Джоан Роулинг Случайная вакансия



страница6/24
Дата01.06.2016
Размер4.93 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
III


В среду последним уроком у Эндрю, Пупса и двадцати семи других стояла, как выражался Пупс, «спазматика». Это был если не самый дебильный, то второй по дебильности набор математических дисциплин, который доверили самой слабой учительнице — прыщавой девушке, вчерашней студентке, которая не справлялась с дисциплиной и временами чуть не плакала. Пупс, ещё в прошлом учебном году сознательно решивший снизить свою успеваемость, был низвергнут из наиболее сильной группы в ряды изучающих спазматику. А Эндрю, который всю жизнь был не в ладу с цифрами, постоянно опасался, как бы его не перевели на самый дебильный уровень — к таким, как Кристал Уидон и её двоюродный братец Дейн Талли. Эндрю и Пупс сидели вместе за последней партой. Время от времени, когда ему надоедало смешить одноклассников и подбивать их на разные приколы, Пупс подсказывал Эндрю решение задачки. В классе стоял оглушительный гвалт. Мисс Харви кричала во всё горло, призывая учеников к порядку. Листки для классной работы были исписаны похабщиной; ребята свободно перемещались по классу, грохоча стульями; стоило мисс Харви отвернуться, как из трубочек летели пульки жёваной бумаги. Иногда Пупс под надуманным предлогом поднимался из-за парты и начинал расхаживать туда-сюда, изображая дёрганую, с неподвижными руками походку Кабби. Здесь Пупс давал волю своему юмору; зато на уроках английского и литературы, где они с Эндрю были в самой сильной группе, на такие пародии он не разменивался. Непосредственно перед Эндрю сидела Сухвиндер Джаванда. Давным-давно, в младших классах, Эндрю, Пупс и другие ребята дёргали Сухвиндер за иссиня-чёрную косичку; при игре в пятнашки это напрашивалось само собой, да и на уроках, когда учитель отворачивался, трудно было удержаться, если эта косичка болталась, вот как сейчас, прямо у тебя перед глазами. Но Эндрю отошёл от этих детских шалостей; его больше не тянуло дотрагиваться до этой косички, равно как и до самой Сухвиндер: она была одной из немногих девчонок, на которых не задерживался его взгляд. Как указал ему Пупс, у Сухвиндер над верхней губой темнели усики. Другое дело — её старшая сестра, Ясвант: фигуристая, с осиной талией и таким личиком, которое до появления Гайи казалось Эндрю прекрасным: высокие скулы, гладкая золотистая кожа, миндалевидные влажные карие глаза. Само собой разумеется, Ясвант оставалась недосягаемой: на два класса старше, круглая отличница, да ещё с полным осознанием (вплоть до последнего мальчишеского стояка) своих прелестей. Сухвиндер, единственная в классе, не издавала ни звука. Ссутулившись и склонив голову к парте, она окружила себя коконом сосредоточенности. Левый рукав джемпера спускался на кисть руки, делая её похожей на шерстистый клубок. Такая неподвижность подчас выглядела неестественной. — Большой гермафродит, как мумия, сидит, — нашёптывал Пупс. — Усы и крупные молочные железы: научный мир теряется в догадках относительно противоречивой женско-мужской природы. Эндрю хоть и посмеивался, но испытывал неловкость. Хотелось всё-таки верить, что Сухвиндер этого не слышала. Когда он в прошлый раз заходил к Пупсу домой, тот показал ему сообщения, которые регулярно отправлял на страничку Сухвиндер в «Фейсбуке». Раскопав в интернете информацию о повышенной волосатости у женщин, он ежедневно посылал ей то цитату, то картинку. Может, и было в этом что-то прикольное, но Эндрю стало не по себе. Сухвиндер — слишком лёгкая мишень, она ведь никогда не выпендривалась. Эндрю предпочитал, чтобы Пупс упражнялся в остроумии там, где видел власть, заносчивость или самомнение. — Отрезанное от своего бородатого, грудастого стада, это существо подумывает, не отпустить ли эспаньолку. Хохотнув, Эндрю тут же устыдился, но Пупс быстро утратил интерес к этой теме и занялся преобразованием каждого нуля в сморщенный анус. Эндрю пытался сообразить, в каком месте поставить десятичную запятую, одновременно размышляя о поездке домой в школьном автобусе и, конечно, о Гайе. На обратном пути гораздо труднее было занять такое место, откуда он мог её видеть, потому что она часто оказывалась там раньше или садилась слишком далеко. Пусть в понедельник они вместе посмеялись на общем собрании, это ни к чему не привело. За четыре недели этого наваждения Эндрю так и не заговорил с Гайей. В шуме и гаме спазматики он старался придумать первую фразу: «Прикольно было в понедельник, на общем сборе…» — Сухвиндер, тебе плохо? Мисс Харви, которая наклонилась к Сухвиндер, чтобы проверить ответы, пялилась на неё во все глаза. Эндрю видел, как Сухвиндер помотала головой и закрыла лицо руками, не распрямляя спину. — Уолла! — выразительным шёпотом окликнул Кевин Купер, сидевший через две парты впереди. — Уолла! Арахис! Он хотел привлечь внимание к тому обстоятельству, которое и без него стало очевидным: Сухвиндер, судя по тому, как у неё вздрагивали плечи, плакала, а миссис Харви испуганно и безнадёжно пыталась докопаться до причины. Весь класс, воспользовавшись очередной утратой педагогической бдительности, разошёлся ещё сильнее. — Арахис! Уолла! Эндрю до сих пор не решил для себя, нарывается Кевин Купер умышленно или бессознательно, но у этого урода была поразительная способность действовать людям на нервы. Ненавистная кличка Арахис прилипла к Эндрю ещё в начальной школе. Пупс никогда её не произносил и тем самым вывел из употребления — в таких вопросах он был главным авторитетом. Купер ухитрился достать даже Пупса: кличка Уолла появилась только в прошлом году, да и то ненадолго. — Арахис! Уолла! — Отъебись, Купер-хуюпер, — прошипел Пупс. Купер нависал над спинкой своей парты, глазея на Сухвиндер, которая ещё больше съёжилась и почти уткнулась в парту; мисс Харви сидела возле неё на корточках, комично размахивая руками: прикасаться к ученикам она не имела права и никак не могла понять, что стряслось. Ещё кое-кто заметил это необычное происшествие и вылупился на Сухвиндер, но у доски по-прежнему бесновались мальчишки, не видевшие дальше своего носа. Один схватил с учительского стола губку на деревянной подложке и запустил её через весь класс. Губка угодила в настенные часы, которые свалились с гвоздя и разбились вдребезги; пластмассовые и металлические внутренности разлетелись по полу, и девчонки, а вместе с ними и мисс Харви завизжали от страха. Дверь с грохотом распахнулась. Класс умолк. На пороге застыл Кабби, красный и злой. — Что здесь происходит? Что за безобразие? Мисс Харви вскочила, как чёртик из табакерки, с виноватым и перепуганным видом. — Мисс Харви! У вас в классе невообразимый шум. Что происходит? Мисс Харви проглотила язык. Кевин Купер, откинувшись на спинку стула, переводил взгляд с мисс Харви на Кабби, потом на Пупса и обратно. Пупс заговорил: — Ну, если уж совсем честно, папа, то мы водили хоровод вокруг этой несчастной женщины. Класс взорвался хохотом. На шее у мисс Харви проступила отталкивающая пунцовая сыпь. Пупс как ни в чём не бывало раскачивался на задних ножках стула и с вызывающим отчуждением смотрел на Кабби. — Довольно, — потребовал Кабби. — Если будете шуметь, весь класс останется после уроков. Ясно? Весь класс. — Под общий смех он затворил за собой дверь. — Все слышали, что сказал заместитель директора? — вскричала мисс Харви, устремляясь к своему столу. — Тихо! Я требую тишины! А ты… Эндрю… и ты… Стюарт… принимайтесь за уборку! Соберите обломки часов! Они, как водится, стали громогласно требовать справедливости; их поддержал кое-кто из девчонок. А истинные виновники, которых мисс Харви боялась как огня, ухмылялись со своих мест. До конца уроков оставалось пять минут, и Эндрю с Пупсом стали изображать ленивую деятельность в надежде на скорое освобождение. Пупс продолжал набирать очки, пародируя чопорную, дёрганую походку Кабби, а Сухвиндер тайком вытерла глаза натянутым на ладонь рукавом и тут же была забыта. Со звонком мисс Харви даже не сделала попытки проконтролировать или сдержать хлынувшую из класса лавину. Эндрю с Пупсом ногами распихали обломки под стоящие у задней стены шкафы и схватили свои рюкзаки. — Уолла! Уолла! — прокричал Кевин Купер, догоняя Эндрю и Пупса в коридоре. — А ты и дома зовёшь Кабби «папа»? Серьёзно? Кроме шуток? Он думал вогнать Пупса в краску, хотел его зацепить. — Вот объебос, — утомлённо сказал Пупс, а Эндрю посмеялся. IV


— Доктор Джаванда освободится на пятнадцать минут позже, — сообщила Тессе дежурная сестра. — Ничего страшного, — ответила Тесса, — я подожду. День близился к вечеру, и сквозь окна приёмной на стены падали чистые голубые прямоугольники. Пациентов было двое: скрюченная, одышливая старушка в домашних шлёпанцах и молодая мать, которая углубилась в чтение, посадив свою маленькую дочку в манеж с игрушками. Тесса выбрала в середине стола потрёпанный журнал и принялась разглядывать иллюстрации. Задержка давала ей возможность ещё раз обдумать, что она скажет Парминдер. Утром они коротко поговорили по телефону. Тесса мучилась угрызениями совести оттого, что сразу не сообщила Парминдер о смерти Барри. Парминдер сказала, что всякое бывает, что Тесса напрасно себя корит и что она ничуть не обиделась. Но Тесса, много лет занимавшаяся тонкими и хрупкими материями, поняла, что Парминдер под своим колючим панцирем глубоко задета. Тесса попыталась объяснить, что в последние дни совершенно выдохлась из-за Мэри, Колина, Пупса и Кристал Уидон, а потому больше одной мысли у неё в голове не держится. Парминдер прервала поток её извинений и спокойно предложила Тессе подойти к концу приёма. Из своего кабинета показался доктор Крофорд, похожий на белого медведя; он радостно помахал Тессе и вызвал: — Мейзи Лофорд? Молодая мать с трудом убедила дочку оторваться от старого игрушечного телефона на колёсиках, обнаруженного в манеже. Бережно увлекаемая доктором Крофордом, девчушка с сожалением оглядывалась через плечо, так и не разгадав тайны телефона. Когда за ними закрылась дверь, Тесса поймала себя на том, что глупо улыбается, и поспешила изменить выражение лица. Чего доброго, с годами она превратится в одну из тех жутких старух, которые сюсюкают над детишками, пугая их своим видом. Она мечтала, чтобы у неё была пухленькая светленькая дочурка в дополнение к голенастому темноволосому мальчику. Какой это ужас, думала Тесса, вспоминая малыша Пупса, что крошечные призраки наших живых детей навсегда остаются у нас в сердце; им не дано знать, а если бы узнали, то не обрадовались бы неотступной скорби, сопровождавшей их взросление. Дверь в кабинет Парминдер открылась; Тесса подняла голову. — Миссис Уидон, — вызвала Парминдер. Встретившись глазами с Тессой, она как-то неулыбчиво улыбнулась, а может, просто поджала губы. Старушка в шлёпанцах с трудом выбралась из кресла и поковыляла за перегородку. Тесса услышала стук закрываемой двери. На журнальных фото позировала жена какого-то футболиста в разных нарядах, которые она сменяла на протяжении пяти дней. Изучая длинные, стройные ноги этой женщины, Тесса подумала: будь у неё такие ноги, жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. У Тессы ноги были толстые, бесформенные, короткие; она бы охотно скрывала их сапожками, но не могла подобрать такие, чтобы молния сходилась на её икрах. Как-то во время индивидуальной беседы она втолковывала одной ученице, что внешность не имеет значения — куда важнее твоя личность. «Какую только чушь не приходится вдалбливать в детские головы», — думала Тесса, листая журнал. Тут с грохотом распахнулась невидимая дверь. Кто-то кричал скрипучим голосом: — От вас один вред. Где такое видано? Я за помощью пришла. А вы обязаны… ваше дело… Тесса встретилась глазами с дежурной сестрой и повернулась на крик. До неё донёсся голос Парминдер, в котором до сих пор угадывался бирмингемский говор. — Миссис Уидон, вы по-прежнему курите, из-за этого мне приходится увеличивать дозу медикаментов. Если вы откажетесь от сигарет… у курильщиков теофиллин разлагается быстрее, а значит, сигареты не только усугубляют вашу эмфизему, но и не дают этому препарату… — Учить меня вздумала! Достала уже! Я на тебя жалобу напишу! Травишь меня дерьмом всяким! Пусть меня к другому назначат! К доктору Крофорду! Старушка, вся красная, неверным шагом ввалилась в приёмную, держась за стенку и тяжело дыша. — Извести меня хочет, чурка проклятая! Не ходи к ней! — пролаяла она Тессе. — Она и тебя потравит, гадина чернявая! На негнущихся ногах, обутых в тапки, она зашаркала к выходу, с трудом переводя дыхание, но ругаясь с такой яростью, на какую только были способны её истерзанные лёгкие. За ней захлопнулась входная дверь. Дежурная сестра опять стрельнула глазами в сторону Тессы. Они услышали, как дверь в кабинет Парминдер осторожно прикрыли. Прошло минут пять, прежде чем Парминдер вышла в приёмную. Дежурная сестра демонстративно уставилась на свою стойку. — Миссис Уолл, — пригласила Парминдер с очередной натянутой неулыбкой. — Из-за чего столько шуму? — спросила Тесса, подсаживаясь к её столу. — У миссис Уидон расстройство желудка от нового препарата, — спокойно объяснила Парминдер. — Значит, сегодня — анализ крови, как договаривались, да? — Да, — кивнула Тесса, придавленная и обиженная профессиональной деловитостью Парминдер. — Как ты, Минда? — Я? — переспросила Парминдер. — Я — прекрасно. А что? — Ну… Барри… Я понимаю, как много он для тебя значил и сколько ты для него значила. В глазах у Парминдер блеснули слёзы; она попыталась их сморгнуть, но было поздно: Тесса заметила. — Минда… Тесса накрыла своей пухлой ладонью тонкую руку Парминдер, но Парминдер дёрнулась, как ужаленная, а потом, не в силах больше сдерживаться, горько заплакала — в тесном кабинете ей некуда было спрятаться, она лишь отвернулась от Тессы в своём вертящемся кресле. — Мне дурно сделалось, когда я вспомнила, что тебе не позвонила, — говорила Тесса сквозь отчаянные попытки Парминдер унять всхлипывания. — Я готова сквозь землю провалиться. Хотела к тебе зайти, — солгала она, — но мы глаз не сомкнули — считай, всю ночь провели в больнице, а утром я помчалась на работу. Колин, когда объявлял, разрыдался прямо на утреннем сборе, а потом спровоцировал эту жуткую сцену с Кристал Уидон. А потом Стюарт прогулял школу. Мэри совсем расклеилась… но я так виновата, Минда, я обязана была зайти. — Нелепо… — сдавленно выговорила Парминдер, закрывая лицо салфеткой, вытащенной из рукава. — Мэри… самое главное. — Барри позвонил бы тебе первой, — с тоской произнесла Тесса и, к своему ужасу, тоже расплакалась. — Минда, я так виновата, — захлёбывалась она, — но на мне был Колин и все прочие. — Не распускайся, — сказала Парминдер, судорожно втягивая воздух и вытирая лицо. — Мы обе распускаемся. «Нет, не обе. Хоть раз в жизни дай себе волю, Парминдер». Но доктор Джаванда уже распрямила свои хрупкие плечи, высморкалась и подвинулась к столу. — Ты от Викрама узнала? — робко спросила Тесса, доставая ком бумажных салфеток из стоящей на столе коробки. — Нет, — ответила Парминдер. — От Говарда Моллисона. В его кулинарии. — Боже, Минда. Как я виновата. — Не переживай. Всё нормально. Парминдер выплакалась; она даже потеплела к Тессе, вытиравшей своё доброе некрасивое лицо. У Парминдер чуть-чуть отлегло от сердца: ведь после смерти Барри у неё не осталось других близких друзей в Пэгфорде. (Про себя она всегда добавляла: «в Пэгфорде»; можно подумать, за пределами этого городка у неё было сто верных друзей. Даже наедине с собой она не хотела признаваться, что друзья, которых время развело в разные стороны, остались в бирмингемских школьных воспоминаниях да ещё, пожалуй, среди медиков, с которыми они вместе учились в университете, а потом в интернатуре и до сих пор обменивались поздравительными открытками к праздникам, хотя никогда не ездили друг к другу в гости.) — Как там Колин? Тесса застонала: — Не спрашивай, Минда… Господи. Он собирается претендовать на место Барри в совете. Между густыми тёмными бровями Парминдер резко обозначилась вертикальная морщина. — Ну с чем Колин пойдёт на выборы? — Тесса комкала в руке мокрые салфетки. — Неужели он способен противостоять таким, как Обри Фоли и Говард Моллисон? Вознамерился продолжить дело Барри, убеждает себя, что обязан выиграть его битву… а какая ответственность… — Колин и на работе несёт большую ответственность, — заметила Парминдер. — Ох уж, — вырвалось у Тессы. Она вдруг почувствовала себя предательницей и снова расплакалась. Странное дело: она вошла в этот кабинет, чтобы утешить Парминдер, а вместо этого стала изливать душу. — Ты же знаешь Колина: он всё принимает близко к сердцу, всё пропускает через себя. — И при всём том очень неплохо справляется, — настаивала Парминдер. — Да знаю я, — устало выговорила Тесса. — Знаю. Колин был единственным, к кому суровая, замкнутая Парминдер проявляла неподдельное сочувствие. В свою очередь, Колин не допускал ни слова осуждения в её адрес; в Пэгфорде он слыл её преданным заступником. «Прекрасный врач, — обрывал он любого, кто при нём осмеливался её критиковать. — Лучшего я не знаю». У Парминдер было не так уж много заступников; пэгфордские старожилы относились к ней с недоверием: она не любила назначать антибиотики и выписывать повторные рецепты. — Если Говард Моллисон настоит на своём, то выборов и вовсе не будет, — сказала Парминдер. — То есть как? — Он сделал рассылку. Полчаса назад. Повернувшись к компьютеру, Парминдер ввела пароль и открыла почтовый ящик. Монитор она повернула так, чтобы Тесса увидела послание Говарда. В первом абзаце выражались сожаления по поводу кончины Барри. Во втором говорилось, что ввиду истечения одного года его полномочий целесообразнее просто ввести в состав совета нового человека, нежели запускать обременительную процедуру выборов. — У него определённо кто-то есть на примете, — сказала Парминдер. — Если его не остановить, он протащит какую-нибудь марионетку. Не удивлюсь, если это будет Майлз. — Исключено, — быстро возразила Тесса. — Майлз отвозил Барри в больницу… нет, он был так подавлен… — Не будь такой наивной, Тесса, — сказала Парминдер, и Тессу поразила резкость её тона. — Ты не понимаешь, что представляет собой Говард Моллисон. Это страшный человек, страшный. Ты не слышала, что он устроил, когда пронюхал о статье Барри по поводу Филдса. Ты не знаешь, каковы его виды на наркологическую клинику. Погоди. Он ещё себя покажет. У неё так дрожала рука, что она не сразу сумела закрыть сообщение Моллисона. — Он ещё себя покажет, — повторила она. — Ладно, к делу. Через минуту я должна отпустить Лору. Давай-ка для начала измерим давление. Парминдер шла Тессе навстречу, когда принимала её без записи, после школы. Процедурная сестра, которая жила в Ярвиле, обещала по пути домой отвезти пробу крови в больничную лабораторию. Ощущая нервозность и какую-то странную беззащитность, Тесса закатала рукав старого зелёного кардигана. Доктор Джаванда затянула выше её локтя манжету тонометра. Вблизи, если пренебречь разницей в телосложении (Парминдер была сухощавой, а Сухвиндер — крепенькой), значительное сходство между Парминдер и её второй дочерью не могло остаться незамеченным: тот же слегка ястребиный нос, крупный рот с полной нижней губой, округлые чёрные глаза. Манжета больно впивалась в дряблую руку Тессы; Парминдер следила за стрелкой. — Сто шестьдесят пять на восемьдесят восемь, — нахмурилась Парминдер. — Это много, Тесса, очень много. Изящная и точная в каждом своём движении, она распечатала одноразовый шприц, распрямила бледную, в пигментных пятнах руку Тессы и ввела иглу в сгиб локтя. — Завтра вечером повезу Стюарта в Ярвил, — сообщила Тесса, глядя в потолок. — Надо костюм купить, а то ему на похороны идти не в чем. Явится в джинсах, так Колин его просто убьёт. Тесса пыталась отвлечься от мистической тёмной жидкости, набиравшейся в пластмассовый цилиндрик. Она боялась, как бы эта жидкость её не выдала, как бы не указала на что-нибудь плохое; все съеденные шоколадки и кексы могли аукнуться предательским уровнем сахара. Она с грустью подумала, что отказаться от шоколада было бы куда проще, будь её жизнь хоть чуточку спокойнее. А притом что она, считай, всё своё время посвящала чужим бедам, не грех было заесть их кексом. Наблюдая, как Парминдер помечает этикетками пробирки с её кровью, Тесса нечаянно понадеялась, втайне от мужа и подруги, что Говард Моллисон настоит на своём и не допустит выборов. V


Саймон Прайс ежедневно выходил из дверей ярвилской типографии ровно в семнадцать ноль-ноль. Отработал своё — и баста; у него как-никак есть дом на горке, там чистота, свежий воздух, никакого тебе лязга и грохота. Даже минутная задержка после смены (хоть Саймон и дорос до заведующего производством, он по-прежнему мыслил понятиями своего ученичества) означала бы, что тебя нигде не ждут или, ещё того хуже, что ты прогибаешься перед начальством. Впрочем, сегодня ему ещё предстояло сделать небольшой крюк. На стоянке его поджидал вечно жующий жвачку водитель автопогрузчика, вызвавшийся поехать вместе с ним на машине, чтобы в потёмках указать ему адресок в Филдсе, — к слову, путь лежал мимо дома, где прошло детство Саймона. Он сто лет там не бывал: мать умерла, а отца он не видел с четырнадцати лет и понятия не имел, где его носит. Саймон даже расстроился и пал духом, когда увидел, что в их старом доме одно окошко заколочено досками, а кругом трава по колено. Мать-то за домом ой как следила. Парнишка-водитель посоветовал ему припарковаться в конце Фоули-роуд и направился к самой неприглядной хибаре. При свете ближайшего фонаря Саймону даже показалось, что под нижним окном громоздится куча мусора. Тут у него закрались сомнения: не прокололся ли он, приехав за ворованным компьютером на своей машине? Нынче всюду понатыканы камеры слежения: у кого гопницкий вид, у кого на голове капюшон — тут же на заметку. Но ни одной камеры он вокруг не заметил; похоже, никто его не видел, если не считать какой-то бабёнки, в открытую глазевшей на него из квадратного оконца казённого вида. Саймон бросил на неё недобрый взгляд, но она только затянулась сигаретой; он в негодовании прикрыл лицо рукой и уставился в лобовое стекло. Его знакомец уже выходил из хибары, слегка пошатываясь под тяжестью запакованного компьютера. У него за спиной Саймон разглядел девчонку с мальцом, жавшимся к её ногам; она тут же отступила в темноту и утащила с собой мальчишку. Любитель жвачки был уже рядом; движок завёлся с полоборота. — Аккуратно. — Саймон открыл заднюю дверь. — Ставь. Парнишка опустил коробку на ещё тёплое сиденье. Саймон хотел было её вскрыть и удостовериться, что деньги не зря плачены, но ещё сильнее задёргался из-за своей неосмотрительности. Он довольствовался тем, что ткнул коробку кулаком: тяжёлая, с места не сдвинешь; задерживаться не было смысла. — Обратно ты сам, лады? — окликнул он парнишку, готовясь сорваться с места. — Может, подбросите хотя бы до гостиницы «Крэннок»? — Извини, брат, мне в другую сторону, — сказал Саймон. — Бывай. Он нажал на газ. Глянув в зеркало заднего вида, он заметил, что парень кипит от ярости: с его губ определённо слетело «фак». Но Саймону было плевать. Он спешил убраться подальше, чтобы его номера не попали на зернистую чёрно-белую плёнку, какую что ни день крутили в новостях. Через десять минут машина въехала на окружную, но Саймон, даже оставив позади Ярвил, свернув с автострады и преодолев подъём в направлении разрушенного аббатства, не мог успокоиться; вопреки обыкновению его не радовали ни вечерняя панорама, ни вид собственного дома, лоскутком белеющего на противоположном склоне, за лощиной, в которой лежал Пэгфорд. Вернувшись с работы, Рут за десять минут приготовила поесть и уже накрывала на стол, когда Саймон втащил в дом компьютер. В Хиллтоп-Хаусе спать ложились рано, как того требовал глава семьи. Восторженные ахи и охи Рут сильно раздосадовали Саймона. Где ей понять, что он претерпел; где ей понять, что дёшево просто так не бывает. Рут чувствовала, что муж на взводе, а значит, того и гляди взорвётся. Предотвратить скандал можно было только одним известным ей способом: оживлённо щебетать о работе и надеяться, что попавшая в желудок домашняя еда смягчит его нрав, а новых поводов для злости не добавится. Ровно в восемнадцать часов, после того как Саймон открыл коробку и не нашёл внутри никакой технической документации, семья села за стол. Эндрю понимал, что мать психует: она несла какую-то бессвязную чушь со знакомыми притворно-весёлыми нотками в голосе. Годы ничему её не научили: ей всё ещё верилось, что отец не станет разрушать доброжелательную атмосферу. Эндрю ел мясную запеканку (Рут готовила её сама и держала в морозильнике, чтобы в будние дни побыстрее подать на стол) и старался не встречаться глазами с отцом. У него были более увлекательные предметы для размышлений. Перед лабораторкой по биологии он столкнулся в коридоре с Гайей, и та сказала ему «привет», сказала на автомате, походя, и во время урока не удостоила его взглядом. Эндрю не отказался бы получше узнать, что представляют собой девчонки; он с ними никогда не общался и не понимал, как у них работают мозги. Зияющий пробел в знаниях не играл никакой роли, пока в школьный автобус впервые не вошла Гайя. У Эндрю проснулся острый, как игла, человеческий интерес, не имевший ничего общего с размытым и безадресным влечением, которое зрело в нём уже не один год: он видел, как у одноклассниц набухают груди и как под белыми форменными блузками появляются лямки от бюстгальтеров; с брезгливым любопытством задумывался он и о природе месячных. К Пупсу изредка приезжали погостить двоюродные сёстры. Однажды, зайдя в туалет, когда оттуда вышла самая симпатичная из этих девочек, Эндрю заметил на полу возле мусорного контейнера прозрачную обёртку от гигиенической прокладки. Это осязаемое, физическое доказательство месячных у находящейся рядом девочки было для тринадцатилетнего Эндрю сродни зрелищу редкой кометы. У него хватило ума не рассказывать об этом волнующем открытии Пупсу. Одними ногтями он поднял с пола обёртку, тут же выбросил её в контейнер и с небывалым усердием вымыл руки. Немало времени Эндрю проводил на страничке Гайи в «Фейсбуке». Перед этой страничкой он благоговел ещё сильнее, чем перед самой Гайей. Он мог часами разглядывать фотографии её столичных знакомых. Она явилась из другого мира: в друзьях у неё были азиаты, чернокожие, а фамилии — язык сломаешь. Ему в память врезалась её фотография в купальнике и ещё одна, где она льнула к смазливому парню кофейного цвета. У того на чистейшем лице пробивалась реальная щетина. На основании прочитанного Эндрю сделал вывод, что этому типу восемнадцать лет и зовут его Марко де Лука. Сосредоточенно, как дешифровщик, Эндрю изучил их переписку вдоль и поперёк, но не нашёл явных указаний на серьёзные отношения. Сидеть в «Фейсбуке» было стрёмно, потому что Саймон, который имел самые смутные представления об интернете и нутром восставал против той единственной сферы жизни, где его сыновья чувствовали себя свободнее и увереннее, чем он, взял привычку врываться к ним в комнаты, чтобы проверить, чем они занимаются. По заверениям Саймона, он следил, чтобы сыновья не вводили его в расход, но Эндрю понимал, что отец просто хочет показать свою власть, а потому всё время держал курсор на крестике, чтобы в любую секунду закрыть страничку Гайи. Рут перескакивала с одной темы на другую в тщетной попытке разговорить Саймона, вывести его из мрачности. — Ой, — воскликнула она, — чуть не забыла, Саймон: я же сегодня разговаривала с Ширли — как раз о том, что ты собираешься баллотироваться в совет. От этих слов Эндрю вздрогнул, как от удара. — Ты собираешься баллотироваться? — вырвалось у него. Саймон медленно поднял брови. На щеке дёрнулся мускул. — А ты против? — угрожающе спросил он. — Нет, — солгал Эндрю. «Обалдел, что ли? Ты? Лезешь на выборы? Охренеть». — Сдается мне, ты против. — Саймон сверлил его глазами. — Нет, — повторил Эндрю, опуская взгляд в тарелку. — Почему это я не могу баллотироваться? — продолжал Саймон, не собираясь отступать. Он хотел дать выход накопившемуся бешенству. — Конечно можешь. Просто я удивился, вот и всё. — Удивился, что тебя не спросили? — Нет. — Ну спасибочки, — процедил Саймон, выпятив нижнюю челюсть, что всегда предвещало взрыв. — Ты, кстати, работу нашёл, дерьмо ленивое? — Нет ещё. Саймон испепелял взглядом Эндрю, держа перед собой вилку с остывшим куском запеканки. Эндрю занялся едой, твёрдо решив не поддаваться на провокацию. На кухню словно давила неимоверная тяжесть. Пол звякнул ножом о тарелку. — Ширли говорит, Саймон, — опять завела Рут тонким голоском, решив до последнего делать вид, будто всё в порядке, — что информация будет размещена на сайте совета. Как зарегистрироваться кандидатом. Саймон не отвечал. Потерпев крах с последней попыткой, Рут тоже умолкла. Она боялась спросить, чем раздосадован муж. Её снедало беспокойство; она всегда была паникёршей и ничего не могла с собой поделать. Когда она молила Саймона развеять её тревогу, он злился ещё сильнее. Нет, лучше уж переключиться на другое. — Сай? — Что? — Всё в порядке, да? С компьютером? Актриса из неё была никакая. Ей хотелось, чтобы это прозвучало легко и спокойно, а вышло нервно, на высокой ноте. У них в доме не в первый раз появлялось краденое. Вдобавок Саймон поставил у электросчётчика «жучок» и брал левые заказы — на те же типографские работы, за наличку. От этого у неё крутило живот; она даже просыпалась по ночам. Но Саймон презирал робость (кстати, в молодости он, почти со всеми дерзкий и неукротимый, высокомерный, грубый и агрессивный, подкупил её тем, что ухаживать стал именно за ней; вечно всем недовольный, он выбрал её как единственно достойную). — Ты о чём? — спокойно уточнил Саймон. Теперь его внимание переключилось с Эндрю на Рут, о чём свидетельствовал всё тот же немигающий змеиный взгляд. — Ну… у нас не будет… неприятностей, правда ведь? Саймон готов был её убить: она почуяла его страхи и добавила их к своей вечной боязливости. — Не хотел говорить, ну да ладно, — с растяжкой произнёс он, сочиняя свою небылицу. — Похоже, влипли мы. — (Эндрю и Пол перестали жевать и уставились на отца.) — Охранника пришлось вырубить. Надеюсь, не очухается. Рут задохнулась. Её не мог обмануть спокойный, ровный тон, каким Саймон говорил о преступлении. Вот, значит, почему он вернулся домой в таком настроении; теперь всё стало ясно. — Так что не вздумайте проболтаться, — добавил Саймон и обвёл всех свирепым взглядом, чтобы неповадно было противиться силе его личности. — Нет, ни в коем случае, — заверила его Рут. Быстрое воображение уже нарисовало ей, как дом наводняют полицейские, как они разглядывают компьютер, как уводят с собой Саймона, предъявляют ему ложные обвинения в грабеже с отягчающими обстоятельствами… и бросают за решётку. — Слышали, что папа сказал? — полушёпотом обратилась она к сыновьям. — Никому ни слова про новый компьютер. — Всё устаканится, — сказал Саймон. — Глядишь, и обойдётся. Если никто не будет языком трепать. Он вернулся к запеканке. Рут переводила взгляд с мужа на сыновей и обратно. Пол, испуганный и притихший, размазывал еду по тарелке. Но Эндрю не поверил ни единому слову. «Ври больше, ублюдок. Тебе лишь бы её застращать». После ужина Саймон сказал: — Давайте хотя бы проверим, как этот чёртов агрегат фурычит. Ты, — он ткнул пальцем в Пола, — пойди вынь его из коробки и аккуратно — аккуратно — опусти на подставку. А ты, — он указал на Эндрю, — ты ведь у нас спец по компьютерам, так? Покажешь мне, что к чему. Саймон прошёл в гостиную впереди всех. Эндрю знал, что это провокация: Пол, маленький и нервный, мог запросто уронить компьютер, а он, Эндрю, непременно должен был где-то лохануться. За их спинами Рут гремела посудой. По крайней мере, она осталась за линией огня. Эндрю бросился помогать брату, когда тот взялся за тяжёлый системный блок. — Он не слюнтяй какой-нибудь, сам справится! — рявкнул Саймон. Каким-то чудом Пол трясущимися ручонками опустил компьютер на подставку и, обессиленный, застыл на месте, преградив Саймону подход к машине. — Прочь с дороги, щенок паршивый, — взъелся Саймон. Пол юркнул за диван. Саймон взялся за первый попавшийся кабель и обратился к Эндрю: — Это куда вставлять? «В жопу себе вставь, ублюдок». — Можно, я… — Тебя спрашивают, куда эту хрень вставлять! — взревел Саймон. — Ты ж у нас продвинутый… показывай, куда вставлять. Нагнувшись, Эндрю осмотрел заднюю панель; сперва он ошибся, но со второй попытки случайно ткнул в нужный разъём. Когда дело уже близилось к концу, в гостиную пришла Рут. Эндрю сразу понял: она не хочет, чтобы этот агрегат заработал; она хочет, чтобы Саймон отвёз его на свалку и махнул рукой на выброшенные деньги. Саймон уселся перед монитором. Повозив беспроводной мышью, он сообразил, что в ней нет батареек. Пол тут же был отправлен в кухню на поиски. Когда он, выполнив поручение, вернулся, отец выхватил батарейки у него из ладони, как будто Пол грозился утащить их обратно. Оттопырив языком нижнюю губу, что делало его похожим на первобытного человека, Саймон с преувеличенной дотошностью начал возиться с батарейками. Таким зверским, свирепым выражением лица он всегда показывал, что его терпение на исходе и вскоре он перестанет отвечать за свои поступки. Эндрю представил, как сейчас зашагает прочь из комнаты и лишит отца аудитории, которая всегда ему требовалась, чтобы себя накачивать. В своём воображении Эндрю уже развернулся и почти ощутил, как ему запустили мышью в затылок. — Ко мне, чтоб тебя! Саймон зашёлся своим коронным рыком, под стать звериному оскалу. — Ыырр… ыырр… Зараза! А ну, ты попробуй! Ты! У тебя пальцы как у девчонки-мокрощёлки! Саймон сунул в грудь Полу разобранную мышь и батарейки. Мальчонка трясущимися руками вставил металлические цилиндры в пазы, защёлкнул крышку и протянул мышь отцу. — Вот спасибо, сопля Полина. Саймон ещё раз оттопырил языком губу и стал похожим на неандертальца. Он, как всегда, изображал, будто неодушевлённые предметы сговорились ему досадить. Мышь снова опустилась на коврик. «Хоть бы заработала». Возникшая на экране белая стрелка курсора весело запрыгала, послушная воле Саймона. Тиски страха ослабли; трое наблюдателей облегчённо вздохнули. Эндрю представилась группа японцев — мужчин и женщин — в белых халатах: у них, собравших чудо-машину, были тонкие, ловкие пальцы, как у Пола; эти люди приветливо и учтиво кланялись ему с экрана. Эндрю безмолвно благословил японцев вместе со всей их роднёй за то, что эта отдельно взятая машина заработала. Рут, Эндрю и Пол неотрывно следили за действиями Саймона. Тот выводил на экран всевозможные каталоги, с трудом их закрывал, кликал на иконки, назначение которых было ему неведомо, путался во всплывающих окнах, но всё же спустился с вершин опасной ярости. Методом тыка он вернулся в исходное меню и сказал, глядя на Рут: — Похоже, нормально фурычит, да? — Бесподобно! — поспешила заверить она и выдавила улыбку, как будто и не было прошедших тридцати минут, как будто компьютер приобрели в «Диксоне» и подсоединили с большой лёгкостью, а не под угрозой расправы. — А скорость какая, Саймон. Этот намного быстрее старого. «Да он в Сеть ещё не вышел, глупая ты женщина». — Ага, мне тоже так показалось. Он пригвоздил взглядом сыновей. — Вещь новая, дорогая, требует к себе уважения, понятно? Не вздумайте кому-нибудь сболтнуть, — повторил Саймон, и в комнату влетел холодный призрак новой злобы. — Ясно вам? Вы меня хорошо поняли? Они снова закивали. На неподвижном лице Пола застыло страдание. Пока не видел отец, он тонким указательным пальцем чертил восьмёрку на внешней стороне бедра. — И занавески задёрните, к чёртовой матери. Почему весь дом нараспашку? «Потому что мы все стояли как истуканы, пока ты тут выдрючивался». Задёрнув занавески, Эндрю ушёл к себе. Он бросился на кровать, но не смог вернуться к приятным размышлениям о Гайе Боден. Кандидатура отца, выставленная для участия в выборах, маячила перед ним гигантским айсбергом, заслоняя своей тенью всё остальное, в том числе и Гайю. Сколько помнил себя Эндрю, отец всегда был добровольным узником собственного презрения к окружающим: свой дом он превратил в крепость, где его воля была законом, а его настроение делало погоду. До Эндрю с возрастом дошло, что почти полная изоляция — явление нетипичное, и он начал слегка этого стесняться. Родители его приятелей, не припоминая их семью, спрашивали, где он живёт, невзначай интересовались, придут ли мама с папой на местный праздник или благотворительный вечер. Некоторые вспоминали Рут, с которой познакомились на детской площадке у начальной школы Святого Фомы, когда их сыновья были ещё маленькими. Общительностью мать намного превосходила отца. Если бы не этот нелюдь, она была бы примерно такой, как мать Пупса: встречалась бы с подругами за обедом и ужином, ездила бы по делам в город. В тех редчайших случаях, когда Саймон общался лицом к лицу с человеком, до которого решал снизойти, он строил из себя пуп земли, отчего Эндрю внутренне содрогался. Отец вечно перебивал, отпускал неуклюжие шутки и постоянно, даже не замечая, наступал на самое больное место, потому что совершенно не знал и не желал знать своих собеседников. В последнее время Эндрю даже сомневался, видит ли отец перед собой живых людей. Эндрю не мог понять, почему отцу вдруг приспичило выйти на широкую арену, но катастрофа была неизбежна. Другие родители, насколько знал Эндрю, спонсировали велопробеги для сбора средств на рождественскую иллюминацию главной площади, руководили скаутскими отрядами девочек, учреждали книжные клубы. Саймон никогда не поддерживал общественные начинания и отмахивался от всех дел, не суливших ему прямой выгоды. Перед мысленным взором Эндрю сменялись жуткие видения: вот Саймон выступает с речью, напичканной прозрачным враньём, которое только его жена заглатывала целиком; вот Саймон строит неандертальскую рожу для устрашения оппонента; вот Саймон выходит из себя и начинает выкрикивать в микрофон свои любимые словечки: «зараза», «говнюк», «сопля», «дерьмо»… Эндрю придвинул к себе ноутбук — и тут же оттолкнул. Не прикоснулся к лежавшему на столе мобильнику. Мгновенное сообщение или эсэмэска не смогли бы вместить его тревог и страхов; он оказался перед ними бессилен, и даже Пупс его не понял бы, а куда деваться? Пятница


Тело Барри Фейрбразера перевезли в ритуальный зал. Глубокие чёрные разрезы на белой коже головы, как следы от коньков на льду, были прикрыты копной густых волос. Холодное, восковое, пустое тело, одетое в купленную к годовщине свадьбы выходную рубашку с брюками, покоилось в сумраке ритуального зала, где играла тихая музыка. Деликатно подгримированное лицо приобрело естественный оттенок. Казалось (правда, только с первого взгляда), будто человек просто спит. Двое братьев и вдова с четырьмя детьми простились с телом Барри накануне похорон. Мэри до последнего не могла решить, кого из детей следует взять с собой. Деклан рос очень впечатлительным, по ночам его мучили страшные сны. А помимо всего прочего, в пятницу, во второй половине дня, возникла одна неловкость. Колин Уолл по прозвищу Кабби вознамерился пойти на церемонию прощания вместе с ними. Мэри, обычно покладистая и доброжелательная, сочла это лишним. Во время телефонного разговора с Тессой в её голосе зазвучали пронзительные нотки, а потом она и вовсе разрыдалась, с трудом объяснив, что рассчитывала лишь на присутствие самых близких, только родственников… Со множеством извинений Тесса заверила её, что всё понимает, и поспешила к мужу, который погрузился в уязвлённое, обиженное молчание. Он ведь просил о такой малости: постоять в одиночестве над телом Барри, отдать дань безмолвного уважения человеку, занимавшему особое место в его жизни. С ним одним Колин делился истинами и тайнами, не предназначенными для чужих ушей, и в маленьких карих глазах-бусинках всегда находил теплоту и понимание. За всю жизнь у Колина не было таких близких друзей; только поселившись в Пэгфорде, он оценил настоящее мужское доверие, равного которому найти больше не надеялся. Чудом был уже тот факт, что он, Колин, белая ворона и вечный неудачник, для кого жизнь сводилась к нескончаемой повседневной борьбе, нашёл общий язык с оптимистом Барри, весёлым и общительным. Собрав в кулак все свои понятия о чести, Колин дал себе слово не держать зла на Мэри, но весь день думал, что Барри был бы очень удивлён и расстроен её решением. В трёх милях от Пэгфорда, в аккуратном пригородном домике под названием «Смити», то есть «Кузница», Гэвин сражался с нарастающей мрачностью: днём ему позвонила Мэри. Дрожащим от слёз голосом она сообщила, что дети единодушно изъявили желание пойти на похороны. Шивон, которая любовно вырастила из семечка подсолнух, собиралась его срезать для украшения крышки гроба. Все четверо написали письма, которые хотели положить в гроб рядом с телом отца. Мэри тоже написала письмо, но намеревалась положить его в нагрудный карман Барри, над сердцем. От таких разговоров Гэвину стало дурно. Ему не было дела до заветного подсолнуха и детских писем, но эти подробности упрямо роились в голове, пока он у себя на кухне доедал лазанью. Не имея привычки читать чужие письма, он всё же терялся в догадках: что такого Мэри надумала сообщить покойному мужу? В спальне, как висельник, болтался на плечиках доставленный из химчистки чёрный костюм, ещё в полиэтиленовом чехле. Слов нет, Гэвин ценил оказанную ему честь, ведь Мэри прилюдно показала, что считает его одним из ближайших друзей всеми любимого Барри, однако перспектива похорон вызывала у него отторжение. Ополоснув посуду, Гэвин стал думать, что охотней остался бы дома. И уж меньше всего хотелось ему созерцать мёртвое тело. Накануне они с Кей серьёзно повздорили и больше не перезванивались. Всё началось с того, что она захотела пойти вместе с ним на похороны. «Ещё не хватало», — ненароком вырвалось у Гэвина. По её лицу он тут же понял, что она расслышала всё как есть: ещё не хватало — люди, мол, подумают чёрт-те что; ещё не хватало — с какой, мол, стати? Вообще говоря, он именно это и подразумевал, но сделал попытку оправдаться: «Ты же его совсем не знала, верно? Это будет бестактно, ты согласна?» А Кей как с цепи сорвалась: решила загнать его в угол, требовала признаний, допытывалась, чего он вообще хочет от жизни и как представляет их совместное будущее. Он пустил в ход весь свой арсенал: попеременно глупил, увиливал и ловил её на слове… удивительно, как легко можно заболтать выяснение отношений, если настаивать на точности формулировок. В конце концов она его просто выставила; он и не сопротивлялся, но понимал, что так просто не отделается. Это было бы слишком хорошо. Отражение Гэвина в кухонном окне несло на себе печать уныния и тоски; украденное будущее Барри скалистым утёсом нависало над его собственной жизнью; Гэвин переживал и малодушничал, но больше всего ему хотелось, чтобы Кей убралась назад, в Лондон. Над Пэгфордом собирался вечер; в бывшем доме викария Парминдер Джаванда перебирала свой гардероб, не зная, что надеть на похороны Барри. У неё было несколько подходящих тёмных платьев и костюмов, но она снова и снова оглядывала длинную штангу с вешалками. «Надень сари. Чтобы позлить Ширли Моллисон. Ну же, надень сари». Глупая мысль, безумная, неправильная, и, что ещё хуже, её высказал голос Барри. Барри мёртв; вот уже пять дней она скорбит о нём, а завтра его закопают в землю. Парминдер не могла спокойно об этом думать. Идея захоронения была для неё неприемлема: тело медленно гниёт в почве, пожираемое червями и мухами. У сикхов покойника кремируют, а прах развеивают над бегущими водами. Она снова окинула взглядом развешенные в шкафу вещи, однако к ней взывали сари, которые в Бирмингеме она надевала на бракосочетания родственников и семейные сборы. Но сейчас-то откуда вдруг эта необъяснимая тяга? Парминдер не любила привлекать к себе внимание. Протянув руку, она взялась за самое любимое, синее с золотом. В последний раз она надевала его на встречу Нового года в доме Фейрбразеров; Барри тогда вызвался научить её танцевать джайв. Эксперимент с треском провалился, главным образом потому, что сам Барри был из тех танцоров, кому многое мешает; но она запомнила, что смеялась, как никогда в жизни, — неудержимо, исступлённо, словно пьяная. Сари всегда смотрится элегантно и женственно, а кроме того, скрывает все возрастные дефекты фигуры; мать Парминдер в свои восемьдесят два года носила исключительно сари. Парминдер стесняться было нечего: её фигура оставалась такой же изящной, как в двадцать лет. И всё же она вытащила из шкафа длинный тёмный купон и приложила его к себе поверх домашнего халата. Украшенная тончайшей вышивкой материя ласкала босые ноги. Появление в таком виде означало бы тайную шутку, понятную только ей и Барри: как «дом бычком», как все комичные замечания, которые отпускал Барри в адрес Говарда, когда выходил вместе с ней после долгих, изматывающих заседаний совета. На душе у Парминдер лежала страшная тяжесть, но разве не учит священная книга «Гуру Грантх Сахиб», что родным и близким покойного негоже предаваться скорби? Они должны радоваться, что их незабвенный друг возвращается к Господу. Сдерживая предательские слёзы, Парминдер без единого звука нараспев читала вечернюю молитву «Киртан сохила»: Друг мой, говорю тебе, настало время служить святости. Кто обретёт милость Господа в этой жизни, тот найдёт мир и покой в следующей. Жизнь укорачивается с каждым днём и с каждой ночью. О разум, следуй заветам гуру, и ты уладишь дела свои… Лёжа в темноте на кровати, Сухвиндер слышала всё, что делалось у них в доме. Прямо внизу раздавалось приглушённое бормотанье телевизора, то и дело перекрываемое негромким смехом отца и брата, которые по пятницам смотрели юмористическую передачу. Через площадку звучал голос старшей сестры, болтавшей по мобильнику с одной из множества подружек. Ближе всех находилась мама, которая рылась во встроенном шкафу за стенкой. Сухвиндер задёрнула шторы и положила под дверь похожий на длинную колбасу валик от сквозняка. В отсутствие защёлки этот валик хотя бы не давал быстро распахнуть дверь, хотя бы предупреждал об опасности. Впрочем, она и так знала, что к ней никто не зайдёт. Она находилась у себя и занималась делом. Так они считали. Она только что совершила жуткий каждодневный ритуал: открыла свою страницу в «Фейсбуке» и удалила очередное сообщение от неизвестного отправителя. Как только она заносила его имя в чёрный список, профиль менялся — и мерзости продолжались. Они могли появиться в любое время. Сегодня ей прислали чёрно-белую цирковую афишу девятнадцатого века: «Подлинная бородатая женщина, мисс Анна Джонс Эллиот». На ней была изображена одетая в кружевное платье темноволосая девушка с окладистой бородой и пышными усами. Сухвиндер считала, что за этим стоит Пупс Уолл, хотя, возможно, и кто-нибудь другой. Тот же Дейн Талли с дружками, которые всякий раз, когда она отвечала на уроках английского, издавали сдавленное обезьянье уханье. Они бы точно так же издевались и над другими ребятами с тёмным цветом кожи, просто в школе «Уинтердаун» таких больше не нашлось. Сухвиндер мучилась от позора и унижения, тем более что мистер Гэрри ни разу их не одёрнул. Как будто оглох. Наверное, он и сам считал, что Сухвиндер Каур Джаванда — обезьяна, волосатая обезьяна. Лёжа на спине поверх одеяла, Сухвиндер больше всего хотела умереть. Если бы усилием воли можно было совершить самоубийство, она бы пошла на это не задумываясь. Смерть недавно забрала мистера Фейрбразера, а почему не её? А лучше всего было бы поменяться с ним местами: у Нив и Шивон по-прежнему был бы отец, а она, Сухвиндер, просто ушла бы в небытие, растворилась, пропала без следа. Ненависть к себе, как рубашка из крапивы, жгла и саднила каждую клеточку её тела. Нелегко было минуту за минутой держать себя в узде, терпеть, не двигаться, оттягивать одно-единственное дело, которое только и могло дать ей избавление. Приходилось выжидать, пока родные не улягутся спать. Какая мука — лежать пластом, слушать своё дыхание, ощущать тяжесть безобразного, отвратительного туловища. Сухвиндер предпочитала видеть себя утопленницей, которая опускается в прохладную зелёную воду и медленно исчезает… Большой гермафродит, как мумия, сидит… Стыд зудящей сыпью пробежал по телу. Она и слова такого не знала, пока Пупс Уолл не прошипел его на уроке у неё за спиной. Из-за своей дислексии она бы даже не смогла найти его в интернете. Но такая необходимость быстро отпала, потому что Пупс услужливо подсказал: Противоречивая женско-мужская природа… Он был ещё хуже, чем Дейн Талли (тот не отличался изобретательностью). А грязный язык Пупса Уолла каждый раз устраивал ей нестерпимую новую пытку — не могла же она отключить слух. Все прозвища, все издёвки застревали в голове у Сухвиндер прочнее любой науки. Заставь её сдавать экзамен по этим гадостям, она бы впервые в жизни заработала пятёрку с плюсом. Титьки-На-Тонну. Гермафродит. Бородатый тормоз. Волосатая, жирная, глупая. Некрасивая, неуклюжая. Ленивая, ежедневно выговаривала ей мама, не скупясь на упрёки. Отстающая наша, повторял папа, скрывая своё равнодушие за любовным тоном. Он не разменивался на отстающих. Зачем? У него ведь есть Ясвант и Раджпал, круглые отличники. «Бедняжка Джолли», — мягко сокрушался Викрам, просматривая её оценки. Отцовское равнодушие всё же было лучше, чем упрёки матери. У Парминдер не укладывалось в голове, что её ребёнок может быть обделён талантами. Когда кто-нибудь из учителей заикался, что Сухвиндер могла бы успевать лучше, Парминдер торжествующе хваталась за эту мысль. «Вот: „Сухвиндер часто бросает начатое дело, ей не хватает уверенности в своих силах“. Ну? Теперь ты видишь? Учительница здесь пишет, что ты не стараешься, Сухвиндер». По поводу информатики — единственного предмета, в котором Сухвиндер достигла второго уровня (Пупса Уолла в этой группе не было, так что она изредка отваживалась поднять руку), — Парминдер пренебрежительно говорила: «Если столько времени просиживать в интернете, можно было бы и в самую сильную группу перейти». О том, чтобы пожаловаться родителям на обезьянье уханье или на бесконечные потоки желчи Стюарта Уолла, не могло быть и речи. Этим она бы только подтвердила, что посторонние тоже считают её бездарью и уродкой. А кроме всего прочего, Парминдер дружила с матерью Стюарта Уолла. Сухвиндер иногда спрашивала себя, почему Стюарт так распоясался, и приходила к выводу, что он уверен в её молчании. Он видел её насквозь. Видел её трусость, поскольку читал самые нелестные мысли Сухвиндер о себе самой и пересказывал их Эндрю Прайсу. Когда-то ей нравился Эндрю Прайс, но со временем до неё дошло, что она не имеет права увлекаться кем бы то ни было, что она — посмешище и чучело. Сухвиндер заслышала на лестнице шаги и голоса папы с братом. Смех Раджпала зазвенел прямо у неё под дверью. — Время позднее, — долетел из родительской спальни голос мамы. — Викрам, ему спать пора. Из-за двери прозвучал голос Викрама, громкий и тёплый: — Ты не спишь, Джолли? Он давно наградил её этим ироническим прозвищем. Ясвант у него звалась Джаззи, а Сухвиндер, насупленная, безрадостная, неулыбчивая девочка, стала Джолли[8]. — Нет ещё, — отозвалась Сухвиндер. — Я только что легла. — Представь себе, твой брат, он… Что натворил Раджпал, она так и не узнала: папины слова утонули в смешливых протестах брата; теперь отец удалялся и на ходу поддразнивал Раджпала. Сухвиндер дожидалась тишины. Она знала только одно избавление и держалась за него, как за спасательный круг, а сама всё ждала, ждала, когда же они угомонятся… (А пока ждала, вспомнила, как однажды вечером, уже давно, после тренировки они шли сквозь темноту к автостоянке на берегу канала. От гребли всё болело: руки, живот, но это была здоровая, чистая боль. В дни тренировок Сухвиндер всегда легко засыпала. Так вот: Кристал, замыкавшая группу вместе с Сухвиндер, обозвала её «чуркой». Ни с того ни с сего. До этого они все дурачились вместе с мистером Фейрбразером. Кристал считала себя острячкой. Через слово вставляла «бля» — можно подумать, очень смешно. А потом обозвала её «чуркой», как могла бы сказать «чудачка» или «дурочка». Сухвиндер почувствовала, что у неё вытянулось лицо, а внутри, как всегда, что-то вспыхнуло и оборвалось. — Как ты сказала? Резко обернувшись, мистер Фейрбразер оказался лицом к лицу с Кристал. Они впервые увидели его по-настоящему злым. — А чё такого? — растерянно ощетинилась Кристал. — Пошутить нельзя. Она ж знает, что это я по приколу. Сама скажи, — потребовала она от Сухвиндер, и та покорно выдавила, что знает, да, это шутка. — Чтобы я от тебя больше таких слов не слышал. Ни для кого не было секретом, что Кристал — его любимица. Ни для кого не было секретом, что иногда он оплачивал её поездки из своего кармана. Мистер Фейрбразер громче всех смеялся её шуткам; она и вправду умела смешить. Они побрели дальше; всем было неловко. Сухвиндер боялась смотреть на Кристал и, как всегда, чувствовала себя виноватой. А на подходе к стоянке Кристал прошептала — так тихо, что не услышал даже мистер Фейрбразер: — Ну пошутила я. Сухвиндер поспешила ответить: — Я знаю. — Ну чё там. Прости уж. У неё получилось как-то скомканно, и Сухвиндер сочла за лучшее не отвечать. Но тем не менее это её распрямило. Это вернуло ей достоинство. И по пути в Пэгфорд она первой затянула их коронную песню, попросив Кристал вначале изобразить рэп Джей-Зи.) Медленно, очень медленно её родные начали успокаиваться. Ясвант долго плескалась в ванной, там что-то звякало и падало. Сухвиндер это переждала, переждала родительские разговоры, и дом погрузился в тишину. Теперь никаких препятствий не осталось. Сухвиндер села в постели, дотянулась до своего любимого плюшевого зайца и достала у него из уха бритвенное лезвие. Это было лезвие из запасов Викрама, хранившихся в шкафчике над ванной. Встав с кровати, она ощупью нашла у себя на полке фонарик и ком бумажных салфеток, а потом забилась в самый дальний угол, в небольшую круглую нишу. Отсюда — она проверяла — свет фонарика не был виден из коридора. Сухвиндер села на пол, прислонилась к стене и, закатав рукав ночной рубашки, обшарила лучом света шрамы, оставшиеся с прошлого раза и до сих пор темневшие крестом на внутренней стороне руки. С лёгким трепетом страха, который крупным планом высветил путь к желанному избавлению, она примерилась и рассекла кожу в направлении локтевого сгиба. Резкая обжигающая боль и кровь хлынули единой струёй; Сухвиндер заткнула длинную ранку бумажным комом, чтобы не запачкать рубашку и ковёр. Выждав пару минут, она сделала второй надрез, поперёк первого, а потом ещё и ещё, промокая кровь. Лезвие отсекло боль от её горячечных мыслей и перенесло на поверхность, к животным нервным окончаниям; каждый следующий надрез был ступенькой к избавлению и лёгкости. Наконец она вытерла лезвие и обвела взглядом груду окровавленных салфеток; кровавая лесенка причиняла такие муки, что из глаз брызнули слёзы. Лучше всего было бы заснуть, если только отступит боль, но для этого требовалось выждать минут двадцать, чтобы свежие порезы чуть подсохли. Подтянув к себе коленки, она зажмурила мокрые глаза и застыла под окном, спиной к стене. Вместе с кровью из неё понемногу вытекала и ненависть к себе. Мысли устремились к новенькой девочке по имени Гайя Боден, которая почему-то сразу к ней потянулась. Гайя при своей внешности, да ещё с такой шикарной столичной речью, могла бы подружиться с кем угодно, однако в столовой и в школьном автобусе всегда подсаживалась к Сухвиндер, чем вызывала её недоумение. У Сухвиндер даже вертелся на языке вопрос: чего ты добиваешься? Новенькая вот-вот должна была понять, что не стоит иметь дела с такой волосатой обезьяной, тупой и медлительной, достойной только презрения, фырканья и оскорблений. Пойми она свою промашку, на долю Сухвиндер осталось бы, как прежде, только жалостливое снисхождение давних её подруг, близняшек Фейрбразер. Суббота



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница