Джоан Роулинг Случайная вакансия



страница24/24
Дата01.06.2016
Размер4.93 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24
XIV

Отворив дверь спальни, Ширли не увидела ничего, кроме двух пустых кроватей. По логике вещей, там должен был находиться спящий Говард; ух, она ему напомнит про постельный режим. Но ни в кухне, ни в ванной его не оказалось. Ширли забеспокоилась, что разминулась с ним, пойдя вдоль реки. Не иначе как оделся и улизнул на работу; наверняка уже сидит в подсобке с Морин и перемывает кости Ширли — возможно даже, замышляет с ней развестись и жениться на Морин, поскольку тайное стало явным и притворяться больше не нужно. Она поспешила в гостиную, чтобы позвонить в «Медный чайник». Говард в пижаме лежал на ковре. Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит. Дыхание вырывалось с одышливым пыхтеньем. Одна рука была слабо прижата к груди. Пижамная куртка задралась. Ширли увидела пятно покрытой струпьями воспалённой кожи — как раз в том месте, куда собиралась всадить иглу. Говард смотрел на неё с мольбой. Ширли в ужасе уставилась на него и выскочила из комнаты. Сначала она спрятала «Эпипен» в жестянку от печенья, потом вынула его и сунула за поваренные книги. Бегом примчавшись в гостиную, она схватила телефонную трубку и набрала три девятки. — Пэгфорд? Вы звоните из Оррбэнк-коттеджа? К вам уже выехали. — Спасибо, спасибо, слава богу, — забормотала Ширли и, только готовясь повесить трубку, сообразила, что ей назвали не тот адрес. — Нет-нет! — вскричала она. — Оррбэнк-коттедж — это не мы… Но телефонистка уже отсоединилась; пришлось набирать номер заново. Ширли так разнервничалась, что выронила трубку. Пыхтенье Говарда становилось всё слабее. — Это не Оррбэнк-коттедж! — прокричала она. — Это дом тридцать шесть по Эвертри-Кресент в Пэгфорде… у моего мужа инфаркт… XV



Майлз Моллисон выскочил из своего особняка на Чёрч-роу в домашних тапках и припустил вниз по крутому склону — туда, где на углу виднелся Олд-Викеридж. Левой рукой он забарабанил в массивную дубовую дверь, а правой попытался одновременно набрать номер жены. — Да? — ему открыла Парминдер. — Мой папа… — выдохнул Майлз, — у него опять инфаркт. Мама вызвала «скорую»… вы можете прийти? Пожалуйста, пойдёмте со мной. Парминдер бросилась в дом за медицинским саквояжем, но остановилась как вкопанная. — Не могу. Меня отстранили от работы, Майлз. Не имею права. — Вы шутите… умоляю… «скорая» приедет хорошо если через… — Не могу, Майлз, — повторила она. Он развернулся и выбежал в открытую калитку. Впереди он завидел Саманту, которая шла по садовой дорожке к их дому. Срывающимся голосом он окликнул жену, и она в удивлении остановилась. Вначале ей подумалось, что он так разволновался из-за неё. — Папа… упал… «скорая» едет… чёртова Парминдер Джаванда отказывается к нему идти… — Господи, — сказала Саманта. — О господи. Они бросились к машине и поехали в гору: Майлз — в домашних тапках, Саманта — в сабо, которыми стёрла все ноги. — Майлз, ты слышишь, сирена… «скорая» подъехала… Но когда они свернули на Эвертри-Кресент, никакой «скорой» там не оказалось, и сирены уже не было слышно. В миле оттуда, на лужайке под ивой, Сухвиндер Джаванду рвало речной водой, а незнакомая старушка укутывала её одеялами, которые уже можно было выжимать, как и одежду девочки. Собачник, за волосы и за свитер вытащивший Сухвиндер из реки, склонялся в стороне над маленьким безжизненным тельцем. Сухвиндер казалось, что Робби барахтался у неё в руках, но, может, это её швыряла река, пытаясь вырвать у неё ребёнка? Она прекрасно плавала, но река Орр по своему хотенью затягивала Сухвиндер под воду. Её уже отнесло за излучину и там прибивало к берегу, она смогла закричать и увидела, что к ней бежит человек с собакой на поводке… — Плохо дело, — проговорил её спаситель, который двадцать минут колдовал над телом Робби. — Всё, конец. Сухвиндер застонала и в неудержимом ознобе сползла на холодную мокрую землю; издали донёсся вой сирены, но было уже поздно. Санитары с неимоверным трудом водрузили Говарда на носилки; Майлз с Самантой по мере сил помогали. — Ты поезжай с папой, а мы следом на машине! — прикрикнул Майлз на Ширли, которая вошла в ступор и отказывалась садиться в «скорую». Морин, только что выпроводившая последнего посетителя, стояла на пороге «Медного чайника» и прислушивалась. — Сирены, сирены, — сказала она через плечо измочаленному Эндрю, протиравшему столы. — Видно, что-то случилось. И сделала глубокий вдох, как будто хотела распробовать вкус беды в тёплом вечернем воздухе. Часть шестая




Недостатки добровольных объединений 22.23…Основным недостатком такого рода объединений является трудность их создания, а также их неустойчивость… Чарльз Арнольд-Бейкер Организация работы местного совета 7-е изд. I


Много-много раз Колин Уолл представлял, как в дверь к нему постучит полиция. Именно так и произошло в воскресных сумерках: в дом явились мужчина и женщина в полицейской форме, но не для того, чтобы арестовать Колина, а для того, чтобы найти его сына. Несчастный случай со смертельным исходом; в качестве свидетеля разыскивается «Стюарт, правильно?». — Он дома? — Его нет, — ответила им Тесса. — Боже мой… Робби Уидон… он ведь живёт в Полях… как он здесь оказался? Женщина из полиции терпеливо объяснила, что, по их мнению, произошло. — Подростки оставили его без надзора, — именно так она выразилась. Тесса едва не упала в обморок. — Вам известно, где сейчас Стюарт? — спросил полицейский. — Нет, — сказал Колин, который на глазах осунулся и потемнел лицом. — Где его видели в последний раз? — Когда к месту происшествия прибыла наша коллега, Стюарт, похоже, мм, сбежал. — Боже мой, — повторила Тесса. — Не отвечает, — спокойно произнёс Колин, успевший набрать номер Пупса. — Мы поедем на поиски. Колин всю жизнь готовил себя к беде. И она не застала его врасплох. Он снял с вешалки плащ. — Позвоню Арфу, — сказала Тесса, бросаясь к телефону. — …ло, — ответил тот с полным ртом булки. — Энди, это Тесса Уолл. Стю у тебя? — Нет, — ответил он. — К сожалению. На самом деле ни малейшего сожаления он не испытывал. — Что-то случилось, Энди. Стю пошёл к реке с Кристал Уидон, а она взяла с собой братика, и мальчик утонул. Стю куда-то… куда-то убежал. Не знаешь, где он может быть? — Не знаю, — на автомате сказал Эндрю, потому что у них с Пупсом был такой принцип. Ни слова предкам. Но эта весть липким туманом холодила трубку. Всё как-то разом смазалось, утратило чёткость. Разговор должен был вот-вот прерваться. — Обождите, миссис Уолл, — сказал он. — Могу предположить… есть одно место у реки. — Думаю, к реке он сейчас не пойдёт, — возразила Тесса. С каждой пролетающей секундой у Эндрю крепла уверенность, что Пупс сейчас в «каббине». — Это единственное, что мне приходит в голову, — сказал он. — Говори, где… — Вы без меня не найдёте. — Через десять минут буду! — вскричала она. Колин уже совершал обход по улицам Пэгфорда. Тесса села в «ниссан» и поднялась по крутой извилистой дороге; Эндрю стоял на углу, откуда его обычно забирал школьный автобус. Он сел к ней и стал показывать дорогу через город. Фонари горели тускло. Они припарковались под деревьями, где Эндрю обычно бросал гоночный велосипед Саймона. Выбравшись из машины, Тесса в испуге и недоумении поспешила за Эндрю к кромке воды. — Его здесь нет, — сказала она. — Нам туда. — Эндрю указал на призрачный тёмный склон холма Паргеттер, который спускался прямо в реку, образуя лишь узкий выступ над бегущей водой. — Куда? — в ужасе переспросила Тесса. Эндрю с самого начала знал, что ей, маленькой и толстой, туда не пробраться. — Я сам схожу посмотрю, — сказал он. — Если вы подождёте. — Это слишком опасно! — выкрикнула она, перекрывая рёв могучего потока. Не обращая на неё внимания, Эндрю нащупал знакомые опоры для рук и ног. Когда он стал пробираться по узкому выступу, им с Тессой разом пришла в голову одна и та же мысль: Пупс мог сорваться или броситься в реку, грохочущую у самых ног Эндрю. Вскоре он скрылся из виду, и Тесса, оставшаяся у воды, отвернулась, сдерживая слёзы на случай встречи с Пупсом, чтобы поговорить с ним без истерики. Впервые она задумалась, где может быть Кристал. Полицейские ничего не сказали, а её страх за Пупса заслонил всё остальное… «Боже милостивый, помоги мне найти Стюарта, — молила Тесса. — Помоги мне найти Стюарта, Господи». Нашарив в кармане кардигана мобильный, она позвонила Кей Боден. — Вы, наверное, ещё не слышали, — начала она и, перекрывая шум воды, рассказала Кей, что знала сама. — Я больше не курирую их семью, — сказала Кей. Преодолев расстояние в двадцать футов, Эндрю добрался до «каббины». Там была кромешная тьма. В такое время суток его сюда никогда не тянуло. Он пролез в расщелину. — Пупс? У задней стены что-то шевельнулось. — Пупс? Ты где? — Огоньку не найдётся, Арф? — донёсся до него неузнаваемый голос. — Я спички, нафиг, уронил. Эндрю уже собрался крикнуть Тессе, чтобы не волновалась, но она понятия не имела, на каком расстоянии находится «каббина». Так что могла и подождать. Он протянул вперёд свою зажигалку. Мерцающий язычок пламени осветил лицо его друга, такое же незнакомое, как голос. Глаза припухшие, всё лицо отёчное. Пламя погасло. Во тьме тлела сигарета. — Умер он, что ли? Брат её? Эндрю и подумать не мог, что Пупс ничего не знает. — Ну да, — пробормотал он, а потом добавил: — По-моему. Так мне… так я слышал. В наступившей тишине раздался слабый поросячий всхлип. — Миссис Уолл! — заорал Эндрю, высовываясь как можно дальше из расщелины, чтобы слышать только рёв воды, но не плач Пупса. — Миссис Уолл, он здесь! II


Женщина в полицейской форме была добра и ласкова; в захламлённом домике у реки всё — одеяла, дешёвые стулья, потёртые коврики — пропиталось речной водой. Старушка, хозяйка дома, принесла грелку и чашку горячего чая, которую Сухвиндер не могла удержать в руках, потому что дрожала как осиновый лист. Она выдавала обрывки информации: своё имя, имя Кристал, имя мёртвого мальчика, отправленного в морг на машине «скорой помощи». Прохожий, который выгуливал своего пса и вытащил Сухвиндер из реки, оказался почти глухим; в соседней комнате с ним беседовали полицейские, и Сухвиндер раздражало, как он орал, докладывая о произошедшем. Пёс, привязанный к дереву на улице, без умолку скулил. Затем полицейские позвонили её родителям, и те сразу приехали; Парминдер, спеша к ней с чистой одеждой в руках, врезалась в стол и опрокинула одну из старушкиных декоративных фигурок. В крошечной ванной грязная, глубокая рана на ноге Сухвиндер открылась, забрызгав мягкий коврик багровыми пятнышками; когда Парминдер увидела рану, она закричала Викраму — громко благодарившему всех, кто был в прихожей, — что надо везти Сухвиндер в больницу. В машине её снова вырвало, и мать, сидевшая рядом на заднем сиденье, вытерла ей рот; всю дорогу Парминдер и Викрам продолжали громко разговаривать; Викрам твердил какие-то фразы вроде «Надо ввести ей успокоительное» и «Придётся накладывать швы», а Парминдер, сидевшая сзади рядом с дочерью, которую трясло и тошнило, повторяла одно: — Ты ведь могла умереть. Ты ведь могла умереть. Сухвиндер не покидало ощущение, будто она до сих пор под водой. Ей казалось, она не может дышать. Она пыталась пробиться через невидимый барьер, чтобы её услышали. — Кристал знает, что он умер? — спросила она, стуча зубами от озноба, и Парминдер даже не сразу её поняла. — Мне неизвестно, — ответила она наконец. — Ты ведь могла умереть, Джолли. В больнице её снова заставили раздеться, но на этот раз с ней за ширмой была мама, и Сухвиндер слишком поздно поняла свою ошибку, когда увидела выражение ужаса на лице Парминдер. — Боже мой, — произнесла она, хватая дочку за локоть. — Боже мой. Что ты с собой сделала? Не в силах произнести ни слова, Сухвиндер позволила себе промолчать, заливаясь слезами и непроизвольно вздрагивая; тогда Викрам цыкнул на всех присутствующих, включая Парминдер, чтобы девочку оставили в покое, но при этом, чёрт возьми, поторапливались, потому что необходимо промыть рану, наложить швы, ввести успокоительное, сделать рентген… Затем её уложили на койку, по бокам которой сидели родители, поглаживая ей руки. Она согрелась и больше не дрожала; нога уже не болела. За окном темнело мрачное небо. — У Говарда Моллисона опять инфаркт, — услышала она слова матери, обращённые к отцу. — Майлз требовал, чтобы я поехала к нему. — Постыдился бы, — сказал Викрам. К удивлению засыпающей Сухвиндер, этим и закончился их разговор про Говарда Моллисона. Они молча поглаживали ей руки, пока она не уснула. В другом конце больничного корпуса, в убогой синей комнате с пластиковыми стульями и аквариумом в углу, по бокам от Ширли сидели Майлз и Саманта, ожидая вестей из операционной. Майлз по-прежнему был в домашних тапках. — Не могу поверить, что Парминдер Джаванда отказалась к нему прийти, — без конца повторял он срывающимся голосом. Саманта поднялась со стула, прошла мимо Ширли, обняла Майлза и поцеловала его в густую шевелюру с проблесками седины, вдыхая хорошо знакомый запах. Ширли выговорила пронзительным, сдавленным голосом: — Ничего удивительного, что она отказалась. Ничего удивительного. Какой кошмар. От прежней жизни, от прежней уверенности ей осталось лишь одно — атаковать знакомые цели. Шок вытеснил практически всё: она уже не знала, во что верить, не знала даже, на что надеяться. Человек в операционной — не тот, за кого она когда-то выходила замуж. Если бы она могла вернуться в счастливое время уверенности, когда не было ещё того ужасающего сообщения… Возможно, ей следует закрыть сайт. Полностью уничтожить форум. Она боялась, что Призрак снова вернётся, чтобы повторить эти жуткие вещи… Ей хотелось немедленно отправиться домой и заблокировать сайт, а заодно раз и навсегда уничтожить «Эпипен»… «Он видел… Я уверена, он видел… На самом деле я бы никогда на это не пошла. Я бы на это не пошла. Просто я была вне себя. А так бы никогда этого не сделала…» А что, если Говард оклемается и первым делом скажет: «Увидев, что со мной творится, она мгновенно выбежала из комнаты. Но „скорую“ вызвала не сразу. У неё был большой шприц…» «Тогда я скажу, что у него поражён мозг, — с вызовом рассуждала Ширли. — А если он умрёт…» Рядом с ней Саманта обнимала Майлза. Ширли рассердилась: это она должна быть в центре внимания; именно её муж лежал наверху и боролся за жизнь. Ей давно хотелось стать второй Мэри Фейрбразер, трагической героиней, вокруг которой все ходят на цыпочках. Кто же мог подумать… — Ширли? Рут Прайс в сестринской форме поспешно вошла в комнату; её худощавое лицо выражало тревогу. — Я только что узнала… Не могла не прийти… Ширли, как ужасно, я вам так сочувствую. — Рут, дорогая, — сказала Ширли и встала, позволяя себя обнять. — Это очень трогательно с вашей стороны. Очень трогательно. Ширли не без удовольствия знакомила свою приятельницу, работавшую в больнице, с Майлзом и Самантой и у них на виду принимала жалость и сочувствие. Мало-помалу она ощутила вкус вдовства — в том виде, в каком оно ей представлялось… Но Рут вернулась на дежурство, а Ширли вновь опустилась на пластмассовый стул и предалась своим неприятным мыслям. — Он поправится, — нашёптывала Саманта Майлзу, склонившему голову ей на плечо. — Я знаю, он выкарабкается. В прошлый раз он ведь выкарабкался. Глядя, как в аквариуме туда-сюда мечется маленькая переливчатая рыбка-неон, Ширли жалела, что бессильна изменить прошлое, а в будущем её ждала только пустота. — Кто-нибудь позвонил Мо? — немного погодя спросил Майлз, вытирая глаза тыльной стороной руки, а другой рукой обхватывая Саманту за ногу. — Мама, давай я?.. — Нет, — отрезала Ширли. — Подождём… пока не узнаем. Этажом выше тело Говарда Моллисона свисало с краев операционного стола. Его открытая грудная клетка обнажила руины творения Викрама Джаванды. Девятнадцать человек трудились над устранением повреждений; аппаратура, к которой был подключён Говард, тихо и непрерывно урчала, сигнализируя, что он пока жив. А глубоко в больничных недрах, в морге, белело замороженное тельце Робби Уидона. Никто не сопровождал его по пути в больницу, никто не приходил к мальчику, лежащему в металлическом ящике. III


Эндрю не захотел, чтобы его подвезли обратно в Хиллтоп-Хаус, поэтому Тесса и Пупс остались в машине вдвоём, и Пупс сказал: — Не хочу домой. — Хорошо, — ответила Тесса, которая вела машину, разговаривая с Колином по телефону. — Он со мной… Его нашёл Энди. Через некоторое время приедем. Да… Да, хорошо. По щекам Пупса катились слёзы; организм его выдавал — как в тот раз, когда горячая струя текла по ноге в носок из-за того, что его перепугал Саймон Прайс. Солёные капли дождём падали с подбородка на грудь. Он всё ещё воображал себе похороны. Крошечный гробик. Ему не хотелось уединяться с Кристал, когда мальчик бродил поблизости. Избавится ли он когда-нибудь от бремени вины за смерть ребёнка? — Значит, ты убежал, — холодно сказала Тесса, невзирая на его слёзы. Она молилась о том, чтобы найти его живым, но отвращение перевесило остальные чувства. Его слёзы её не смягчили. Она привыкла к мужским слезам. В каком-то смысле ей было стыдно, что после случившегося он не утопился в реке. — Кристал рассказала полицейским, что вы с ней лежали в кустах. Неужели вы оставили ребёнка без присмотра? Пупс потерял дар речи. Он не мог поверить, что она так жестока. Как она не понимает, что он переполнен отчаянием, ужасом, гнилью? — Что ж, надеюсь, она от тебя уже забеременела. Так у неё будет хоть что-то, ради чего стоит жить. На каждом повороте он думал, что она везёт его домой. Больше всего он боялся Кабби, но теперь между родителями выбирать не приходилось. Он хотел вылезти из машины, но Тесса заблокировала все двери. Без предупреждения она свернула на пустырь и затормозила. Пупс, вцепившийся в сиденье, увидел, что они находятся на придорожной стоянке у ярвилской объездной дороги. Испугавшись, что она его высадит, Пупс повернул к ней опухшее лицо. — Твоей биологической матери, — сказала она, глядя на него так, как никогда раньше: без доброты и жалости, — было четырнадцать лет. Из того, что нам рассказали, у нас сложилось впечатление, что она довольно неглупа, из приличной семьи. Назвать имя твоего отца она наотрез отказалась. Никто не знал, покрывает она несовершеннолетнего любовника или дело обстоит ещё хуже. Нам всё это сообщили на тот случай, если у тебя будут проблемы с умственным или физическим развитием. На тот случай, — отчётливо проговорила она, как учитель, акцентирующий внимание на вопросах, которые точно будут в контрольной, — если ты родился в результате инцеста. Отвернувшись от неё, он сжался. Лучше бы его застрелили. — Я была готова на всё, лишь бы тебя усыновить, — продолжала она. — На всё. Но отец был серьёзно болен. Он сказал мне: «Это выше моих сил. Мне страшно. Я могу навредить ребёнку. Прежде мне надо выздороветь: я не смогу и лечиться, и поднимать новорождённого». Но я так хотела тебя усыновить, — говорила Тесса, — что заставила его солгать и заявить в инспекции по охране детства, что он чувствует себя хорошо, что он здоров и счастлив. Мы привезли тебя домой: ты был недоношенный, крошечный, а на пятую ночь отец незаметно встал, пошёл в гараж, надел шланг на выхлопную трубу и попытался покончить с собой, потому что ему показалось, что он тебя задушил. Он чудом не погиб. Так что можешь винить меня, — добавила Тесса, — за плохое начало ваших с отцом отношений; наверное, можешь винить меня за всё, что произошло с тех пор. Но скажу тебе следующее, Стюарт. Твой отец всю жизнь принимал на себя ответственность за то, чего не совершал. Не думаю, что ты оценишь такую его храбрость. Но, — её голос наконец дрогнул, и он услышал маму, которую знал, — он любит тебя, Стюарт. Тесса добавила эту ложь по привычке. Сегодня она впервые поняла, что это и впрямь ложь и что все её поступки, все попытки убедить себя, что так будет лучше, порождались всего-навсего слепым эгоизмом, сеявшим вокруг себя неразбериху и беду. «Но легко ли узнать, какие звёзды уже мертвы? — подумала она, глядя в ночное небо. — Кто выдюжит, узнав, что все они мертвы?» Она повернула ключ зажигания, воткнула передачу, и они снова выехали на объездную дорогу. — Не хочу ехать в Поля, — с ужасом сказал Пупс. — Мы не поедем в Поля, — сказала она. — Я отвезу тебя домой. IV


Полиция наконец-то подобрала Кристал Уидон: та, как безумная, металась вдоль берега реки на самой окраине Пэгфорда и осипшим голосом звала брата. Женщина в полицейской форме, обратившись к ней по имени, попыталась осторожно сообщить о трагедии, но Кристал распустила руки, и её почти силой затолкали в полицейскую машину. Пупс незаметно растворился среди деревьев; для Кристал он больше не существовал. Полицейские отвезли её домой, но, когда они постучались у входа, Терри им не открыла. Она мельком увидела их через окно верхнего этажа и подумала, что Кристал самым непростительным, самым страшным образом прокололась: выболтала легавым, что в доме хранятся взятые у Оббо дорожные сумки с гашишем. Пока легавые молотили в дверь, Терри отволокла тяжёлые сумки наверх и отворила только тогда, когда посчитала, что деваться некуда. — Чё надо? — прокричала она сквозь щель. Женщина в полицейской форме трижды попросила разрешения войти, но Терри по-прежнему хотела знать, что надо полиции. Соседи начали подсматривать из окон. Даже когда ей сказали: «Мы по поводу вашего сына Робби», Терри так ничего и не поняла. — Он в порядке. Чё ему сделается? С Кристал гуляет. Но тут она завидела Кристал, которая отказалась сидеть в машине и уже дошла до середины садовой дорожки. Взгляд Терри стёк вниз по телу дочери к тому месту, где за неё в присутствии чужих всегда цеплялся Робби. Как фурия, Терри вылетела из дома, вытянув руки-когти; служительнице закона пришлось схватить её поперёк туловища и оттащить от Кристал, чтобы мать не разодрала ей лицо. — Ах ты, дрянь, сучка, куда Робби дела? Кристал шарахнулась от сцепившихся женщин, бросилась к дому и захлопнула входную дверь. — Господи прости, — вполголоса пробормотал полисмен. За много миль оттуда, на Хоуп-стрит, в тёмном коридоре глядели друг на друга Кей и Гайя Боден. Им обеим не хватало роста, чтобы заменить лампочку, которая перегорела несколько дней назад, а стремянки в доме не было. Весь день мать с дочерью переругивались, затем почти помирились и снова повздорили. Когда наконец они вроде бы достигли согласия и Кей признала, что сама тоже ненавидит Пэгфорд, что переезд был ошибкой и что им хорошо бы вернуться в Лондон, у неё зазвонил мобильный. — Утонул братик Кристал Уидон, — прошептала Кей, переговорив с Тессой. — Ох, — выдохнула Гайя. Понимая, что нужно выразить сочувствие, но боясь прекращать разговор о Лондоне, пока мать не дала твёрдого обещания, она вполголоса натянуто добавила: — Как жаль. — Это произошло здесь, в Пэгфорде, — сказала Кей. — У дороги. Кристал в тот момент была с сыном Тессы Уолл. Гайя чуть не сгорела со стыда, что позволила Пупсу Уоллу себя поцеловать. От него ужасно воняло пивом и табаком, а к тому же он пытался её лапать. Она сознавала, что достойна большего, нежели Пупс Уолл. Даже будь на его месте Эндрю Прайс, и то было бы лучше. Сухвиндер за весь день не ответила ни на одно сообщение и не перезвонила. — Она совершенно убита. — У Кей блуждали глаза. — Но ты-то ей ничем не поможешь, — сказала Гайя. — Так ведь? — Ну… — пробормотала Кей. — Только не начинай! — вскинулась Гайя. — Опять ты за своё! Ты к ним больше не имеешь отношения! А обо мне, — прокричала она, топнув ногой, как делала в детстве, — обо мне ты подумала? Полицейский уже вызвал на Фоули-роуд дежурного социального работника. Терри корчилась, визжала и пыталась выбить входную дверь, за которой Кристал с грохотом сооружала баррикаду из мебели. Соседи выскочили из своих домов; поражённая публика наблюдала за истерикой Терри. По её бессвязным выкрикам и мрачному настроению полиции все поняли, что произошло. — Мальчик погиб, — судачили они. Никто не вызвался утешить или успокоить мать. У Терри Уидон друзей не было. — Поехали со мной, — умоляла Кей бунтующую дочь. — Я подъеду к их дому и посмотрю, можно ли чем-то помочь. У меня хорошие отношения с Кристал. У неё же никого больше нет. — Могу поспорить, она тогда трахалась с Пупсом Уоллом! — прокричала Гайя, но это был её последний протест: через несколько минут она уже пристёгивалась, сидя в стареньком материнском «воксхолле», и вопреки всему радовалась, что Кей попросила её поехать вместе. К тому моменту, как они достигли объездной дороги, Кристал уже нашла, что искала: пакетик героина, спрятанный в сушильном шкафу, второй из двух, полученных Терри от Оббо в уплату за часы Тессы Уолл. Вместе с торчковыми принадлежностями Терри взяла его с собой в ванную — единственное помещение с запирающейся дверью. Её тётка Черил, вероятно, прослышала о трагедии, потому что Кристал даже через две двери различала её характерный сиплый вопль, присоединившийся к крикам Терри: «Стерва, паскуда, открывай! Сейчас мамка с тобой поговорит!» — и крики полицейских, пытающихся заткнуть обеих женщин. Кристал никогда раньше не кололась, однако не раз видела, как это делается. Уж если она знала, что такое драккары и как изготавливаются модели вулканов, то ей всяко было по уму нагреть ложку, взять комок ваты, макнуть в разбодяженный герыч и использовать как фильтр, когда наполняется машинка. Она знала, что сгиб руки — лучшее место, чтоб попасть в вену; знала, что иглу надо держать почти плоско. Ей рассказывали, что новичок легко может отдать концы от той дозы, с которой справляются наркоманы со стажем, однако всё было правильно: она и не хотела выжить. Робби погиб, и это её вина. Она хотела его спасти, а сама убила. Пока пальцы работали над задуманным, в голове мелькали картинки. Вот мистер Фейрбразер в спортивном костюме бежит вдоль канала, где тренируется их восьмёрка. Вот лицо бабули Кэт, яростное от горя и любви. Вот Робби, непривычно опрятный, ждёт её у окошка в доме временных опекунов и подпрыгивает от нетерпения, встречая её под дверью… Она слышала, как полицейский через прорезь для почты просит её не глупить, а его коллега пытается вразумить Терри и Черил. Игла легко вошла в вену. Кристал резко нажала на поршень — с надеждой и без сожаления. К тому моменту, когда подъехали Кей и Гайя, а полицейские всё же решились вынести дверь, Кристал Уидон уже воплотила в жизнь своё единственное желание — воссоединиться с братом там, где их никто не сможет разлучить. Часть седьмая


Помощь нуждающимся 13.5…Пожертвования в пользу нуждающихся… рассматриваются как благотворительность, даже если от них попутно выигрывают обеспеченные… Чарльз Арнольд-Бейкер Организация работы местного совета 7-е изд. Погожим апрельским утром, спустя почти три недели после того, как сонный Пэгфорд взбудоражили завывания сирен, Ширли Моллисон стояла одна в спальне и, щурясь, разглядывала своё отражение в зеркальном шкафу. Она заканчивала одеваться, готовясь отправиться в Юго-Западную клиническую больницу, куда ездила теперь каждый день. Ремешок застёгивался на одну дырку туже, чем две недели назад, седые волосы отросли, а кривившееся от прямых солнечных лучей лицо точно выражало её нынешнее настроение. Ширли уже год ходила из палаты в палату с канцелярской папкой-планшетом, разносила букеты цветов, толкала перед собой библиотечную тележку, но даже представить не могла, что станет такой же, как эти несчастные, подавленные женщины, что просиживали у больничных коек, поскольку жизнь сошла с рельсов и сделала их мужей увечными и бессильными. В отличие от истории семилетней давности, Говард быстро не оправился. Подключённый к попискивающим аппаратам, он ушёл в себя, замкнулся, приобрёл неприятный цвет лица, стал требовательным и абсолютно беспомощным. Иногда она притворялась, что ей нужно в уборную, чтобы только скрыться от его тяжёлого взгляда. Когда вместе с ней в больницу приезжал Майлз, она перекладывала на него обязанность разговаривать с Говардом, и он заводил бесконечный монолог о новостях Пэгфорда. Ей было куда спокойнее — и в плане защищённости, и в плане статуса, — когда рослый Майлз шагал прохладными коридорами рядом с ней. Он добродушно шутил с медсёстрами, подавал ей руку, когда она выходила из машины или садилась за руль, и возвращал ей ощущение собственной исключительности, достоинства и хрупкости. Но Майлз не мог приезжать каждый день и, к неудовольствию Ширли, вновь и вновь присылал ей в помощь Саманту. Как он не понимал, что это совсем не одно и то же, хотя Саманта, одна из немногих, вызывала улыбку на лиловом бессмысленном лице Говарда. Ей казалось, никто не понимает и другого: насколько ужасна эта тишина в доме. Когда врачи сообщили семье, что выздоровление займёт не один месяц, Ширли понадеялась, что Майлз предложит ей переехать в гостевую комнату просторного особняка на Чёрч-роу или хотя бы станет изредка ночевать у неё в коттедже. Но нет: её бросили одну, совершенно одну, если не считать, что у неё три дня гостили Пат и Мелли. «Я бы никогда на это не пошла, — непроизвольно внушала она себе, лёжа без сна в ночной тиши. — Я не хотела. Просто я была вне себя. А так бы я никогда этого не сделала…» Принадлежавший Эндрю инъектор «Эпипен» она похоронила, как маленький трупик, в рыхлой земле под кормушкой для птиц. Но ей было неприятно, что он остался у неё в саду. Она планировала выкопать его под покровом темноты за день до сбора мусора и скинуть в соседский бачок. Говард не сказал про шприц ни ей, ни кому-либо другому. Не спросил, почему она, завидев его, убежала. Ширли утешалась, подолгу браня тех людей, которые, как она заявляла в открытую, были повинны в бедах её семьи. Первой в этом списке, естественно, стояла бессердечная Парминдер Джаванда, отказавшая Говарду в медицинской помощи. За ней шли те двое подростков, которые в силу распущенности и безответственности оттянули «скорую» в свою сторону — иначе она бы приехала к Говарду раньше. Довод был, конечно, слабоват, но давал приятную возможность лишний раз пнуть Стюарта Уолла и Кристал Уидон; в своём ближнем кругу Ширли находила множество благодарных слушателей, тем более что Призраком Барри Фейрбразера оказался не кто иной, как этот оболтус Уолл. Он признался родителям, и те лично обзвонили всех жертв злого розыгрыша, чтобы принести извинения. Личность Призрака сразу же стала достоянием общественности, и этот факт, вкупе с причастностью Стюарта Уолла к трагедии на реке, привёл к тому, что хулить его стало признаком хорошего тона. Но отзывы Ширли были самыми убийственными. В её осуждении сквозила зверская жестокость, потому что таким способом она постепенно очищала себя от восторженных родственных чувств к Призраку и опровергала то кошмарное последнее сообщение, которого, похоже, никто не успел прочесть. Уоллы не позвонили Ширли с извинениями, но на тот случай, если мальчишка проболтается или кто-нибудь другой начнёт говорить лишнее, она приготовила сокрушительный удар по репутации Стюарта. «Разумеется, мы знали, — могла бы она сказать кому угодно, — и я убеждена, что именно это потрясение довело Говарда до инфаркта». Эту фразу она не раз репетировала вслух у себя на кухне. Вопрос о том, действительно ли Стюарт Уолл кое-что пронюхал о её муже и Морин, был сейчас не столь важен, потому что Говард, совершенно очевидно, навсегда лишился способности к измене, а слухи насчёт той давней истории пока не поползли. И если молчание, которое она предлагала Говарду, неизбежно оставаясь с ним наедине, выдавало их обоюдную неприязнь, то перспектива его отсутствия дома и пожизненной инвалидности воспринималась ею куда спокойнее, чем три недели назад. В дверь позвонили; Ширли заторопилась открыть. Морин, вздымавшаяся на неосмотрительно высоких каблуках, явилась в аляповатом аквамариновом платье. — Здравствуй, дорогуша, проходи, — сказала Ширли. — Мне только сумочку взять. Уж лучше было ехать в больницу с Морин, чем одной. Морин не обескураживала немота Говарда; её скрипучий голос не умолкал, и Ширли могла немного расслабиться, сидя с кошачьей улыбкой. А поскольку Ширли временно управляла долей Говарда в бизнесе, у неё было множество способов выместить свои мучительные подозрения колкими замечаниями и критикой любого решения Морин. — Ты видела, что происходит на улице? — спросила Морин. — У церкви? Сегодня хоронят детей Уидонов. — Здесь? — ужаснулась Ширли. — Говорят, деньги собрали по подписке, — сказала Морин, лопаясь от слухов, которые упустила Ширли, постоянно мотаясь в больницу. — Кто собирал — лучше не спрашивай. Вообще говоря, я бы никогда не подумала, что родные захотят похоронить их вблизи реки, а ты? (Грязный, запущенный ребёнок, известный лишь немногим и любимый только матерью и сестрой, претерпел, утонув в реке, такую метаморфозу в коллективном сознании пэгфордцев, что его теперь называли не иначе как «дитя вод» и превозносили, словно херувима, чистого и кроткого ангелочка, которого в случае спасения ждала бы всеобщая любовь и жалость[24]. Что же до Кристал, игла и пламя никак не улучшили её образ; наоборот, в глазах Старого Пэгфорда она осталась бездушным животным, склонным, как выражались почтенные граждане, к половой распущенности, которая в конечном счёте и стала причиной гибели невинного младенца.) Ширли натягивала пальто. — Представь, я видела их в тот самый день, — сказала она, слегка порозовев. — Мальчик плакал возле одних зарослей, а Кристал Уидон со Стюартом Уоллом были совсем в других. — Ты видела? И что, они в самом деле там… — жадно спросила Морин. — Ещё как, — ответила Ширли. — Средь бела дня. Под открытым небом. А мальчик топтался прямо у реки. Ещё немного — и упал бы в воду. Выражение лица Морин чем-то её задело. — Я торопилась, — резко заявила Ширли, — потому что Говард плохо себя чувствовал и я боялась, как бы ему не стало хуже. Мне вообще не хотелось выходить из дому, но Майлз и Саманта прислали к нам Лекси… если честно, у них, по-моему, был скандал… а Лекси захотела пойти в кафе… В тот момент я даже не отдавала себе отчёта, что происходит вокруг… А самое ужасное, — Ширли залилась густым румянцем и завела свой любимый рефрен, — из-за того что Кристал Уидон отпустила от себя ребёнка и забавлялась в кустах, «скорая» не сразу приехала к Говарду. Пойми, там же двоих выловили… началась такая сумато… — Это понятно, — перебила Морин по пути к машине, так как слышала это уже не раз. — У меня не идёт из головы, почему их хоронят в Пэгфорде. По дороге в больницу ей безумно хотелось предложить Ширли проехать мимо церкви, чтобы посмотреть, как выглядят всем скопом эти Уидоны, и, возможно, взглянуть одним глазком на опустившуюся наркоманку-мать, но она не придумала, как бы об этом попросить. — Одно утешает, Ширли, — проговорила Морин, когда они сворачивали на объездную дорогу. — Филдсу скоро конец. Говард, наверное, радуется. Хотя он и не может сейчас заседать в совете, его старания не пропали даром.
Эндрю Прайс мчался с крутого холма из Хиллтоп-Хауса; солнце пекло ему спину, а ветер развевал волосы. Фингал под глазом сделался жёлто-зелёным и выглядел, если такое возможно, ещё хуже, чем неделю назад, когда Эндрю пришёл в школу и вообще не мог открыть глаз. Если учителя спрашивали, он отвечал, что упал с велосипеда. Наступили пасхальные каникулы, и вчера вечером Гайя прислала эсэмэску — спрашивала, пойдёт ли он на похороны Кристал. От тут же ответил «да» и сегодня после долгих раздумий надел чистые джинсы и тёмно-серую рубашку, потому что костюма у него не было. Он не мог понять, почему Гайя решила идти на похороны: возможно, из-за Сухвиндер Джаванды, к которой она привязалась ещё сильнее, когда решился вопрос об их с матерью возвращении в Лондон. — Мама уже сама жалеет, что сюда перебралась, — весело сообщила Гайя на большой перемене, когда они с Эндрю и Сухвиндер втроём сидели на низком парапете рядом с газетным павильоном. — Теперь до неё дошло, что Гэвин — козёл. Дав Эндрю номер своего мобильного, Гайя сказала, что они смогут вместе потусоваться, когда она будет гостить у отца в Рединге, и даже вскользь добавила, что покажет ему свои любимые места в Лондоне, если он туда выберется. Гайя осыпала других подарками, как солдат-срочник перед демобилизацией, и её беззаботные обещания подсластили для Эндрю горечь его собственного предстоящего отъезда. Услышав, что родители нашли покупателя на Хиллтоп-Хаус, он не знал, радоваться ему или горевать. Перед крутым поворотом на Чёрч-роу, где у него всегда поднималось настроение, Эндрю совсем приуныл. Увидев собравшихся на кладбище людей, он попытался представить, что будет на похоронах, и впервые за это утро всерьёз задумался о Кристал Уидон. На него нахлынули глубоко запрятанные воспоминания: перед глазами всплыла спортивная площадка «Сент-Томаса», где Пупс из праздного любопытства угостил его зефириной с засунутым внутрь арахисом… Эндрю до сих пор не забыл, как спазм неумолимо сжимал ему пылающее горло. Он не забыл, как пытался кричать, как у него подогнулись коленки, как вокруг сгрудились ребята, глазевшие на него с безучастным любопытством, и как в сторонке хрипло завопила Кристал Уидон: «У Эндипрайса лиргическая ри-акция!» Быстро перебирая коротенькими ножками, она побежала в учительскую; директор подхватил Эндрю на руки и довёз до ближайшей амбулатории, где доктор Крофорд ввёл ему дозу адреналина. Единственная из всех, Кристал запомнила беседу, на которой им объясняли, насколько такое состояние опасно для жизни; единственная из всех, она распознала симптомы. За это ей полагалась медаль, а возможно, и грамота «Ученик недели», вручавшаяся перед всей школой, но на другой день (Эндрю запомнил его так же отчётливо, как собственный позор) она выбила Лекси Моллисон два зуба. Он аккуратно поставил велосипед Саймона в гараж Уоллов, а затем нехотя, как никогда, позвонил в дверь. Ему открыла Тесса Уолл в сером выходном пальто. Эндрю был на неё зол: ведь это по её милости у него под глазом сверкал фонарь. — Заходи, Энди, — натянуто сказала Тесса. — Мы будем готовы через минуту. Он ждал в прихожей, где витражное оконце над дверью отбрасывало на паркет красочные тени. Тесса прошла на кухню, и Эндрю увидел, что Пупс сидит на стуле в чёрном костюме, похожий на раздавленного паука; одной рукой он прикрывал голову, как будто защищаясь от ударов. Эндрю отвернулся. Они не общались с тех пор, как Эндрю привёл Тессу в «каббину». Две недели Пупс не ходил в школу. Эндрю отправил ему пару эсэмэсок, но Пупс не отвечал. Его страница на «Фейсбуке» не обновлялась со дня юбилея Говарда Моллисона. Неделю назад Тесса неожиданно позвонила Прайсам, сказала, что Пупс признался в отправке сообщений под ником «Призрак_Барри_Фейрбразера», и принесла свои глубокие извинения за всё, что им пришлось пережить. — И как же он пронюхал насчёт моего компьютера? — гремел Саймон, наступая на Эндрю. — Как этот выродок Пупс Уолл прознал, что после работы я беру халтуру? Единственным утешением служило то, что отец не знал всей правды, иначе он, вопреки заступничеству Рут, избил бы его до полусмерти. Эндрю не мог понять, зачем Пупс взял всё на себя. Возможно, в нём заговорило самолюбие, желание прослыть их «мозгом», самым опасным и самым порочным из всех. В любом случае Пупс натворил дел гораздо больше, чем предполагал. Имея заботливых родителей, живя в своей уютной комнатке, он и представить не мог, что значит быть сыном Саймона Прайса, — так думал Эндрю, стоя в прихожей. Дверь на кухню оставалась открытой, и до Эндрю донёсся разговор Уоллов. — Нам пора, — сказала Тесса. — У него есть моральные обязательства, и он должен пойти. — Но он и без того достаточно наказан, — возразил Кабби. — Я тащу его туда не в наказание… — Разве? — резко сказал Кабби. — Опомнись, Тесса. Думаешь, кто-нибудь хочет его там видеть? Ты поезжай, а Стю может остаться со мной. В следующую минуту Тесса вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. — Энди, Стю не поедет, — сказала она, но это его не огорчило. — Ты уж извини. — Ничего страшного, — пробормотал Эндрю. Он нисколько не переживал. Им теперь не о чем было говорить. А так он сможет сесть рядом с Гайей.
Немного дальше по Чёрч-роу Саманта Моллисон стояла у окна гостиной с кружкой кофе в руках и смотрела, как скорбящие проходят мимо её дома по дороге в церковь Архангела Михаила и Всех Святых. Завидев Тессу Уолл и, как ей померещилось, Пупса, она тихо ойкнула. — Боже мой, явился, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. Потом Саманта узнала Эндрю, покраснела и поспешно отошла от окна. Считалось, что Саманта работает по интернету. Позади неё на диване лежал открытый ноутбук, однако уже с утра она надела старое чёрное платье, хотя так и не смогла решить, стоит ли ей идти на похороны Кристал и Робби Уидон или нет. Саманта понимала, что на принятие решения остаются считаные минуты. Она ни разу в жизни не сказала доброго слова о Кристал Уидон… разве не будет лицемерием с её стороны прийти на похороны просто потому, что у неё выжала слезу заметка о смерти Кристал в газете «Ярвил энд дистрикт», и ещё потому, что пухлая физиономия Кристал улыбалась ей со всех школьных фотографий, которые Лекси приносила домой из «Сент-Томаса»? Саманта поставила кофе, схватила телефонную трубку и позвонила на работу Майлзу. — Привет, крошка, — ответил он. (Она обнимала его, когда Майлз плакал от облегчения у больничной койки, на которой лежал подключённый к аппаратам, но живой Говард.) — Привет, — сказала она. — Как ты там? — Неплохо. С самого утра в делах. Молодец, что позвонила, — ответил он. — Ты в порядке? (Минувшей ночью они занимались любовью, и она не воображала на его месте никого другого.) — Вот-вот начнутся похороны, — сообщила Саманта. — Люди собираются… Три недели она держала при себе то, что хотела сказать, — отчасти из-за того, что Говард лежал в больнице, отчасти из-за того, что не хотела напоминать Майлзу об их ужасной ссоре, но сейчас она не могла молчать. — Майлз, я видела этого мальчика! Робби Уидона. Я его видела, Майлз! — В её голосе слышались паника и мольба. — Он был на спортплощадке «Сент-Томаса», и я прошла мимо. — На спортплощадке? — Бродил, наверно, сам по себе, пока они… бродил без присмотра, — закончила она, вспоминая этого грязного, взъерошенного ребёнка. Саманту не покидала мысль о том, что, будь он почище, она бы, наверное, встревожилась, но по явным признакам запущенности подсознательно восприняла этого мальчонку как дитя улицы, жизнестойкое и неунывающее. — Я думала, его привели туда побегать, но с ним никого не было. Ему было всего три с половиной годика, Майлз! Почему я не спросила, с кем он пришёл? — Да ладно тебе, — сказал Майлз тоном, в котором ясно слышалось: «Эй, притормози», и Саманта сразу испытала облегчение: он взял ответственность на себя, и у неё защипало глаза. — Никакой твоей вины здесь нет. Откуда тебе было знать? Наверняка ты подумала, что его мать где-то рядом. (Значит, он её не возненавидел, не проклял. В последнее время Саманта присмирела от способности мужа прощать.) — Не уверена, — слабо откликнулась она. — Майлз, если бы только я с ним заговорила… — Когда ты его увидела, он ведь был далеко от реки. «Но близко от проезжей части», — подумала Саманта. В последние три недели у Саманты крепло желание заняться чем-то бо́льшим, нежели собственной персоной. Изо дня в день она ждала, что этот непонятный порыв пройдёт («Так и в религию удариться недолго», — думала она, пытаясь иронизировать), но ничуть не бывало. — Майлз, — решилась она, — насчёт совета… Твой отец… и Парминдер Джаванда тоже уходит… Ты собираешься кооптировать людей на их места, так? — Она знала всю терминологию, так как годами слышала её в семейных разговорах. — То есть ты же не будешь проводить ещё одни выборы после всего, что было? — Боже упаси! — Значит, одну вакансию займёт Колин Уолл, — зачастила Саманта, — а я вот что подумала. Время у меня есть… все продажи теперь идут через интернет… я могла бы занять вторую. — Ты? — изумился Майлз. — Не хочу оставаться в стороне, — сказала Саманта. Кристал Уидон умерла в шестнадцать лет, забаррикадировавшись в убогой хибаре на Фоули-роуд… На протяжении двух недель Саманта не притрагивалась к спиртному. Она считала, что неплохо было бы выслушать аргументы в пользу наркологической клиники «Беллчепел».
В доме номер десять по Хоуп-стрит звонил телефон. Кей и Гайя уже опаздывали на похороны Кристал. Когда Гайя взяла трубку, её милое личико окаменело и как будто разом состарилось. — Это Гэвин, — сказала она матери. — Я ему не звонила! — прошептала Кей, волнуясь, как школьница. — Привет, — сказал ей Гэвин. — Как настроение? — Иду на похороны, — ответила Кей, глядя в глаза дочери. — Детей Уидон. Так что не слишком радужное. — Ох, — спохватился Гэвин. — Боже мой, в самом деле. Прости. Не сообразил. Увидев знакомую фамилию в заголовке «Ярвил энд дистрикт», он из праздного интереса купил этот номер. Ему пришло в голову, что он вроде бы проходил неподалёку от того места, где были подростки и мальчик, но Робби Уидона, похоже, не заметил. Для Гэвина последние недели тянулись как-то странно. Ему очень не хватало Барри. Он сам себя не понимал: в то время, когда ему полагалось страдать и убиваться из-за отказа Мэри, его преследовало одно желание — выпить пива с мужчиной, на чью жену он положил глаз… (Удаляясь от её дома, он начал рассуждать сам с собой вслух и пробормотал: «Ты захотел оказаться на месте лучшего друга…» — и сам не заметил двусмысленности.) — Послушай, — сказал он, — может, потом куда-нибудь сходим, посидим? Кей чуть не расхохоталась. — Неужто тебя обломали? И передала трубку Гайе, чтобы та её повесила. Они поспешили к дверям, почти бегом добрались до конца улицы и пересекли площадь. Те десять шагов, которые потребовались, чтобы миновать «Чёрную пушку», Гайя тащила мать за руку. Они оказались на месте как раз в тот момент, когда подъехали катафалки, и торопливо прошли на кладбище, пока те, кому предстояло нести гробы, только вылезали из машин на тротуар. (— Отойди от окна, — приказал Колин Уолл своему сыну. Но Пупс, которому теперь предстояло жить с осознанием собственной трусости, придвинулся ещё ближе, пытаясь доказать, что сможет выдержать хотя бы это… Гробы проплыли мимо: первый — ярко-розовый, от вида которого Пупс задохнулся, а второй — крошечный, ослепительно-белый… Колин слишком поздно загородил собою окно и задёрнул шторы. В помрачневшей знакомой гостиной, где Пупс признался родителям, что открыл всему миру тайну болезни отца; где присвоил все проступки, какие вспомнил, лишь бы только мать с отцом решили, что он спятил или болен; где попытался взвалить на себя столько вины, чтобы уж точно заслужить от них побои, а то и казнь, — Колин мягко положил руку на спину сына и повёл его в залитую солнцем кухню.) У церкви Архангела Михаила и Всех Святых носильщики готовились двинуться вперёд по дорожке. Среди них был одетый в тяжёлое чёрное пальто Дейн Талли, с серьгой в ухе и самодельной татуировкой-паутиной на шее. Под тисом ждали семейства Джаванда и Боден. Эндрю Прайс держался рядом с ними, а Тесса Уолл, бледная, с каменным лицом, стояла немного в стороне. Остальные выстроились в шеренгу перед входом в церковь. Одни хранили вымученно дерзкий вид, другие совсем сникли, кое-кто пришёл в дешёвой чёрной одежде, но многие явились в джинсах и спортивных костюмах, а одна девушка щеголяла куцей футболкой и боди-пирсингом, отчего при малейшем движении пупок сверкал на солнце. По дорожке поплыли гробы, блестевшие в ярком свете. Это Сухвиндер Джаванда выбрала ярко-розовый гроб для Кристал, поскольку была уверена, что ей бы понравилось. Именно Сухвиндер взяла на себя практически всю подготовку: организовывала, выбирала, убеждала. Парминдер всё время косилась на дочь и под любым предлогом старалась к ней прикоснуться: то убирала ей со лба чёлку, то поправляла воротничок. Когда Робби утонул и очистился в глазах скорбящего Пэгфорда, Сухвиндер, рискнувшая жизнью ради спасения мальчика, сразу же стала героиней. После статьи в газете «Ярвил энд дистрикт», после громких заявлений Морин Лоу, рекомендовавшей представить девушку к специальной награде, после речи, которую произнесла директриса перед всей школой, Сухвиндер впервые в жизни поняла, что значит затмить родных брата и сестру. Каждый миг этой славы был ей ненавистен. Вечерами Сухвиндер вновь и вновь ощущала в руках мёртвое детское тельце, которое увлекало её в пучину вод; она вспоминала своё отчаянное желание отпустить его, чтобы спастись самой, — неизвестно, сколько ещё она продержалась бы. Глубокая рана на ноге зудела и болела, что в движении, что в покое. Известие о смерти Кристал Уидон стало для Сухвиндер таким потрясением, что родители даже записали её на приём к психотерапевту. Однако после того, как Сухвиндер вытащили из реки, она больше не резала себе руки; вероятно, заглянув в глаза собственной смерти, она избавилась от этой потребности. В первый же день, когда Сухвиндер вернулась в школу (Пупс всё ещё отсутствовал) и под восхищёнными взглядами прошла по коридору, ей насплетничали, что у Терри Уидон нет денег на похороны детей и установку надгробий и что гробы будут самые дешёвые. — Очень печально, Джолли, — сказала в тот вечер её мама, когда они все вместе сели ужинать под семейными фотографиями. Парминдер говорила так же мягко, как та женщина из полиции; при обращении к дочери в её голосе теперь не было и следа прежней резкости. — Я попробую начать сбор денег на похороны, — сказала Сухвиндер. Парминдер и Викрам переглянулись через кухонный стол. Им обоим претила идея просить у горожан деньги для такой цели, однако ни один из них не сказал этого вслух. Помня об изрезанных руках Сухвиндер, они теперь боялись её обидеть, и предстоящее обращение к психотерапевту тенью нависало над любой беседой. — И ещё, — продолжала Сухвиндер с лихорадочной, как у самой Парминдер, энергией. — Думаю, отпевание нужно заказать здесь, в церкви Архангела Михаила. Как было у мистера Фейрбразера. Когда мы учились в «Сент-Томасе», Крис ходила на все службы. Я уверена, ни в какой другой церкви она не бывала. «Божественный свет исходит из каждой души», — вспомнила Парминдер и, к удивлению Викрама, вдруг сказала: — Да, правильно. Надо попробовать. Бо́льшая часть расходов легла на плечи семей Джаванда и Уолл; правда, Кей Боден, Саманта Моллисон и матери нескольких девочек из гребной восьмёрки тоже внесли свою лепту. Затем Сухвиндер настояла на поездке в Филдс, чтобы разъяснить Терри, что уже сделано и по каким причинам, рассказать ей про команду по гребле и убедить, что отпевание Крис и Робби должно пройти именно в церкви Архангела Михаила. Парминдер сходила с ума от беспокойства, когда отпускала дочку одну в Поля, да ещё в эту жуткую лачугу, но Сухвиндер не сомневалась, что всё обойдётся. И Уидоны, и Талли знали, что она пыталась спасти жизнь Робби. Дейн Талли перестал дразниться на уроках английского и отвадил от этого своих дружков. Терри со всем соглашалась. Измождённая, грязная, она бормотала односложные ответы и оставалась ко всему безучастной. В первый момент, увидев её исколотые руки и беззубый рот, Сухвиндер испугалась, как будто ей предстоял разговор с трупом. В церкви все присутствующие чётко разделились: обитатели Филдса рассаживались слева от прохода, а пэгфордцы — справа. Шейн и Черил Талли под руки привели в первый ряд Терри, одетую в широкое пальто с чужого плеча; она, похоже, с трудом понимала, где находится. Гробы стояли один подле другого на похоронных дрогах. На крышке гроба Кристал лежало весло из бронзовых хризантем, на крышке гробика Робби — медвежонок из белых. Кей Боден вспомнила комнату Робби с засаленными пластмассовыми игрушками, и во время панихиды у неё задрожали пальцы. Естественно, расследования было не избежать: местная газета поместила на первой полосе статью, суть которой сводилась к тому, что ребёнок, воспитанный двумя наркоманками, был бы жив, если бы не преступная халатность органов опеки. Мэтти, сославшись на стресс, опять взяла больничный, и все шишки посыпались на Кей, которая готовила материалы для пересмотра дела о попечительстве. Кей боялась думать, как повлияет эта статья на её шансы получить работу в Лондоне, когда в отделах социального обеспечения повсеместно идёт сокращение штатов, а тем более — как отреагирует Гайя, если им придётся задержаться в Пэгфорде… об этом даже страшно было заикаться. Эндрю покосился на Гайю, и они обменялись едва заметными улыбками. В Хиллтоп-Хаусе полным ходом шла подготовка к переезду. Эндрю видел, что мать, с её наивным оптимизмом, надеялась пожертвовать этим домом и прекрасной панорамой ради перерождения их семьи. Она всегда молилась на Саймона, оставаясь слепой к его злобе и бесчестности, а теперь спала и видела, что всё плохое останется позади, как забытые при переезде коробки. Зато, думал Эндрю, он скоро будет на шаг ближе к Лондону; Гайя уверила его, что напилась вдрабадан и совершенно не помнит, чем занималась с Пупсом, а после похорон, если срастётся, она вполне могла бы позвать их с Сухвиндер к себе домой на чашку кофе… Гайя, никогда прежде не бывавшая в церкви Архангела Михаила, не вслушивалась в монотонный речитатив священника; глаза её блуждали по высокому звёздному своду и многоцветью витражей. Когда впереди замаячило расставание с Пэгфордом, Гайя начала видеть в нём некую привлекательность, по которой, как ей теперь казалось, даже можно скучать… Тесса Уолл решила сесть одна, позади всех. В результате она оказалась прямо под спокойным, пристальным взором архистратига Михаила, чья нога неизменно попирала извивающегося дьявола с рогами и хвостом. При виде двух блестящих гробов у Тессы потекли слёзы; как она ни старалась сдерживаться, её тихое всхлипывание слышали все, кто сидел поблизости. Она бы не удивилась, если бы кто-нибудь из родни Уидонов, признав в ней мать Пупса, бросился на неё с кулаками, но этого не произошло. (Семейная жизнь Тессы оказалась вывернутой наизнанку. Колин был вне себя. — Что-о-о ты ему сказала?! — Он хотел познать вкус реальной жизни, — рыдала она, — оборотную сторону… неужели ты не понимаешь, откуда эта тяга к трущобам? — Значит, ты ему сказала, что он, возможно, плод инцеста и что я хотел наложить на себя руки, когда он появился у нас в семье? Годы безуспешных попыток их примирить… понадобилась смерть чужого ребёнка и глубинное понимание вины, чтобы довершить её старания. Накануне вечером она услышала, как они разговаривают с глазу на глаз в мансарде у Пупса, и замерла возле нижних ступенек, навострив уши. — …Можешь выкинуть это из головы… всё, что наговорила мама, — грубовато убеждал Колин. — У тебя ведь нет ни физических, ни умственных отклонений, правда? В таком случае… беспокоиться не о чем. Твой психолог научит, как от этого избавиться…) Хлюпая и сморкаясь в мокрую бумажную салфетку, Тесса думала о том, как же мало она сделала для Кристал, умершей на полу в ванной… вот бы архистратиг Михаил сошёл со сверкающего витража и рассудил их всех, решил бы по справедливости, какова мера её ответственности за эти смерти, за сломанные жизни, за все беды… По другую сторону прохода вертлявый Дейн Талли вскочил со скамьи; мощная, покрытая татуировками женская рука схватила его за шиворот и усадила на место. Сквозь слёзы Тесса охнула от удивления. На толстом запястье она без труда узнала свои потерянные часики. Сухвиндер сжималась от жалости, слыша её рыдания, но обернуться не решалась. Парминдер была страшно зла на Тессу. Объясняя, почему её руки изрезаны шрамами, Сухвиндер не могла не упомянуть Пупса Уолла. Она умоляла маму не звонить его родителям, но Тесса сама позвонила Парминдер, когда Пупс признался, что отправлял сообщения от имени Призрака Барри Фейрбразера, и Парминдер вылила на неё столько яду, что с тех пор они не разговаривали. Странно, что Пупс сделал такое признание: он ведь взял на себя и её вину; Сухвиндер увидела в этом едва ли не попытку извиниться. Ей казалось, он всегда умел читать её мысли; знал ли он, что это она нанесла удар собственной матери? Сухвиндер сомневалась, что сможет признаться в этом новому школьному психологу, на которого её родители, похоже, возлагали большие надежды, а тем более — открыться подобревшей и раскаявшейся Парминдер… Она пыталась вслушиваться в слова викария, но они не приносили ей желанного облегчения. Хорошо, конечно, что мама Лорен успела изготовить весло из хризантем и этого белого медвежонка; хорошо, что пришли Гайя и Энди и девочки из гребной восьмёрки, но её ранил отказ сестёр Фейрбразер присутствовать на отпевании. (— Мама расстроится, — сказала ей Шивон. — Пойми, она считает, что папа слишком много времени уделял Кристал. — Ох. — Сухвиндер ошеломило такое объяснение. — И ещё, — добавила Нив, — маме неприятно, что на подходе к папиной могиле ей каждый раз будет попадаться на глаза могила Кристал. Они же наверняка будут похоронены рядом. Сухвиндер виделась в этом склочность и мелочность, но говорить об этом применительно к миссис Фейрбразер было бы кощунством. Обнявшись, как вошло теперь у них в привычку, сёстры отошли; они не простили, что Сухвиндер переметнулась к новенькой — к Гайе Боден.) Она ждала, чтобы кто-нибудь вышел вперёд и рассказал, какой на самом деле была Кристал, что она сделала за свою жизнь, — именно так поступил дядя Нив и Шивон после отпевания мистера Фейрбразера, но высказался один викарий, да и то уклончиво, ограничившись упоминанием «трагически коротких жизней» и «глубоких пэгфордских корней этой семьи». Поэтому Сухвиндер сама начала перебирать в памяти события того дня, когда их команда победила в финальном заезде на региональных соревнованиях. Мистер Фейрбразер привёз их на микроавтобусе. Гребной канал проходил как раз через территорию частной школы Святой Анны, где учились их соперницы, поэтому организаторы решили, что оттуда и начнётся заезд, а под общую раздевалку отвели школьный спортзал. — Неспортивное решение, — сказал мистер Фейрбразер своим подопечным на пути туда. — Они же на своей воде. Я пытался добиться переноса, но не тут-то было. Теперь главное — не дрейфить, понятно? — Мне-то хули… — Крис!.. — Чё мне дрейфить? А Сухвиндер, оказавшись на месте, как раз сдрейфила. Мягкие зелёные газоны, большие симметричные здания из золотистого камня, со шпилями и множеством окон — никогда в жизни она не видела ничего подобного, разве что на открытках. — Прямо Букингемский дворец! — воскликнула у неё за спиной Лорен, а Кристал разинула рот — иногда в ней сквозила детская непосредственность. Всех родителей, а с ними и бабушку Кристал, попросили ожидать у финиша, то есть неизвестно где. На подходе к этому величественному зданию Сухвиндер поняла, что не она одна ощущает себя маленькой, робкой и ущербной. По лестнице навстречу им спустилась женщина в строгом платье и обратилась к мистеру Фейрбразеру, одетому в спортивный костюм: — Не иначе как вы — «Уинтердаун»! — Во, блин, даёт! Где она тут Уинтердауна увидела? — громогласно возмутилась Кристал. Учительница из «Сент-Энн» определённо это услышала, и мистер Фейрбразер, обернувшись, сделал строгое лицо, но все поняли, что он едва сдерживает смех. Вся команда фыркала и хихикала, пока мистер Фейрбразер не расстался с ними у входа в спортзал. — Разомнитесь там! — прокричал он им вслед. Вместе с девочками из школы Святой Анны в раздевалке находилась их тренерша. Команды уставились друг на друга, разделённые гимнастическими скамейками. Сухвиндер больше всего поразили волосы соперниц. Длинные, распущенные, блестящие — хоть сейчас на рекламу шампуня. А у них в команде Шивон и Нив ходили со стрижкой, Кристал завязывала высоко на затылке тугой конский хвост, у Лорен были просто короткие волосы, а у Сухвиндер — густая, жёсткая, непокорная грива. Ей показалось, что две девочки из «Сент-Энн» обменялись шепотками и криво усмехнулись; сомнение переросло в уверенность, когда Кристал расправила плечи, испепелила эту парочку взглядом и спросила: — У вас, наверно, дерьмо розами пахнет? — Прошу прощения? — не поняла тренерша. — Да так, интересуюсь, — ласково сказала Кристал и, повернувшись спиной, начала стягивать спортивные штаны. Команда «Уинтердауна» давилась от хохота. Кристал продолжала их потешать, а когда соперницы выходили из раздевалки, показала им голый зад. — Какая прелесть, — сказала последняя девочка. — А то, — бросила ей вслед Кристал. — Раз так понравилось, потом ещё дам глянуть. Известное дело, вы же все тут лесбочки, пацанов-то нету. Холли от смеха сложилась пополам и ударилась головой о шкафчик. — Ты полегче, Хол, — сказала ей Кристал, — башка-то ещё понадобится. Когда они гуськом шли в сторону канала, Сухвиндер поняла, почему мистер Фейрбразер требовал перенести финал в другое место. На старте их команду поддерживал он один, тогда как восьмёрку Святой Анны криками и аплодисментами приветствовали толпы болельщиц, которые прыгали на месте, да так, что у всех дружно взлетали блестящие длинные волосы. — Глядите! — заорала Кристал, тыча пальцем в толпу. — Это ж Лекси Моллисон! Эй, Лекс, помнишь, как я тебе зубы выбила? Сухвиндер хохотала до колик. Она, как и все остальные, радовалась и гордилась, что их ведёт Кристал. Было в её отношении к миру нечто такое, что давало им защиту от косых взглядов, от развевающихся флажков и от помпезного здания, маячившего на заднем плане. Но когда они садились в лодку, даже Кристал слегка занервничала. Сжимая что-то в руке, она повернулась к сидевшей сзади неё Сухвиндер. — На удачу, — сказала она и раскрыла ладонь. Там лежал брелок с красным пластмассовым сердечком, из которого смотрела фотография её младшего брата. — Я ему обещалась медаль привезти, — сообщила Кристал. — И привезёшь, — убеждённо сказала Сухвиндер, пряча страх. — Обязательно. — А то. — Кристал развернулась вперёд и засунула брелок себе в лифчик. — Им тут ловить нечего, — в полный голос заявила она, чтобы слышала вся команда. — Мочалкам этим. Щас мы их порвём! Сухвиндер запомнила выстрел стартового пистолета, крики толпы и напряжение всех своих мышц. Она запомнила, как наслаждалась слаженным ритмом и полной собранностью их команды после бурного веселья. Кристал их вывезла. Кристал лишила противниц всех преимуществ от выступления на своей воде. Как хотелось Сухвиндер быть похожей на крутую и прикольную Кристал: боевую, бесстрашную. У неё было две просьбы к Терри Уидон, и та не отказала, потому что не отказывала никогда и никому. Вначале Сухвиндер попросила отдать ей ту самую медаль, чтобы надеть её на шею Кристал. А вторая просьба была исполнена после службы, и на этот раз викарий, делая объявление, всем своим видом показывал, что он тут ни при чём. Good girl gone bad —
Take three —
Action.
No clouds in my storms…
Let it rain, I hydroplane into fame
Comin’ down with the Dow Jones…

Родственники Терри Уидон едва ли не волоком тащили её к выходу по голубой ковровой дорожке, а прихожане отводили глаза. notes



Примечания


1

Второй мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса (1968) рассказывает библейскую историю Иосифа Прекрасного. (Здесь и далее — прим. перев.) 2




Берди — термин из игры в гольф: число ударов на один меньше, чем пар. 3


Гуру Нанак Дэв (1469–1539) — основатель религии сикхизма, возникшей в Пенджабе в конце XV в. 4


Пиньята — мексиканская кукла для сладостей, сделанная из папье-маше и подвешиваемая по праздникам к потолку. 5

Цитата из сочинения Фридриха Ницше «Ecce Homo» (пер. Ю. Антоновского). 6


По созвучию с именем Беназир Бхутто (1953–2007) — премьер-министра Пакистана в 1988–1990 и 1993–1996 гг. 7



Ах-ха, ах-ха, Рианна…


Хорошая девочка стала плохой —
Дубль три —
Мотор.
Мои грозы без туч.
Пусть льёт дождь, я глиссирую к славе,
Падая вместе с индексом Доу-Джонса (англ.).

8

Jolly (англ.) — весёлая, радостная. 9


Первая строка из стихотворения детской писательницы Элеанор Фарджон (1881–1965), которое в Великобритании стало любимым детьми христианским гимном. В 1971 г. эта песня была записана популярным автором-исполнителем Кэтом Стивенсом и получила широкую известность. 10


Моё сердце принадлежит тебе,


И мы уже не разлучимся,
Разве что на фото в журналах,
Но ты останешься моей звездой… (англ.)

11

Пусть хлещет небывалый дождь,


Знай: мы с тобою всё равно будем вместе.
Спрячься под моим зонтом,
Спрячься под моим зонтом (англ.).

12

Одна из достопримечательностей Австралии: оранжево-коричневая скала овальной формы, 2,4 км в длину и 1,6 км в ширину, высотой 348 м. Впервые описана исследователем Уильямом Госсом в 1873 г. и названа в честь австралийского государственного деятеля Генриха Айерса. 13




SQL injection — один из распространённых способов взлома сайтов и программ. 14

«Течёт ли жизнь мирно» — христианский гимн, слова которого сочинил Горацио Спаффорд (1828–1888) после нескольких трагических событий своей жизни. Сначала он пережил смерть сына. Затем вложил большие деньги в недвижимость, которую через несколько месяцев уничтожил Большой чикагский пожар. В результате Спаффорд потерпел финансовый крах. Через два года после этих событий Спаффорд со своей женой и дочерьми решил отправиться в Европу. Обстоятельства не позволили ему выехать вместе с семьёй: он должен был немного задержаться. Когда его жена и четыре дочери на лайнере пересекали Атлантический океан, произошло кораблекрушение. Все дочери Спаффордов погибли. Жена отправила ему телеграмму: «Спаслась одна». Через неделю Спаффорд, пересекая океан, проплывал недалеко от того места, где погибли его дочери, и в его душе родились слова этой песни: «Течёт ли жизнь мирно, подобно реке, / Несусь ли на грозных волнах, / Во всякое время, вблизи, вдалеке / В Твоих я покоюсь руках. /Ты со мной, / Да, Господь, / В Твоих я покоюсь руках». 15




«Шерри-беби» — известная песня Боба Гаудио, исполнявшаяся многими популярными группами и солистами. По свидетельству автора, эта песня, написанная за пятнадцать минут, первоначально называлась «Джеки-беби» (в честь Жаклин Кеннеди). В студии звукозаписи название изменили на «Терри-беби», а затем — на «Шерри-беби», в честь дочери друга автора, диск-жокея Джека Спектора. 16


Human League — группа из Шеффилда, популярная в первой половине 1980-х гг. и близкая к движению неоромантиков. 17


Дэвид Эссекс (Дэвид Кук, р. 1947) — популярный актёр и певец, кумир британских подростков середины 1970-х гг. 18


Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — ирландский англоязычный поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии 1923 г.; ниже цитируется его стихотворение «Жалость любви» («The Pity of Love», 1922). 19


Гурдвар — сикхское богослужебное архитектурное сооружение, центр религиозной и социальной жизни сикхской общины. 20


Чамары (от «чамра» — «кожа») — секта скорняков, кожевников, башмачников. 21

Обсессивно-компульсивное расстройство. 22


Старый родной городок выглядит всё таким же,


Когда я выхожу из поезда (англ.).

23

Я иду по переулку с милой Мэри,


Волосы у неё золотистые, а губы — как вишни (англ.).

24


Аллюзия на сказочную повесть Чарльза Кингсли «Дети вод» (1862), главный герой которой, маленький трубочист Том, свалившись в реку, знакомится с «детьми вод» и путешествует по морям и океанам. Первый русский перевод вышел в 1874 г. под названием «Приключения Фомушки-трубочиста на земле и под водой» и без указания автора.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   24


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница