Генезис конспирации



Скачать 257.36 Kb.
Дата25.04.2016
Размер257.36 Kb.
Тюгашев Е. А.

к. филос. наук, доцент

ГЕНЕЗИС КОНСПИРАЦИИ

Оперативная деятельность по своему характеру является деятельностью конспиративной, скрываемой от объекта воздействия. Конспирация есть принцип, закон и мера оперативной деятельности, так как расконспирация не позволяет решить поставленные задачи. Значение понятия конспирации для оперативной теории настолько велико, что понятие конспиративного конфликтного взаимодействия рассматривается иногда как исходную абстракцию специальной теории оперативной деятельности.

Состояние разработки проблемы конспирации прежде всего характеризуется структурно-функциональным представлением конспиративной деятельности как системы конспиративных отношений, в которых возникают конспиративные сообщества – замкнутые общности людей, связанные конспиративным сотрудничеством.

Недостаточная изученность происхождения конспирации, что приводит к определенным противоречиям в отечественной литературе. С одной стороны, следуя Ф. Энгельсу, утверждают, что внутри родовой общины тайны не было. С другой стороны, говорят о конспирации как методе политической борьбы эксплуататорских классов, стремящихся в эпоху разложения первобытного общества к образованию государства. Следовательно, конспирация существует до государства. Неясно, зачем эксплуататорскому классу прибегать к конспирации, если он и так господствует.

Вторым направлением исследований конспирации является со времен народовольцев и революционного подполья разработка системы конкретных мер – в работе с агентурным аппаратом, по сокрытию и маскировке оперативной деятельности. Здесь серьезной проблемой является соотнесение системы мер со структурой оперативного процесса. При систематическом описании общий принцип конспирации требует конкретизации применительно к специфике отдельных форм и стадий оперативной деятельности.

Задача разработки системы мер по обеспечению конспирации в оперативном процессе далека от решения. Предложена лишь некоторая группировка этих мер. Содержание оперативной деятельности, ее виды и формы представлены в настоящее время, во-первых, несистемно, и, во-вторых, как правило, безотносительно к существенным различениям в специфике конспирации.

Таким образом, в исследовании конспирации не решены следующие проблемы: 1) генезис конспирации, особенно ее существование в первобытном обществе; 2) разработка системы мер по обеспечению конспирации на основе системного анализа оперативной деятельности.

Указанные проблемы взаимосвязаны. Единство системы – в ее генезисе. В процессе развития возникают и специфические для системы элементы. Генезис системы снимается в ее структуре. Поэтому теоретическое воспроизведение структуры опирается на реконструкцию формирования и развития системы. В рамках системно-генетического подхода анализ происхождения конспирации является началом ее системного описания.

Итак, что же такое конспирация? В.И. Ленин отмечал, что французское слово “конспирация” равносильно русскому “заговор”1. На это же значение термина указывал его политический оппонент И.А. Ильин: “Слово “конспирация” означает заговор. Искусство конспирации состоит в умении проводить заговоры “тайно” и доводить их до успешного конца”2. А. Дугин считает, что аксиомой конспирологии является идея существования тайного общества, члены которого стремятся путем заговора создать новый миропорядок3.

Что же такое заговор и можно ли рассматривать конспиративную деятельность как “искусство заговора”? В контрразведывательной науке заговор определяется как форма подрывной деятельности, состоящая в конспиративном подборе, организации и использовании враждебных элементов с целью захвата власти. Заговоры характеризуются сложной конфигурацией вовлекаемых сил, многочисленностью решаемых задач, значительным разнообразием объектов подрывного воздействия, широким арсеналом применяемых методов, длительностью подготовки.

Разумеется, что не любой заговор с целью захвата власти достигает масштаба государственного переворота. Заговором считают и единодушный сговор, устную или письменную договоренность. Для констатации наличия заговора достаточно показаний, создающих соответствующее впечатление.

Теория заговора дает основания поставить вопрос о субординации форм разведывательно-подрывной деятельности в ее развитии от простого к сложному. Если соотнести различные формы разведывательно-подрывной деятельности по масштабу, то заговор с целью захвата власти является наиболее крупной и сложной формой, по отношению к которой остальные формы носят частный или опосредствующий характер. Деятельность, влекущая подрыв конституционного строя, суверенитета и территориальной целостности государства, по сути, есть непрерывно осуществляемый заговор. Отсюда следует, что заговор – не просто одна из многих форм разведывательно-подрывной деятельности , а всеобщая ее форма.

Поэтому любая форма разведывательно-подрывной деятельности может интерпретироваться как заговор. Так Р.И. Абель обвинялся в: 1) заговоре с целью передачи Советской России атомной и военной информации; 2) заговоре с целью сбора такой информации... Террористы, разыскиваемые ФБР, обвиняются в заговорах с целью убийства американских граждан, с целью уничтожения собственности министерства национальной безопасности, с целью организации взрыва. Стандартная формула обвинения – “conspiracy to do smth” – отображает “conspiracy” (заговор, тайный сговор) как атрибутивное свойство различных форм подрывной деятельности.

В генетически первичной форме заговор должен совпадать с непосредственным подрывом. Действительно, в архаической форме заговор есть заклинание, словесная формула, которая, сопровождая вредоносный (или благотворный) обряд, постепенно становилась его главной частью и даже вытесняла само действие. Примером такой целостности является формула “слово и дело государево”. В “непригожих словах” усматривали злой умысел на государево здоровье. Особая злостность такого умысла выражалась термином “невместимое слово” – чего не только сказать, но и помыслить нельзя.

Формы вредоносных действий многообразны. По определению В.Я. Проппа, вредительство – это всякое действие (а также его попытка или угроза) со стороны вредителя, состоящее в хищении, выманивании, изгнании, насильственном изъятии или повреждении, порче и разорении, подмене, исчезновении, задержании (заточении), истязании, объявлении и ведении войны1. К вредительской подрывной деятельности также относили неправильное планирование и проектирование, неправильную организацию различных видов деятельности, торможение разработки актуальных научных проблем, создание неправильных, ложных теорий, нарушение законных прав и интересов граждан и др.

Вредительство настолько элементарно, что его эквивалентом часто выступают осознаваемые изнутри или создаваемые извне беды (нехватки, недостачи), инициирующие поиски, аналогичные поиску при вредительстве. Так, ощущение боли для больного означало, что кто-то на него напал: болезнь и смерть насланы коварным тайным врагом из соседней деревни. Подозрение обычно падало не на конкретное лицо, а вообще на враждебную группу. После погребения жертвы вредительства и проведения магического расследования выступает отряд, который идет ночью, украдкой, за 50–100 миль, в местность, населенную племенами, имена которых могут быть даже неизвестны. Найдя группу, принадлежащую к такому племени, они прячутся и подползают ночью к стойбищу, убивают спящих2. Все чужестранцы находятся в заговоре, чтобы отнять их жизнь путем колдовства.

Считается, что порчу и ущерб способно причинять простое прикосновение (или присутствие) чужого. Безопасность традиционно соотносится с чистотой, невредимостью, неприкосновенностью, неподверженностью порче и неуязвимостью3. Поэтому в охранительной деятельности пытались не только очиститься от скверны, найти и устранить вредителя, ликвидировать начальную беду или недостачу, но и стремились обеспечить священность, т. е. неприкосновенность, невредимость и целостность личности и государства, нерушимость их границ.

Граница отделяет чистое, упорядоченное пространство жизни от нечистого, хаотичного и чужого антимира смерти. Проникновение чужого, соприкосновение с ним смертельно опасно, вносит беспорядок в установившуюся жизнь. Поэтому общество ограничивает себя, устанавливает табу на различные объекты окружающей среды и формы поведения. Отклонение от норм обычного поведения навлекало подозрения. Даже своеобразие было опасным. Отклонение могло рассматриваться как признак осквернения и предвестник проникновения враждебных сил. Поэтому лица с отклоняющимся поведением – так называемые “отщепенцы”, – уязвимые лично и создающие тем самым угрозу целостности общества, всегда были объектами оперативного внимания.

Наибольшим отклонением от нормального облика человека была его смерть. При жизни никогда не исчезали полностью сомнения, не действует ли под личиной человека враг. Об этом мог не знать даже сам человек. Истину устанавливал только похоронный процесс.

“Истинным” обликом человека была его личность (persona) – посмертное изображение (маска). Посмертная маска воплощает его предка. Архаический коллектив участвовал в изготовлении и разбивании облика предка, отождествляя себя с покойным.

По отношению к внешнему миру архаический коллектив выступал как целое, как “облик”. Враждебные действия по отношению к коллективной личности (или по отношению к старшему, олицетворявшему целое) понимались как покушение на часть тела (облик старшего) и осознавались в понятиях увечья, боли. Поэтому в основе представления о безопасности общества как коллективной личности лежало представление о безопасности личности.

Умирая, человек становился личностью чрезвычайно опасной для общества. Поэтому маски содержались в секретных помещениях. Несанкционированный контакт с маской был смертельно опасен, осквернял человека, что служило основанием для его устранения. Наиболее опасной маска была для своих, и от них она главным образом засекречивалась. Безопасность личности (т. е. маски предка) обеспечивалась, во-первых, устранением ее опасности для окружающих, и, во-вторых, устранением опасностей по отношению к ней со стороны.

Личность-маска предка использовалась при осуществлении “юрисдикции под маской”. Маски обязательно надевают при розыске и осуждении преступников, при уплате вором компенсации, при благословении полей и выражении благодарности за урожай, при обращении к предкам с просьбой спасти народ во время войны. Всякий приговор выносится от имени предков, установивших первые законы.

Нарушение запретов, как говорилось выше, могло рассматриваться как признак осквернения и предвестник проникновения врага. Следующие стадии рассматривались как предшествующие наступлению возможного вреда: 1) предстоящая отлучка старших и временная безнадзорность младших; 2) установление старшими запрета (границы поведения) на время отлучки; 3) нарушение запрета (границы поведения) объектом защиты; 4) разведка со стороны потревоженного вредителя, выведывание и выспрашивание; 5) выдача сведений жертвой; 6) попытка обмана (путем уговоров, принятия чужого облика, подстраивания подвоха и применения спецсредств); 7) пособничество, невольная помощь врагу поддавшейся обману жертвы, которая пассивно реагирует на угрозу применения спецсредств, принимает обманные предложения, вынужденно заключает обманный договор (затруднительное положение создается противником)1.

Указанная последовательность действий составляет оперативный процесс. Обеспечение безопасности начинается с установления ограничений на поведение. Отклоняющееся поведение стимулирует происки противника. Он вступает в отношения мнимого конспиративного сотрудничества с беспечными лицами, склоняя их к изменению установленного строя, т. е. к измене.

Наиболее древними запретами были половые табу. Жены брались из отдаленных, прежде враждебных родоплеменных групп. Пока женщина была молода, общество видело в ней источник смертельной опасности, угрозу для здоровья мужчин, для плодородия полей и скота. Ритуальная изоляция женщин доходила до того, что супруги, проживавшие раздельно в мужских и женских общинных домах, могли встречаться только тайно.

Поскольку дети принадлежали к роду матери, т. е. к чужой родоплеменной группе, то для включения в отцовский или материнский род в качестве полноправных членов они должны были пройти особую процедуру перерождения – инициацию.

Латинское слово “конспирация” буквально означает единодушие, и это единодушие создавалось в инициации порождением от духа первопредка племени. Важнейшей задачей инициации было искоренение у мальчиков женских черт характера. Во время инициации реализовывался комплекс конспиративных мер, а на базе инициационной группы возникали тайные мужские (а также женские) союзы1.

Главная функция тайных мужских союзов – это священный террор против женщин. “Свою историческую роль – борьбу с материнско-родовым строем и укрепление власти экономически сильных элементов общины – тайные союзы выполняют путем применения террористических средств, запугивая население и подавляя силой всякие попытки протеста. Это – одна из зародышевых форм примитивной государственной власти”, – писал С.А. Токарев2. В ответ на террор мужских союзов женщины организовывали собственные тайные союзы, которые, правда, были менее распространены.

Тайные общества возникли из необходимости установления правил поведения и контроля за их соблюдением. Нарушения табу тайные общества карали посредством священного террора. Для этого члены тайных обществ надевали маски тотемов. Еще в 40–50-е годы ХХ века в Африке активно действовали тайные общества людей-леопардов, людей-шимпанзе, людей-змей. Члены обществ продолжали террор, пока не восстанавливался правопорядок. По оценке Ю. А. Вознесенской, установление тайным обществом норм поведения оказывает в целом положительное воздействие на моральную атмосферу общества3.

Кроме того, члены инициируемой группы совершали тайные вылазки в родные и соседние селения и похищали имущество. В масках члены тайного общества нападали на людей, грабили на дорогах, заставляли провинившихся платить штрафы и долги4. Непосвященные должны были верить, что перед ними – духи умерших, а не люди: всякое неуважение к действиям членов союза каралось штрафом.

В варварском обществе после инициации часть молодежь могла отделяться в засекречиваемые отряды воинов-холостяков, которые под началом вождя защищали соплеменников. Военно-спортивная подготовка и разбойничьи упражнения составляли основное занятие школы молодых воинов1.

Как и в любой сфере занятости, здесь происходила профессионализация деятельности, в которой обособлялась группа привилегированных воинов – конспиративное societas – священный боевой отряд людей, стоящих вне закона и над законом. Во имя общего блага члены этого сообщества могли нарушать обычные обязанности. Они не работали, не заботились о родителях, были безбрачны2. Поскольку воины-звери специализировались на оперативно-боевых действиях, то современные исследователи видят в них зародыш современных спецслужб3.

Инициируемая группа возрождала в себе племя и обеспечивала его безопасность. Вечные воины, будучи лицами самого разного племенного происхождения, но связанные узами обетов, клятв и кодекса чести, под началом вождя формируют новый тип исторической общности – нацию и обеспечивают ее безопасность. Рождение нации, по-видимому, происходит в недрах конспиративного воинского союза, который и составляет ядро нации.

По известному определению Э. Ренана, нация есть ежедневный плебисцит, т. е. правоустанавливающая деятельность. Так, скандинавские берсеркры грабят, убивают, ведут себя как звери, но конунг требует от них дисциплины, дает моральные установления. Так, была написана “Русской Правды”, регулировавшая конфликты между княжескими дружинниками и населением. Постепенно берсеркры становятся воинами, способными усмирить и очеловечить свой священный гнев, сохраняя его позитивные возможности.

Действие варварских «Правд», выражавших основной закон конспиративного воинского союза, определяет границы нации. Национальная безопасность есть, во-первых, безопасность ядра нации – самого воинского союза, во-вторых, безопасность тех, кто связан с союзом узами присяги и совместно пролитой крови.

На базе дружины формировалась не только нация, но и государство. Государственный аппарат возникал как тело, т. е. совокупность органов – “ног и рук” – государя. Вторжение врага воспринималось как нарушение целостности его облика государя. Отсюда ликвидация агрессии понималась как уничтожение облика врага во имя сохранения облика старшего. Поэтому преступления против государства в традиционном обществе интерпретировались как преступления против личности государя. Таким образом, представление о безопасности личности было базовым для формирования представления о безопасности государства.

Анализ происхождения конспирации в связи с вопросами обеспечения безопасности личности, общества и государства имеет важное значение для понимания содержания и механизма развития оперативной деятельности. Закономерности системного развития таковы, что первичные, базисные формы деятельности не остаются далеко в прошлом, как исчезающие моменты исторического процесса. Генетически первичное сохраняется в качестве постоянно воспроизводимой предпосылки существования системы – предпосылки, которая снимается как основание более сложных и развитых форм. Исторически более поздние формы оперативной деятельности объективно формируются в виде надстроечных образований над базисными, архаическими формами, подчиняя функционирование последних решению актуальных задач.

Так, традиционалистская перспектива, подчеркивал А. Дугин, дает наиболее полную и комплексную картину сакральной подоплеки феномена конспиративности1. Конспирация возникала и развивалась в религиозно-магической форме. Заговор (заклинание) основывался на тайном знании. Комплекс магических представлений вооружал личность средствами для укрепления своей безопасности, но одновременно заставлял ее опасаться тысяч невидимых врагов.

Поскольку колдуны рассматривались как специалисты по заговорам, то борьба с заговорщической деятельностью получила название «охота на ведьм». Специфическую деятельность спецслужб и сегодня в средствах массовой информации обозначают этим понятием. Церковь до сих пор говорит о существовании дьявола и его земной агентуры – ведьм и колдунов2. Впрочем, последние были не только первыми профессиональными заговорщиками, но и агентуристами. В школе шаманов племени квакиютль (р-н Ванкувер, Канада) обучали использовать «видящих», подслушивающих частные разговоры и тайно сообщающих шаману о болезнях, которыми страдали соплеменники1.

Поэтому “охоту на ведьм” инспирировали, как правило, профессионалы. Так, во Франции летом 1321 года распространились слухи о заговоре прокаженных, которых отравляют воду в реках и колодцах. Затем возникла идея, что прокаженных спровоцировали евреи, которые, в свою очередь, действовали по наущению мусульманских правителей Гренады и Туниса. Запылали костры, начались массовые избиения. Прокаженные были подвергнуты сегрегации, евреи – высланы. Как установили историки, эти слухи были инспирированы светскими и церковными властями: “Не было заговоров прокаженных и евреев, были заговоры против прокаженных и евреев”2.

А. М. Яковлев выделил следующие черты уголовного преследования “ведьм”: 1) постулат зловещей угрозы, нависшей над обществом3; 2) источник угрозы наделяется чрезвычайным могуществом; 3) угроза мистифицируется, она иррациональна; 4) социальная ситуация поляризуется: на одном полюсе – силы зла, на другом – добра; 5) те, кто сомневается или пытается стоять в стороне, причисляются к пособникам зла; 6) быть заподозренным в колдовстве значило быть практически осужденным, так как рациональная защита исключается мистифицированным характером обвинения; 7) преследование окутано глубокой тайной4.

Иной, более оптимистический, вариант уголовного преследования был возможен в первобытном обществе. К. Леви-Стросс приводит пример суда жрецов племени зунья Новой Мексики над подростком, которого девочка обвинила в наведении порчи путем прикосновения. Динамика процесса была такова, что обвиняемый получил оправдание не отрицанием вины, а, напротив, сознавшись в мнимом преступлении. Он укреплял свои позиции версиями, каждая из которых больше доказывала его вредительскую деятельность, чем предыдущая. Чем нелепее был вымысел, тем убедительнее он выглядел. Судьи стремились удостовериться в реальности происков коварного врага, а не наказать преступника. Суд соучаствует в признании, а обвиняемому в качестве свидетеля сохраняют жизнь1. Теперь он не чужой среди своих, а свой среди чужих.

Не трудно заметить, что в ХХ веке по такой же конспирологической логике строились многие политические процессы как в СССР, так и в других странах мира, когда государственные деятели (и простые граждане) обвинялись в принадлежности к иностранным спецслужбам только в силу пребывания за границей и контактов с иностранцами.

Вплоть до настоящего времени подрывная деятельность и борьба с ней воспринимаются как обладающие ритуальной нечистотой2. По мнению А. Ю. Шумилова, оперативно-розыскная деятельность есть единство «благородной» цели и «неблагородных», «грязных», осуждаемых средств ее достижения. В неразрывном единстве указанных компонентов заключается, на его взгляд, основное противоречие сущности оперативно-розыскной деятельности.

Конституирование феномена конспирации в религиозно-магической форме объясняет традицию активного участия в разведывательно-подрывной деятельности различных религиозно-мистических обществ деструктивной направленности, орденов католической церкви3. Оборотной стороной этого является религиозно-мистическая окраска деятельности спецслужб некоторых государств, в частности, подразделений тонтон-макутов на Гаити. В недавней истории Италии ее спецслужбы контролировались таким конспиративным сообществом как масонская ложа П-24.

Системно-генетический подход к анализу конспирации открывает также социально-историческое измерение оперативной деятельности. Возникающие в оперативном процессе конспиративные отношения необходимо включают отношения конспиративного сотрудничества с противником. Неконфликтное взаимодействие (отношения мнимого сотрудничества) прикрывает конфликтное взаимодействие. Поскольку задачей чаще является не уничтожение противника, а ограничение его деятельности, то неизбежно возникает стремление к установлению негласного кодекса, «правил игры», уменьшающих остроту конспиративного соперничества спецслужб.

В связи с необходимостью представить в составе оперативного процесса отношения конспиративного сотрудничества с противником предлагается широкая трактовку конфликта, который включает состояния единства, симбиоза, содружества, коалиции, нестрогого соперничества, строгого соперничества, антагонизма. Поскольку с противником приходится длительное время сосуществовать, то в реальных взаимодействиях спецслужб борьба есть такой же элемент, как и конспиративное сотрудничество.

Конспиративные взаимодействия являются частью военно-политических взаимодействий социальных организмов1. Связывающие эти организмы военно-политические отношения также реализуются в широком спектре состояний и в определенной взаимосвязи с конспиративными отношениями. Матрица складывающихся отношений многомерна, но в ней необходимо присутствует конспиративный уровень. В чем же состоит его задача?

В общем виде, разумеется, в скрытом влиянии с целью изменения (или поддержания, т. е. противодействия изменению) существующего строя. Так, система идеологической диверсии противника была рассчитана на то, чтобы подготовить среди граждан СССР враждебно настроенных к Советскому государству и обществу лиц, и затем включить их в себя в качестве нового активного компонента. Причем, именно установление противником устойчивой связи с этими лицами является актом приобретения нового (на первых порах – элементарного) компонента. Последующим воздействием на них через эмиссаров, агентуру и по обезличенным каналам связи спецслужбы противника, зарубежные центры идеологической диверсии преобразуют, совершенствуют данный компонент, все более и более подчиняя и приспосабливая его к целям, функциям системы идеологической диверсии. По замыслам противника именно данный вновь приобретенный компонент являлся “зародышем”, на базе которого в СССР в перспективе должно было возникнуть “новое” качество, “новая” система общественных отношений – капиталистическая.

Измена отдельных лиц, таким образом, может стать фактором социального изменения. Осуществляемая в рамках конфиденциального сотрудничества практика воспитания и обучения агентов, инспирирование и создание конспиративных обществ объективно ведет к ресоциализации, т. е. к социальному перерождению. Конспиративное общество может стать зародышем другого социального организма, как это было, например, в случае с организацией в разных странах сети тайных обществ по образцу “Молодой Европы” Мадзини и последующим развертыванием революционных движений.

Подобные тайные общества возникали как организации подавляемого класса, ведущего освободительную борьбу. Они выполняют функции саморазвития класса, его освобождения и социализации, т. е. формируют в себе общество нового типа. Этим определяется в целом позитивная, исторически прогрессивная роль тайных обществ и спецслужб.

Как указывалось выше, мужские тайные союзы в форме религиозных посвящений занимались социализацией молодежи. В настоящее время многие религиозные экстремистские и террористические группировки рекрутируют в свой состав молодежь. Так, студенты составляли социальную базу действовавшего в Иране в начале ХХ века общества “Моджахед”, имевшего многоступенчатую систему конспирации, тайные суды и тюрьмы1. Из скаутов формировался “особый аппарат” – тайное боевое подразделение “Братьев-мусульман”2. Ядро движения “Талибан” составили учащиеся медресе. Потребность молодежи в институте социализации через мужские воинские союзы настолько существенна, что отсутствие официальных молодежных военизированных организаций может компенсироваться участием в военно-спортивной деятельности религиозных обществ.

Неотъемлемой чертой быта мужских воинских союзов является ритуально мотивированное противоправное поведение (“разбойничьи упражнения”). Эта сторона их деятельности позднее закрепилась в конспиративных по своему характеру организованных преступных обществах. Преступные группировки составляют значительную часть спектра неформальных молодежных объединений1.

В целом следует сказать, что, имея общее происхождение от мужских союзов, тайных общества, преступные группировки и спецслужбы в своей деятельности могут смыкаться и тесно сотрудничать. Классическим примером здесь являются китайские “Триады”2. Сращивание религиозно-террористических группировок с криминальными организованными сообществами произошло в Таджикистане3. В деятельности незаконных вооруженных формирований наблюдается интеграция усилий иностранных спецслужб, традиции мужских союзов, религиозного фактора, криминальной культуры. Поэтому эффективное противодействие незаконным вооруженным формированиям требует многоуровневого системного подхода, учитывающего социокультурную сложность этого явления.

Объективно деятельность иностранных спецслужб, террористических и экстремистских организаций, деструктивных религиозных культов, организованной преступности прямо или косвенно наносит ущерб национальной безопасности и может рассматриваться как подрывная деятельность. Деяния, направленные к подрыву, определяют как вредительство4.

В общем виде под вредительством понимают тайную (замаскированную) деятельность враждебных элементов, состоящую из ряда отдельных действий, нарушающих нормальное функционирование и развитие общества. Легко заметить, что общее понимание вредительства и определение разведывательно-подрывной деятельности совпадают. Данное обстоятельство на наш взгляд, следует интерпретировать в перспективе выделения вредительства как всеохватывающей и в то же время наиболее элементарной формы разведывательно-подрывной деятельности. Так, вредительство определяли как подрывные действия враждебных элементов “в зародыше”5. По сравнению с вредительством, диверсия, например, является более сложной и развитой формой.

Конкретные проявления вредительства и разведывательно-подрывной деятельности настолько многообразны, что вряд ли имеет смысл в рамках оперативной теории фиксировать эти отдельные проявления (хищение, завладение, изъятие, отравление и др.) как особые формы, дифференцируемые по самым разным, зачастую случайным внешним основаниям. В соответствии с логикой научного исследования в основе дифференциации должны лежать собственные, внутренние и существенные основания.

Сначала следует обратить внимание на существенное единство вредительской и конспиративной (заговорщической) деятельности, о чем говорилось выше применительно к архаическим формам подрыва. Наличие этого единства признавалось и позднее. Так, например, Шахтинское дело квалифицировалось контрреволюционный заговор вредительской организации1. Считалось, что заговорщическая группа Берии осуществляла вредительскую подрывную деятельность2.

С точки зрения различения модификаций конспиративной деятельности продуктивным представляется подход Б. В. Лугинина. В качестве исходного пункта формирования структуры конспиративной деятельности он предложил рассматривать тайную цель. Тайная цель содержит: а) цель скрытия истинной деятельности; б) цель демонстрации ложной деятельности.

Разумеется, конспиративная деятельность имеет более сложную структуру, чем та, которую описывает Б. В. Лугинин, но на первом этапе научного анализа важно правильно провести и терминологически закрепить наиболее фундаментальное различение. В конспиративной деятельности необходимо выделить два ее уровня – как особые типы деятельности. Скрываемая истинная деятельность обычно обозначается как конспирируемая деятельность. Демонстрируемая деятельность может быть обозначена как инспирируемая деятельность, замаскированно побуждающая лиц к выгодным для разведки действиям, например, к непреднамеренному раскрытию сведений. Конспирация не существует без инспирации, которая и скрывает сам факт конспирации.

Поскольку оперативная деятельность направлена на тайное изменение соотношение сил противоборствующих сторон, то образно ее определяют как тайную войну. В ФРГ принято рассматривать шпионаж с точки зрения международного права как военную деятельность, сопряженную с риском1. В отечественной литературе оперативная деятельность характеризуется либо как отрасль политической деятельности, либо как специфическая юридическая деятельность.

Как следует из анализа генезиса конспирации, первые войны выполняли функцию кары, возмездия, они восстанавливали справедливость и были конкретной формой осуществления правоохранительной деятельности. “Сколько существует судебных исков, столько же источников войны”, – писал Гуго Гроций2. Для начала войны было достаточно чувства обмана, или обиды, еще не нанесенной, но угрожающей. “Частные войны в первичном быту практиковались очень часто и заменяли дело суда, – указывал известный русский юрист И. Я. Фойницкий. – Из войн образовались и меры наказания: это были меры победителя над побежденным”3. Военная деятельность формировалась как опосредование правовой деятельности.

Поскольку война осуществляется по праву и во имя права, то в структуре социального организма право выступает основанием политической жизни. Разведка и контрразведка восстанавливают нарушенный правопорядок и поэтому являются системными элементами не политической, а правовой жизни. Напомним, что ВЧК создавалась как орган расследования, а Федеральное бюро расследований является подразделением министерства юстиции США. Следовательно, оперативную деятельность можно рассматривать как специфическую форму правоохранительной деятельности.

Специфика оперативной деятельности усматривается в ее тайном, конспиративном характере. Следует сказать, что в системе права принято выделять сферу тайной правовой деятельности – тайного законодательства, тайного правосудия, тайного исполнения наказаний4. С учетом этого обстоятельства в институциональном аспекте оперативную деятельность можно определить как составную часть системы тайной, негласной правоохранительной деятельности.

В заключение можно сделать следующие выводы, открывающие перспективы дальнейшей разработки темы:

Во-первых, система конспирации сформировалась в первобытном обществе, а традиция тайных мужских воинских союзов, рекрутирующих молодежь в экстремистские и террористические вооруженные формирования, остается существенным элементом безопасности многих обществ в современном мире. Отказ от практики обязательной социализации молодежи через институт армии является непосредственным подрывом национальной безопасности.

Во-вторых, поставленная проблема взаимосвязи теории обеспечения государственной безопасности и теории оперативной деятельности может быть разрешена посредством разработки юридической теории обеспечения безопасности личности – личности общества и личности государства.



В-третьих, концепт безопасности личности (а также общества и государства как коллективных личностей) имеет амбивалентный, двойственный, а точнее, рефлексивный характер. Личность опасна и необходимо обеспечивать ее безопасность во избежание опасности с ее стороны.

1 Ленин В. И. Что делать? / / Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 136.

2 Ильин И. А. Конспирация в зарубежье / / Ильин И. А. Наши задачи. http://rusidea. narod.ru.

3 Дугин А. Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне). М., 1992. С. 7. Об отношении историков к конспирологии см.: Энтин Дж. Теории заговоров и конспиративистский менталитет // Новая и новейшая история. 2000. № 1.

1 Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. М., 1998. С. 26 – 29.

2 Ср.: Армия ночи: 40 лет преступлений ЦРУ. М., 1988.

3 Успенский Ф. Б. К описанию юридического аспекта древнескандинавского концепта святости / / Скандинавские языки. Диахрония и синхрония. М., 1999.

1 Пропп В. Я. Указ. соч. С. 23–26.

1 См.: Элиаде М. Тайные общества. Обряды инициации и посвящения. М. – СПб., 1999.

2 Токарев С. А. Ранние формы религии. М., 1990. С. 307.

3 Вознесенская Ю. А. Тайные религиозно-магические общества в Нигерии / / Традиционные культуры африканских народов: прошлое и настоящее. М., 2000. Глава VIII. С. 95. Подробнее о роли тайных мужских союзов в правовой жизни общества см.: Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права. Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. СПб., 1995. С. 63 – 72.

4 Ср.: Сергеев Ф.М. Если сорвать маску... Центральное разведывательное управление США как оно есть. М., 1983.

1 Подробнее о быте мужских союзов см.: Карпов Ю. Ю. Джигит и волк. Мужские союзы в социокультурной традиции горцев Кавказа. СПб., 1996.

2 Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М., 1987. С. 116.

3 См.: Иванчик А.И. Воины-псы: Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию / / Советская этнография. 1988. № 5; Михайлин В. Между волком и собакой: героический дискурс в раннесредневековой и советской культурной традициях / / info@ nlo. magazine.ru.

1 Дугин А. Указ соч. С. 13.

2 Григулевич И. Р. История инквизиции (XIII – XX вв.). М., 1976. С. 169.

1 Леви-Стросс К. Колдун и его магия / / Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983. Глава IX. С. 153. Первоисточник разведки усматривают в деятельности провидцев, оракулов и астрологов. См.: Кассис В.Б., Колосов Л.С. За фасадом разведок. М., 1984. С. 8.

2 Гинзбург К. Образ шабаша ведьм и его истоки // Одиссей. Человек в истории. Личность и общество. М., 1990. С. 133.

3 Ср.: Асеевский А. И. ЦРУ: шпионаж, терроризм, зловещие планы. М., 1988.

4 Яковлев А.М. Теория криминологии и социальная практика. М., 1985. С. 23–24. Описываемая далее А. М. Яковлевым религиозная модель личности преступника соотносима с аксиомами конспирологии.

1 Леви-Стросс К. Указ. соч. С. 155.

2 См. публикации под ред. Ф. Эйджи : Грязная работа ЦРУ в Западной Европе. М., 1982; Грязная работа ЦРУ в Африке. М., 1983.

3 См.: Дарол А. Тайные общества. М., 1998; Печников Б. “Рыцари церкви”. Кто они?: Очерки об истории и современной деятельности католических орденов. М., 1989; Малеванный В. Особый отдел Ватикана / / НГ-религия. 2000. 27 июня. № 12. С. 6; Малеванный В. Щит и меч Ватикана: Прелатура тайного ордена Opus Dei выполняет специальную миссию на пяти континентах / / Независимое военное обозрение. 2000. № 43. С. 7.

4 Лутиис Д. История итальянских секретных служб. М., 1989.

1 И. Валлерстайн подробно анализирует отношения тайного сговора во время “холодной” войны, когда, по его мнению, СССР объективно выступал субъимпериалистическим агентом США. См.: Валлерстайн И. Америка и мир: сегодня, вчера и завтра / / Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. Спб., 2001. С. 273.

1 Агаев Л.С. Иран в прошлом и настоящем. Пути формы революционного процесса. М., 1981. С. 57.

2 Игнатенко А.А. Халифы без халифата. Исламские неправительственные религиозно-политические организации на Ближнем Востоке: история, идеология, деятельность. М., 1988. С. 89.

1 См.: Криминологи о неформальных молодежных объединениях. М., 1990; По неписаным законам улицы... М., 1991.

2 Тайные общества в старом Китае. М., 1970.

3 Жаринов К.В. Угрозы распространения исламского экстремизма на территории государств Средней Азии и в Казахстане / / Границы безопасности и безопасность границ. Челябинск, 2001. С. 172.

4 Особо опасные государственные преступления. М., 1963. С. 144.

5 Особо опасные... С. 56.

1 Из резолюции объединеного Пленума ЦК и ЦКК ВКП (б) 6 – 11 апреля 1928 г. Шахтинское дело и практические задачи в деле борьбы с недостатками хозяйственного строительства / / В. И. Ленин, КПСС о борьбе с контрреволюцией. М., 1978. С. 316.

2 Особо опасные... С. 146.

1 Мадер Ю. Тайное становится явным: Секретные службы ФРГ и их подрывная деятельность против социалистических стран. М., 1970. С. 94.

2 Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1994. С. 187–188.

3 Фойницкий И. Я. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. М., 2000. С. 11–12.

4 См.: Герцензон А. Проблема законности и правосудия во французских политических учения XVIII века. М., 1962. С. 14–16; Гесснер Р., Херцог У. За фасадом права: Методы новой тайной полиции. М., 1990.


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница