Философия языка: проблема конечного и бесконечного Традиционная постановка проблемы



Скачать 411.53 Kb.
страница1/3
Дата31.03.2016
Размер411.53 Kb.
  1   2   3
Докторант Н.И. Береснева

Пермский государственный университет


Философия языка: проблема конечного и бесконечного

1.Традиционная постановка проблемы

Сегодня агностический релятивизм – очень распространенное умонастроение, имеющее множество концептуальных вариантов. Главные аргументы сторонников агностицизма связаны с доводами о неспособности органов чувств адекватно отражать мир таковым, каков он есть; о конечности, ограниченности опыта человека некоторой конечной областью мира. Классические аргументы агностицизма, связанные со спецификой органов чувств, с конечностью человека и человеческого опыта перед лицом бесконечного мира, с опосредованностью познания формами (и схемами) созерцания и рассудка, заостренные в кантовской критической философии, дополняются в ХХ в. агностическими доводами «от языка» как одной из главных символических форм, стоящих между субъектом и миром. Язык отрывается от естественной связки с мышлением (и реальностью) и a priori навязывает свои (лексические и грамматические) формы видения мира. Действительно, язык выступает отправным моментом в развитии знания, закрепляя в своих формах результаты предшествующих мыслительных операций. Именно это обстоятельство абсолютизируется.

Кроме того, несовершенство (нечеткость, многозначность) языка объявляется источником недоразумений, парадоксов, препятствующим развитию наук. Наконец, именно в языке кроются причины вечных философских метафизических проблем (которые являются всего лишь языковыми недоразумениями). Поэтому считается, что нужен его анализ, усовершенствование. Таким образом, признание языка важным фактором познания и – шире – существования, бытия человека («язык – дом бытия», остальное же выводится «за скобки») сделало его объектом многочисленных философских исследований.

В этой связи необходимо показать, что язык как таковой не только не является «препятствием» на пути к объективной реальности, но и обладает универсальными возможностями, что делает его средством познания бесконечного мира. То есть положительное решение фундаментального философского вопроса о том, как возможно познание бесконечного мира конечным человеком, имплицитно включает и вопрос о роли и месте конечного языка в этом процессе, раскрытие его универсальных возможностей.

Эта проблема была сформулирована еще В. фон Гумбольдтом, который писал о противостоянии «языковой практики» и «области всего мыслимого» и о том, что язык должен «бесконечно использовать конечный набор средств» для выражения бесконечной и поистине «безграничной совокупности всего мыслимого» (1).

Решение вопроса о роли языка в познании – «гнозис онтоса» – предполагает прояснение сущности языка – «онтос гнозиса» (2), т.е. решение этой проблемы зависит от понимания природы языка, механизма его функционирования. Но попытки выявить онтологию языка, поиски его реальности выявили его невероятную сложность, а главное – сцепленность с сознанием (мышлением) и внеязыковой (объективной) реальностью.

В этой связи ориентиром и исходным методологическим основанием в подходе к языковой реальности является исключительно эвристичная позиция классиков марксизма о происхождении языка и сознания (мышления) в процессе совместной предметно-практической деятельности, о языке как «действительном практическом сознании». Имплицитно последняя формула задает верный, но достаточно общий ориентир в определении роли и статуса языка в триединстве «язык – мышление (сознание) – реальность». Реализуясь в речи, язык связывает человека и человека, человека и мир. Эту идею наряду с гумбольдтовским требованием (3) подхода к языку не как к Ergon (ставшему, результату), а как к Energeia (становлению, процессу, деятельности) можно считать отправной точкой и общетеоретической и методологической базой для так называемого «деятельностного» подхода, развиваемого в трудах русских языковедов А.А.Потебни, И.А.Бодуэна де Куртенэ, Л.В.Щербы и др., некоторых представителей Пражской лингвистической школы, лингвистов, создающих многообразные динамические модели языка (модель с конечным числом состояний, трансформационные, аппликативные модели и др.), психолингвистов, когнитивистов.

Однако господствующим на протяжении ХХ в., прежде всего в западной традиции, оставался другой подход, соотносимый с другим аспектом в языке, выделяемым В. фон Гумбольдтом (язык-Ergon), согласно которому язык – это прежде всего нечто ставшее, законченное, знаковая система, иногда «коммуникативная система знаков» (4). Этот подход оформился в семиотике Ч.Пирса, Ч.Морриса и лингвистической концепции Ф. де Соссюра. До сих пор общепринятые определения также характеризуют язык как систему знаков – указывают преимущественно на его инструментальный характер как средства для обозначения, замещения вещи или готового понятия.

Семиотический подход к языку имеет право на существование, поскольку отражает определенный аспект языка. Однако представлять язык только как семиотическую систему было бы чрезвычайным упрощением. Более того, объявление языка знаковой системой имеет и гносеологические последствия.

Рассмотрение языка как системы знаков влечет выдвижение в качестве центральных проблем проблему природы знака, значения, знака и модели, так называемых формализованных грамматик, различного рода трансформаций и т.д. Попытка разобраться с природой языкового знака наталкивается на проблему соотношения знака и значения. Признание знака двусторонней категорией означало бы признание мышления знаковым: «всякая мысль есть знак» (5), что делало бы проблему познания бесконечной объективной реальности бессмысленной.

Сторонники подхода к знаку как к односторонней сущности считают, что «знак (языковой) есть выражающее: он материален; значение есть выражаемое: оно идеально. Между знаком и значением, с одной стороны, и объективной действительностью – с другой, существует другое отношение. Это – отношение обозначения для знака и отношение отражения для значения знака. Знак есть обозначающее, объективная действительность – отражаемое» (6).

Теоретически удачную, на наш взгляд, попытку снять противоречия сторонников односторонней и двусторонней природы знака предпринял в свое время И.С. Нарский, который обращается к гегелевской диалектике тождества и различия, но главным образом опирается на методологию К.Маркса, использованную им для выяснения природы капитала (методологический прием введения, а затем разрешения противоречий). Считая исходной в спорах о значении антиномию знака и значения («значение отличается и не отличается от знака»), он расчленяет ее на две различные антиномии: 1) «значение находится и не находится в знаке» и 2) «значение находится и не находится в интерпретаторе знака». Причем вторая перерастает в несколько иную, а именно: «значение есть и не есть отношение». И.С.Нарский обращается к гегелевской диалектике тождества и различия и выходит на функционально-оперативную концепцию значения, которая в снятом виде «включает предметную, образную, концептуальную и операционные концепции» (7). Тем самым языковой знак «соединяется» с мышлением, реальностью и деятельностью.

Знак существует только в сопоставлении и противопоставлении с другими знаками, может функционировать только в рамках системы. Поскольку язык действительно может быть интерпретирован как система знаков, посмотрим, как выражаются универсальные возможности языка, взятого в таком (системном) семиотическом аспекте.

Инструментально-номенклатурный подход к языку как к сложной иерархической структуре означающих дает возможность увидеть его абсолютно уникальные возможности по сравнению с другими знаковыми системами. Взятый со стороны своей материальной формы, язык как знаковая система оказывается действительно уникальным явлением: это чрезвычайно экономное и емкое устройство для передачи огромного количества смысловой информации. Действие языка, в отличие, например, от сигнала не ограничивается «умвельтом» (8), а распространяется на всю действительность. В то же время он (язык) выступает в качестве универсальной матрицы, служащей для создания множества искусственных знаковых систем. Остановимся более подробно на этих особенностях.

Язык как система знаков отличается чрезвычайно сложной структурой. Со времен Э.Бенвениста принято представлять ее в виде ряда уровней (9). Уровневая модель представляет языковую систему в виде классов однородных элементов. Единицы каждого вышележащего уровня включают единицы нижележащего. Именно многоярусность языковой системы обеспечивает возможность выражения разнообразного мыслительного содержания: «Количество единиц возрастает на каждом новом более высоком уровне. В результате из небольшого числа единиц низшего уровня (уровня фонем) путем последовательного перехода ко все более высоким уровням создается возможность на высшем уровне, принадлежащем к суперзнаковому ярусу языка, образовывать практически бесконечное (курсив мой. – Н.Б.) число предложений, обеспечивающих использование языка в качестве универсального средства общения» (10). Описывая дистрибутивный метод (разрабатываемый в структуралистских концепциях) в современных лингвистических исследованиях, Ю.С.Степанов замечает по этому поводу: «Все более широкие окружения захватывают все более длинные последовательности морфов: от одного морфа к сочетанию морфов, образующему слово, затем к сочетанию слов – синтагме, далее – к высказыванию, еще далее – к последовательности высказываний, образующей целое словесное произведение, наконец – к совокупности словесных произведений, составляющей «корпус» всего высказанного и написанного на данном языке. По мере расширения отрезков текста увеличивается и их набор: несколько десятков фонем, несколько сотен морфов, десятки тысяч слов, практически бесконечное количество сочетаний предложений в виде словесных произведений. Естественно, что где-то в разумных пределах этого бесконечного (курсив мой. – Н.Б.) ряда исследователю надо остановиться» (11).

В наиболее четкой, законченной, наглядной и доказательной форме такой вариант объяснения бесконечных возможностей языка представлен в монографии В.В.Гриб «Проблема взаимосвязи образа и знака» (12), где приведены дополнительные аргументы в пользу доказательства универсальных возможностей языка, исходя из последних данных науки того времени (60-70-е гг. ХХ в.).

Следует отметить в этой связи, что лингвисты неосознанно пользуются, не обращаясь к его дефиниции, понятием множества. Такие схемы, представленные в виде этажерок, спиралей, цепочек, вызывают аналогию с бесконечным счетным рядом, «дурной» (Г.В.Ф.Гегель) бесконечностью, которые точнее следовало бы назвать множеством, а не бесконечностью. Действительно, в сравнении с потенциальной количественной бесконечностью язык обладает ограниченностью, это все-таки счетное множество.

В подобных случаях, как пишет Ю.С.Степанов в цитированной выше работе, «мы имеем дело с понятиями «фактической осуществимости» описания языка и «потенциальной осуществимости», переходящей уже в осуществимость лишь абстрактно мыслимую, а в действительности не являющуюся ни фактической, ни даже потенциальной». Однако далее он констатирует, что «эти основания и вытекающие из них следствия остались неосознанными» (13).

Односторонность, недостаточность, даже ограниченность подобных представлений о бесконечности была доказана еще Г.В.Ф.Гегелем в связи с его критикой «дурной» бесконечности. Хотя стоит отметить, что языковой потенциал, представленный в структуралистских моделях языка, действительно огромен и язык представляется неисчерпаемым, это продемонстрировано, например, формальными порождающими моделями начиная с Н.Хомского и др. (14). Согласно концепции Н.Хомского, язык – это механизм для порождения бесконечного множества «правильных предложений» (произведенных в соответствии с правилами грамматики). Бесконечность возможностей языка трактуется как количественная бесконечность, бесконечность перебора правильных форм. По существу, именно такая неисчерпаемость и интерпретируется как бесконечность (15).

Следует сказать, что так понимаемая бесконечность языка еще более подчеркивает конечность человека, поскольку он не может использовать даже такую «бесконечность» языка. Потенциально структура языка в качестве средства познания может усложняться, его резервы огромны, он «избыточен» в этом смысле, но сложность структуры не абстрактного, а функционирующего естественного языка имеет свои пределы. Ограниченные физиологические (артикуляционного аппарата, рецепторов) и психологические (объем памяти, внимания) возможности человека накладывают ограничения на количественную «неисчерпаемость» языка. То есть человек использует только часть возможностей, заложенных в языке, в силу своей конечности, конечных возможностей своей природы. Пытаясь доказать бесконечность языка, мы на самом деле подчеркиваем конечность человека, его возможностей, подойдя тем самым к проблеме И.Канта «с другой стороны».

Проблема конечного человека и бесконечного мира еще более заостряется, если объективный мир представляется экстенсивно – как бесконечное многообразие предметов и явлений. Даже если бы человек и смог использовать так понимаемые неисчерпаемые возможности языка, то и в этом случае он не смог бы схватить экстенсивную бесконечность мира, намного превосходящую мощность языка. Но истинная бесконечность мира не является экстенсивной, она «выступает в трех основных аспектах: как бесконечность качественного и количественного многообразия материи, бесконечность пространства и времени, бесконечность развития материи» (16). Такая бесконечность мира оказывается на много порядков выше, чем бесконечность языка, представленная в уровневой модели, и не может быть «схвачена» языком. Как бы ни были уникальны его возможности, язык все равно остается конечным и не может «угнаться» за количественной и качественной бесконечностью мира.

Кроме того, конечность рассматриваемого представления о языке как знаковой системе связана с его статичностью. Этот подход рассматривает язык как «ставшее», как замкнутую систему. Естественно, что так понимаемая система не способна адекватно отражать бесконечный мир, атрибутом которого является динамика, подвижность, развитие (17).

Существует еще один аргумент в пользу универсальности языка как знаковой системы – это способность естественного языка осуществлять семиотическое (знаковое) моделирование, служить универсальной матрицей, на которой можно вторично построить практически неограниченное число разнообразных знаковых систем-субститутов (18). Иные знаковые системы строятся на основе естественного языка, могут быть сведены к нему и функционировать в контексте естественного языка.

Этот аргумент (довод) хотя и важен, но не является принципиальным, поскольку следует признать правоту А.Эйнштейна (19), считавшего, что все самое главное может быть выражено без языка математики (т.е. искусственного языка). Стоит в этой связи привести мнение А.Черча, под которым подписались бы многие представители логистики: «Разница между формализованным языком и естественным языком не является принципиальной, но состоит лишь в степени точности, достигаемой установлениями явных синтаксических и семантических правил, и устранением неясности и неопределенности» (20). Следует в этой связи сделать небольшое, но принципиальное уточнение: язык не является обычной знаковой системой, и именно это обстоятельство делает его такой универсальной матрицей. Причина бесконечности языка, в том числе и причина его возможности быть универсальной матрицей кроется не в знаковом характере, а в его сцепленности с мышлением.

Для решения проблемы бесконечности возможностей языка необходимо ослабить противоположность бесконечного континуального мира и конечного дискретного языка. Это можно сделать, восстановив единство дискретного языка и дискретно-континуального мышления. То есть язык выходит на реальность не непосредственно, как это было в знаковых конструкциях, например аналитиков (Б.Рассела), а опосредованно – через семантически переработанные единицы, мышление. Связующим язык и мышление элементом является значение, то самое, которое было элиминировано Б.Расселом. Слово, в отличие от знака, является двусторонней единицей.

В структурализме значение представляется вне движения, развития, как некое стабильное содержание, соотносимое ассоциативно, с одной стороны, с предметами и явлениями реального мира, с другой – со звуковыми комплексами.

Если значение остается спорной темой для семиотики, для которой, как уже было сказано, проблема «вхождения» его в знак остается одной из самых трудных, то слово прозрачно для идеального значения и потому может служить средством отражения. Именно это имел в виду В. фон Гумбольдт, когда говорил о преобразовании внеязыковой действительности в сознании через значение. Однако степень такого преобразования впоследствии была преувеличена в концепциях лингвистической относительности по причине искажения характера связи языка и мысли. А между тем тот же В. фон Гумбольдт предлагал отнестись с исключительным вниманием к «его (языка. – Н.Б.) тесной связи с внутренней духовной деятельностью и факту взаимовлияний этих явлений» (21), поскольку именно в этом взаимодействии и заключается его истинное бытие, корни его универсальности и источник его развития. На этом моменте заострял внимание А.Ф.Лосев, рассматривавший проблему бесконечной смысловой валентности языкового знака: «Всякий языковой знак есть акт человеческого мышления… Но мышление есть отражение действительности, а действительность бесконечна. Следовательно, и человеческое мышление тоже никогда не останавливается…» (22). Язык, в котором отражается реальность, объективирует и выражает мышление.

Однако механизмы этого взаимодействия до сих пор остаются не вполне ясными. На пути к их прояснению имели место упрощение, возврат к прежним позициям: например, в ряде концепций словесный знак соединяется (присоединяется) с готовой мыслью. Такова одна из возможных интерпретаций марксовской формулировки о языке как действительном сознании, прочитанной в старом ключе (23). Подобные представления не преодолевают указанной парадигмы в исследовании языка. Происходит механическое соединение абстракций мышления и языка. При таком подходе сохраняется принцип первичности объективной реальности и отражательного статуса мышления, однако язык исключается из мыслительного процесса, абстрактное мышление, которое, собственно, и возникает, и существует благодаря активной роли, соучастию языка, остается вне связи с языком. Но и сама универсальность языка, его динамика, развитие остаются загадкой.

Такой подход к языку оставляет лазейки для его мистификации или для подведения языковых реалий под современные модные концепции и категории, как это, на наш взгляд, происходит в лингвосинергетике. Здесь утверждается, что язык – открытая нелинейная диссипативная система и признается, что нестабильность, динамика смысловой стороны языка – это условие его существования и функционирования: «если значение перестает изменяться, оно исчезает из реального функционирования языка, из речемыслительных процессов» (24). Однако под оболочкой новой терминологии анализ позволяет выявить тенденцию представления языка самодостаточной сущностью, оторванной от реальности. Утверждается, например, что феномены, порожденные словом, развивают систему ассоциаций и определенным образом «упорядочивают мир физических явлений, ведут к осознанию возможных связей между явлениями, а следовательно, формируют определенную подсистему мнений в мышлении индивида» (25). То есть в определенной мере перед нами возврат к теории лингвистической относительности (26). При этом делаются ссылки на идеи, содержащиеся в работах Л.С.Выготского, о подвижности значений, о нелинейности (симультанности) мыслительных процессов в сравнении с линейностью речи, о необходимости переходных фаз от мысли к речи.

Имя Л.С.Выготского в связи с тайной трансформации мышления в речь должно было возникнуть с необходимостью, поскольку впервые в истории отечественной, да, пожалуй, и мировой науки им была предложена гениальная по своей прозорливости развертка туманных формулировок, неоднозначных категорий В. фон Гумбольдта по поводу взаимосвязи языка и духа. Это было сделано намного раньше, глубже и основательней, чем в трансформационной генеративной грамматике Н.Хомского (27), который увязывал свои глубинные и поверхностные структуры с понятиями внутренней и внешней языковой формы у В. фон Гумбольдта. Содержательная и глубокая интерпретация Л.С.Выготским идей В. фон Гумбольдта (продолженная его последователями – А.Р.Лурией, С.Л.Рубинштей­ном, А.Н.Леонтьевым, Н.И.Жинкиным и др.) стала возможной благодаря сознательной ориентации на методологию К.Маркса, на базисные идеи о происхождении языка и сознания классиков марксизма.

Тайна взаимодействия языка (речи) и мышления есть тайна взаимосвязи переходов материального в идеальное и обратно, которая совершается в человеческом мозгу в процессах восприятия и производства речи. Порождение речи в аспекте гносеологии представляется наиболее важным, сложным, поскольку именно в этом процессе происходит «отягощение» духа (сознания, мышления) материей языка. Ключевой для характеристики этого процесса является предложенная Л.С.Выготским формула: «мысль не выражается, а совершается в слове» («можно было бы поэтому говорить о становлении (единстве бытия и небытия) мысли в слове») (28), она не только внешне опосредуется знаками (словами), но и внутренне опосредуется значениями. Но «…мысль никогда не равна прямому значению слов. Значение опосредует мысль на ее пути к словесному выражению…» (29). Значение есть «…речь и мышление в одно и то же время, потому что оно есть единица речевого мышления» (30). Идея значения как посредствующего звена между мыслью и речью оказалась исключительно востребованной в позднейших исследованиях языка, поскольку представляла собой диалектическое единство сукцессивного и симультанного, субъективного и объективного, индивидуального и социального, континуального и дискретного.

Л.С.Выготский впервые применил термин смысл для обозначения аффективных отношений к обозначаемому в слове содержанию, т.е. различил понятия значения, отражающего объективные связи действительности, и смысла, который представляет собой результат выбора субъектом из всей системы значений тех, которые соответствуют его потребностям и мотивам, возникающим в процессе индивидуального опыта.

Наряду с идеей значения эвристичной и востребованной в последующих исследованиях оказалась связанная с ней идея внутренней речи как своеобразного опосредующего звена в переходе от мысли к звучанию. Внутренняя речь оперирует преимущественно семантикой. Л.С.Выготский подчеркивал, что превращение мысли во внешнее слово проходит в несколько фаз, через несколько различных процессов: от смутного замысла речи к развитию этого замысла сначала во внутренней речи. Н.И.Жинкин в своей концепции кодов и кодовых переходов развернул эту идею (31): мысль возникает в УПК (32), затем перекодируется в особый промежуточный код, который затем в свою очередь перекодируется во внешнюю речь. При понимании речи происходит обратный процесс: речь перекодируется сначала в промежуточный код, затем в УПК и попадает таким образом в долговременную память. Модели и схемы кодовых переходов нашли свое подтверждение в экспериментах Н.П.Бехтеревой, которая описала нейролингвистическую природу кодовых переходов (33).

Однако в современных когнитивных исследованиях в свете идей, высказанных Б.А.Серебренниковым (34) и др. о полиморфности мышления, о существовании наряду с речевыми авербальных (образное, практическое, авербально-понятийное и др.) форм мышления, и о возможности, таким образом, осуществления интеллектуальных операций без использования языка, схемы и модели Н.И.Жинкина признаются не вполне адекватными. А возможность объективации мысли не только в речи и, более того, необязательность завершения мышления во внешних формах породили серьезные дискуссии «вербалистов» и «авербалистов», в которых «побеждают» последние. Получается, что дух может и не «отягощаться» материей звука. Этот вывод обязывает к переоценке целого ряда традиционных предположений, требует объяснений.

Идеи Л.С.Выготского об особых пространствах мысли и речи и необходимости фаз и трансформаций при переходе от мысли к речи получили свое развитие во введении в научный оборот новых когнитивистских категорий – концептосфера, семантическое пространство языка, концепт, концептуализация и др. (35).

Когнитивные структуры, стоящие за структурами языковыми, принципиально нелинейны и при языковом воплощении требуют специальной «упаковки» (36), и языковые знаки представляют концепты не полностью: эксплицитно выражается лишь некоторая часть когнитивной структуры (отдельные концептуальные признаки, релевантные для сообщения), а другие ее части могут присутствовать в имплицитном виде. То есть между когнитивными структурами и структурами языковыми нет обязательной взаимозависимости: «когнитивные структуры не привязаны к определенному языковому знаку» (37). Этот аргумент также работает на стороне «авербалистов».

Таким образом, окончательно закрепляется и получает научный статус различение языковой и концептуальной картин мира. Языковая картина мира в виде значений языковых знаков, составляющих семантическое пространство языка, является вторичной, опосредованной и поэтому не влияет на мышление и поведение. И, напротив, на мышление и поведение влияет когнитивная картина мира, выступающая в виде концептов, образующая концептосферу, которая является непосредственной, первичной. Языковая картина мира представляется более узкой и бедной, не выражающей богатства, бесконечного разнообразия концептосферы. То есть имплицитно проводится мысль об ограниченных возможностях языка.

Следует отметить, что само понятие концепта оказалось востребованным в связи с подвижками, происходящими в философии: от уровня предельных абстракций, где преобладают термины «категория», «понятие», к уровню конкретному, на котором знание представлено личностно-субъективно. Психофизиологическая основа концепта – чувственный образ, к которому «прикреплены» знания о мире, составляющие его содержание (схемы, фреймы, сценарии и пр.). В определенной мере понятие концепта ассимилировало, уточнило, конкретизировало и развило понятие смысла, предложенного Л.С.Выготским (в УПК человек оперирует некоторыми личностными смыслами, личными концептами, которые выступают своеобразными кирпичиками в мыслительном процессе, из них складываются комплексные картины, в которых осуществляются предикации).

Различение двух пространств – семантического и когнитивного, – с одной стороны, преодолевает все возможные формы языкового агностицизма и релятивизма. Однако, с другой стороны, при заострении их противоположности появляется возможность вывода о существовании мышления, не отягощенного материей звука. Более того, появляется парадоксальное заключение – для мышления язык не нужен: «Мышление как таковое … есть функционирование УПК» (38); «Единицами универсального предметного кода являются наглядные образы, формирующиеся в сознании человека в процессе восприятия им окружающей действительности. При помощи этих образов и осуществляется мышление человека» (39).

Действительно, онтологически мышление и язык – не одно и то же. Но, подходя к проблеме более масштабно, следует признать, что и появление, и существование мышления детерминировано языком. Иначе непонятно, какая же сила образует концепты, как смогла быть сформирована концептосфера в онтогенезе, да и в филогенезе, если язык тут не при чем. Да и как говорить о структуре, о полиморфизме мышления, не имея языка? В этой связи известный философ и логик Л.Тондл высказал гипотезу о существовании различных уровней рациональности человеческой психики: «…то, что мы называем рациональным сознанием, есть в сущности наивысший уровень человеческой психики, для которого имеется существенная возможность адекватного выражения языковыми средствами» (40). Правда, далее он сам противоречит себе, говоря о том, что речь здесь не может идти об определенной иерархии, в которой низшие элементы психики подчиняются высшим. С другой стороны, он прав, когда говорит, что в определенных ситуациях оказывается, что решающими становятся некоторые из низших уровней. То есть неязыковые формы мышления, генетически более ранние, преобразуются и достраиваются после появления абстрактного (рационального) мышления, связанного с языком (41).

Рассматривая процессы перехода мысли в речь, Л.С.Выготский, от идей которого отталкивается когнитивистика, был более диалектичен, говоря о значении как единице мышления и речи одновременно, видя в нем «мост» между тем и другим. В когнитивистике намечается определенная тенденция к «разрушению» этого «моста» через сдвиг значения в сторону языка и чрезмерное разведение языковых процессов и процессов мыслеобразования.

Анализируя концепцию раннего когнитивиста У.Чейфа, В.А.Звегинцев писал: «… до ритуала вербализации язык оказывается где-то в стороне, в безразличном ожидании того, когда наступит его черед проявить себя» (42). Он доказывал, что, напротив, именно язык служит средством и дискретизации, и интерпретации, и объективации знаний. Уже на этапе вычленения концепта, каким бы он ни был, из континуума действительности «язык принимает самое активное участие», и восприятию подлежит не аморфный, лишенный всяких границ эпизод (концепт), а «уже организованная определенным образом структура, следующая сложившимся в данном языке стереотипам и оставляющая за своими пределами многое, что оказывается для говорящего в данном случае излишним» (43). На этапе построения пропозиционной структуры также не обойтись без языка, так как «предикат, лежащий в основе пропозиционной структуры, несет на себе следы структуры конкретного языка» (44). На этапе заполнения «ролей» конкретными лексическими единицами роль языка наиболее явна. Именно этот этап отмечен эффектом «мук слова» – поиском наиболее подходящей лексической единицы. Таким образом, язык образует главный компонент среды, вне которой невозможна интеллектуальная деятельность. В этой связи позиция В.А.Звегинцева оказывается более адекватной, чем, к примеру, позиция некоторых более поздних (современных) когнитивистов (45), поскольку он берет процессы порождения и восприятия речи и отражения мира в диалектическом единстве.

Однако здесь встает другая проблема. Являются ли «языки мозга» (концепты) и языки, «отягощенные звуком», трансформациями одного и того же явления или речь идет о разных языках. Характеристики их различны. В чем специфика понятия языка как «порожденных мозгом человека вербально-познавательных структур» (46), с которым работает когнитивистика? Или речь следует вести о языке естественном (человеческом) и языке мозга, взятом в метафорическом смысле и обладающем некоторыми качествами языковости в первом смысле. В этом случае мы вновь упираемся в проблему отсутствия единого определения языка.

Особое внимание в работах по когнитологии уделяется категориальной организации в познавательной деятельности и формированию высокоуровневых структур для представления прошлого опыта (47). Значимость этой области исследований объясняется тем обстоятельством, что язык не позволяет ничего сообщить иначе как в терминах рода или категории. Значением слова, пишет А.Р.Лурия, называется способность «…анализировать предмет, выделять в нем существенные свойства и относить его к определенным категориям» (48). Таким образом, значение слова имеет две основные функции: выделение существенного признака предмета и отнесение предмета к определенной категории, т.е. функции абстракции и обобщения.

По гипотезе Э.Рош, особенности категориальной организации не произвольны и объясняются действием универсальных психологических принципов, среди которых главные – принцип «когнитивной экономии» и принцип «воспринимаемой структуры мира» (49). Согласно первому принципу – задача категориальных систем есть обеспечение максимума информации ценой минимальных когнитивных затрат. Согласно второму – окружающий мир не может рассматриваться как бесструктурная совокупность равновероятных совстречающихся признаков. Представленные в нем материальные объекты отличаются закономерно организованной структурой, совстречаемость структурных элементов не является случайной. В связи с этим максимум информации с наименьшими когнитивными затратами будет обеспечен категориальной системой, наиболее точно отображающей структуру воспринимаемого мира. Наблюдается когерентность этих двух принципов.


Каталог: psu -> files -> 1641
files -> Бессознательное как социально-философский феномен
files -> Будущее психологии
files -> Современное мышление в условиях общественных трансформаций и возникновения глобальных проблем
files -> Научный анализ феномена «массовое сознание»
files -> Научная деятельность: социально-коммуникационный подход
files -> Суицидальное поведение молодежи в возрасте 18-25 лет в отечественной социологии к. О. Сомхишвили
files -> Современная российская семья: проблемы и перспективы
files -> Социальные противоречия в гуманизации образования
1641 -> О понятии «социотип» в данной статье делается попытка обосновать необходимость введения в научную социальную философию понятия
1641 -> Проблема смерти-бессмертия и смена пола


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница