иссушали,

Здесь был ответ. Без жертв и без потерь

Здесь давний голод утолить я мог.

Здесь каждый титул, каждый корешок

Сулил победу над духовной жаждой.

Ведь каждый к знаньям отворял мне дверь

И обещал плоды такие каждый,

каких и мастер редко достигает.

А учениек достичь и не мечтает.

Здесь, в этом зале, был нетленный, вечный

Смысл всех наук и песен заключен,

Творений духа свод и лексикон,

Настой густейший мудрости конечной.

Здесь ,в переплетах, предо мной лежали

Ключи ко всем вопросам вековым,

К загадкам, тайнам, чудесам любым,

И все ключи тому принадлежали,

Кто призван был увдеть их теперь.

И положил я на пюпитр для чтенья

Одну из книг от нетерпенья,

И без труда священных знаков строй

Вдруг разобрал. Так с незнакомым делом

Во сне шутя, справляешься порой.

И вот уже летел я к тем пределам,

К тем сферам звездным, где в единый круг

Сходились все, что виделось, мечталось,

Мерещилось в пророчествах наук

Тысячелетьям. И сойдясь, сцеплялось,

Чтоб вновь затем другими откровеньями

Весь этот круг открывшийся пророс,

Чтоб вновь и вновь за старыми решеньями

Неразрешенный ввысь взлетел вопрос.

И вот, листая этот том почтенный,

Путь человечества прошел я вмиг

И в смысл его теорий сокровеннный

Старейших и новейших в раз проник.

Я видел: иероглифы сплетались,

Крутились в хороводе и кадрили,

Все новые и новые творили

Фигуры, сочетанья и значення

По ходу своего коловращенья.

И наконей глаза мои устали,

И, оторвав их от слепящих строк,

Увидел я, что я не одинок:

Старик какой-то ръяно в этом зале

Трудился, архиварий, может быть.

У полок он усердно делал что-то,

И захотелось мне определить,

В чем состояла странная работа

Его увядших рук. За томом том,

Увидел я, он извлекал, потом

По корешку знакомился с названьем,

Затем к губам своим бескровным ловко

Том подносил и, старческим дыханьем

Отогревая буквы заголовка-

А заголовки окрыляли ум!-

Стирал названье и писал другое,

Совсем другое собственной рукою,

Потом опять брал книгу наобум,

Стирал названье и писал другое!



Герман Гессе. Игра в бисер. Издательство “Правда”.1992.-С.386-396.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница