Джоан Роулинг Случайная вакансия



страница13/24
Дата01.06.2016
Размер4.93 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   24
Незабвенной Линдси Кайл.

15 сентября 1960 — 26 марта 2008.

Спи спокойно, мама.

— Да, здесь нормально будет, — решил Пупс, разглядывая тёмный зазор между колючим кустарником в жёлтых цветках и кладбищенской стеной. Они забрались в сырой полумрак и сели прямо на землю, прислонившись к холодной стене. За частоколом кустов надгробия уходили вдаль; людей в поле зрения не было. Пупс лихо свернул самокрутку с анашой, надеясь, что Кристал это заметит и оценит. Но она смотрела в небо сквозь полог тёмно-зелёной листвы и думала об Анне-Мари, которая (по словам тёти Черил) приходила навестить бабулю в четверг. Чёрт её дёрнул пойти в школу; нужно было съездить в больницу — тогда бы они, наверное, встретились. Кристал много раз фантазировала, как скажет при встрече с Анной-Мари: «Я твоя сестра». И Анна-Мари в её фантазиях несказанно радовалась, надолго не исчезала, а потом звала Кристал к себе жить. А дома у неё, как у бабули, всегда была чистота и красота, только, конечно, на современный лад. В последнее время к этим фантазиям добавился чудесный розовый младенец в колыбели с рюшечками. — Держи. — Пупс протянул ей косяк. Кристал затянулась и на несколько секунд задержала дым в лёгких; её лицо смягчилось: волшебный кайф не заставил себя ждать. — А у тебя ни братьев, ни сестёр нету? — спросила она. — Нет, — ответил Пупс, проверяя, не забыл ли положить в карман презерватив. Кристал передала ему самокрутку; у неё приятно поплыло в голове. Пупс затянулся что было сил и стал выдувать колечки дыма. — Отец с матерью мне не родные, — сказал он, помолчав. Она вытаращилась во все глаза: — Ты приёмный, что ли? Когда чувства слегка притупились и ослабли, признания так и соскальзывали с языка; всё стало легко. — Моя сестра тоже у неродных живёт. — Кристал восхитило такое совпадение; она с восторгом завела речь об Анне-Мари. — Возможно, моя настоящая семья вроде твоей, — предположил Пупс. Но Кристал не хотела слушать, она хотела говорить. — У меня старшая сестра есть и старший брат, Лайам зовут, но их у матери забрали, когда меня ещё на свете не было. — Почему? — спросил Пупс. У него вдруг обострилось внимание. — Мать тогда с Ричи Адамсом жила. — Сделав глубокую затяжку, Кристал выпустила тонкую струйку дыма. — Псих был ещё тот. Щас пожизненное мотает. За убийство. Он и мать избивал, и детей, их Джон и Сью к себе взяли, а потом и усыновили, как положено. Следующая затяжка позволила ей задержаться в том времени — кровавом, тёмном и злобном, — когда она ещё не родилась. Про Ричи Адамса она слышала немало, главным образом от тёти Черил. Он гасил сигареты о ручонки годовалой Анны-Мари и бил её ногой под рёбра. Терри он разбил лицо; левая скула у неё так и осталась впалой. При нём Терри окончательно подсела на героин. Тётя Черил спокойно отнеслась к решению органов опеки изъять из семьи двух истерзанных, запущенных детей. — Чему быть, того не миновать, — говорила Черил. Бездетные супруги Джон и Сью приходились им дальними родственниками. Кристал толком не разобралась, какую ветвь фамильного древа составляла эта чета и как провернула усыновление, которое в рассказах Терри выглядело скорее похищением. Терри, до последнего остававшаяся рядом с Ричи Адамсом, никогда не искала встреч ни с Анной-Мари, ни с Лайамом; Кристал не могла этого понять; и вообще вся эта история представлялась застарелой раной, из которой сочилась ненависть, смешанная с непростительными словами и угрозами, запретительными судебными приказами и бесчисленными наездами органов опеки. — Кто же тогда твой папа? — спросил Пупс. — Хахаль, — ответила Кристал, мучительно вспоминая его настоящее имя. — Барри, — пробормотала она без особой уверенности. — Барри Коутс. Но у меня фамилия по маме, Уидон. Сквозь сладковатый тяжёлый дым к ней пришло видение молодого парня, умершего от передоза в ванне у Терри. Отдав косяк Пупсу, она приникла головой к каменной стене и уставилась в серебристое небо, испещрённое тёмными листьями. А Пупс размышлял о Ричи Адамсе, мотавшем срок за убийство, и думал, что его собственный биологический отец, вполне возможно, тоже сидит за решёткой — весь в татуировках, как Пайки, поджарый и мускулистый. Он мысленно сравнивал Кабби с этим сильным аутентичным мужчиной. Пупс знал, что его забрали у родной матери ещё в младенчестве, потому что в доме у них были фотографии, изображавшие его на руках у Тессы — крошечного, похожего на птенца, в пушистом белом чепчике. Он родился недоношенным. Тесса кое-что ему порассказала, хотя он никогда не спрашивал. Настоящая мать — он это знал — родила его в очень юном возрасте. Возможно, она была ровесницей Кристал; школьная подстилка… Пупс прилично забалдел. Одной рукой он привлёк к себе Кристал и начал целовать, обшаривая её рот языком. Другой рукой нащупал её грудь. Рассудок туманился, руки-ноги едва слушались, даже осязание притупилось. Немного повозившись, он сумел просунуть руку ей под футболку, а там и под лифчик. Её горячий рот отдавал табаком и дурью; шершавые губы пересохли. Его возбуждение слегка ослабло; казалось, все органы чувств укутаны невидимым одеялом. Чтобы освободить её тело от мешающей одежды, ему понадобилось больше времени, чем в прошлый раз; презерватив тоже поддался не сразу, потому что негнущиеся пальцы едва шевелились, а в довершение всего он случайно упёрся локтем в её мягкую подмышку и надавил так, что Кристал завопила от боли. В этот раз она оказалась совсем сухой; Пупс с большим трудом проник к ней внутрь, полный решимости не отступаться. Время замедлилось и стало клейким; он слышал своё учащённое дыхание и от этого нервничал: ему чудилось, что кто-то посторонний втиснулся между ними, подглядывает и пыхтит в ухо. Кристал постанывала. Голова её была запрокинута назад, отчего нос казался широким, как рыльце. Пупс задрал на ней футболку и стал смотреть, как покачиваются гладкие белые груди, освобождённые от расстёгнутого лифчика. Кончил он неожиданно, и его удовлетворённое мычание будто бы вырвалось у непрошеного соглядатая. Он скатился с неё, избавился от презерватива и отбросил его в сторону, а потом нервно дёрнул молнию и огляделся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей. Кристал натянула штаны и стала застёгивать лифчик. Они остались сидеть в кустах; тем временем небо заволокли тучи. У Пупса глухо звенело в ушах, но слух обострился; нестерпимо хотелось есть; мозги ворочались медленно. Его не покидало ощущение, будто за ними кто-то подглядывал — скорее всего, из-за стены. Ему захотелось уйти. — Собирайся… — шепнул он и, не дожидаясь Кристал, ползком выбрался из зарослей, встал на ноги и отряхнулся. В сотне ярдов от него над могилой склонилась пожилая пара. Пупсу не терпелось скрыться от призрачного взгляда, наблюдавшего (а может быть, и нет), как он развлекался с Кристал Уидон, однако ему не под силу оказалось сообразить, где ходит нужный автобус и как в него сесть. Как было бы хорошо перенестись в мгновение ока к себе в мансарду! Сзади пошатывалась Кристал. Одёргивая футболку, она смотрела под ноги. — Ой, мать твою, — забормотала она. — Ну что ещё? — бросил Пупс. — Пошли отсюда. — Это ж мистер Фейрбразер, — выдохнула она, не двигаясь с места. — Что ты мелешь? Она указала на ближайший холмик, покрытый свежими венками и букетами. Надгробия ещё не было. — Видал? — Присев у могилы, она разглядывала карточки, прикреплённые к целлофану. — Вон тут сказано: Фейрбразер. — Ей даже не пришлось разбирать буквы: Кристал хорошо запомнила вид этой фамилии по тем запискам с просьбой отпустить её на соревнования, которые она приносила домой из школы. — А тут вот: «Моему Барри», — медленно прочитала она. — А тут: «Нашему папе…» — Она запнулась, а потом продолжила: — «От…» Имена Нив и Шивон ей уже не поддались. — И дальше что? — бросил Пупс. Но на самом деле у него по спине побежали мурашки. У них под ногами лежал закопанный на несколько футов плетёный гроб, а в нём — короткое тело и жизнерадостное лицо закадычного друга Кабби, частенько бывавшего у них в доме, а ныне гниющего в земле. «Призрак Барри Фейрбразера» был недоволен. Это походило на возмездие. — Пошли отсюда, — повторил он, но Кристал не шелохнулась. — Ну, ты чего? — «Чего, чего», — передразнила она. — Я у него греблей занималась, вот чего. — Да, верно. Пупс заёрзал и попятился, как беспокойный конь. Обхватив себя за плечи, Кристал смотрела вниз. Внутри у неё было пусто, печально и грязно. Ей стало жутко оттого, что они занимались этим прямо здесь, совсем рядом с мистером Фейрбразером. Её бил озноб. В отличие от Пупса у неё с собой не было куртки. — Пошли, — в который раз позвал Пупс. Она поплелась за ним по кладбищу; они не сказали друг другу ни слова. Кристал думала про мистера Фейрбразера. Он называл её, как никто и никогда: «Крис». Ей нравилось. Какой он был весёлый. Она чуть не плакала. А Пупс планировал слепить из этого смешной рассказ, чтобы позабавить Эндрю: как они с Кристал обкурились и покувыркались, но всё время, словно параноики, думали, что за ними кто-то подглядывает, а потом вылезли из кустов и оказались на могиле бедняги Барри Фейрбразера. Но выходило почему-то не смешно. Часть третья


Двойственность 7.25 Резолюция выносится не более чем по одной теме… Несоблюдение этого правила нарушает порядок обсуждения и может привести к нарушению порядка действий. Чарльз Арнольд-Бейкер Организация работы местного совета 7-е изд. I


— …Выскочила, орала благим матом, обзывала её чуркой проклятой… а теперь нам из газеты названивают, требуют комментариев, потому как… Парминдер, проходя мимо приоткрытой двери в сестринскую, услышала негромкий голос, почти шёпот. Один быстрый лёгкий шаг — и Парминдер, широко распахнув дверь, увидела дежурную регистраторшу и медсестру, сидящих голова к голове. Обе вздрогнули и развернулись. — Доктор Джаван… — Вы не забыли, Карен, что давали подписку о неразглашении, когда поступали сюда на работу? Регистраторша пришла в смятение: — Да, я… просто… Лора уже… я шла вам записку передать. Звонили из «Ярвил энд дистрикт». Умерла миссис Уидон, и теперь одна из её внучек заявляет… — Это для меня? — холодно спросила Парминдер, указывая на амбулаторную карту в руках Карен. — Ах да, — заюлила Карен. — Он хотел записаться к доктору Крофорду, но… — Вернитесь, пожалуйста, за стойку. Парминдер взяла амбулаторную карту и направилась к своему кабинету, закипая от злости. При виде очереди она поняла, что даже не знает, кого должна вызвать, и посмотрела на принесённую из сестринской папку. — Мистер… мистер Моллисон. Говард с трудом выбрался из кресла и двинулся ей навстречу хорошо знакомой походкой вразвалку. Неприязнь желчью подступила к горлу Парминдер. Она повернулась и пошла в кабинет; Говард последовал за ней. — Течёт ли жизнь мирно[14] у нашей Парминдер? — проговорил он, закрыв за собой дверь, и без приглашения уселся на стул. Его стандартное приветствие сегодня прозвучало насмешкой. — Что беспокоит? — резко спросила она. — Небольшое раздражение, — ответил он. — Вот здесь. Мне бы мазь или какое-нибудь снадобье. Он вытащил рубашку из брюк и слегка приподнял. Парминдер увидела свежее воспаление у краёв свисающей на бёдра складки живота. — Снимите рубашку, — сказала она. — Чешется только здесь. — Я должна осмотреть кожный покров. Говард со вздохом встал и, расстёгивая пуговицы рубашки, спросил: — Вы ознакомились с повесткой дня, которую я разослал утром? — Нет, я сегодня не проверяла почту. Парминдер солгала. Она прочла текст и пришла в бешенство, но сейчас было не время и не место для дискуссий. Её возмутило, что он завёл речь о делах совета у неё в кабинете, тем самым напоминая, что в другой инстанции она его подчинённая и только здесь, так уж и быть, может ему приказывать. — Будьте добры… мне нужно посмотреть под… Он приподнял свисающий фартуком живот, открыв верхнюю часть брюк, а потом и ремень. С полными руками собственного жира он осклабился, глядя на Парминдер сверху вниз. Она подвинулась к нему вместе со стулом, и голова её оказалась на уровне его пояса. Под всей складкой краснела жуткая чешуйчатая сыпь; багровое, как ожог, пятно расползалось чудовищной улыбкой по всему торсу. Ей в нос ударил душок тухлого мяса. — Интертриго, — определила Парминдер, — и лихеноидный зуд там, где вы расчесали. Одевайтесь. Отпустив пузо, Говард как ни в чём не бывало потянулся за рубашкой. — Вы увидите, что я включил в повестку дня вопрос о здании клиники «Беллчепел». Средства массовой информации проявляют к нему определённый интерес. Парминдер молотила по клавиатуре и не отвечала. — В особенности «Ярвил энд дистрикт», — продолжал Говард. — Мне заказали материал. Обе стороны вопроса, — уточнил он, застёгивая рубашку. Она старалась пропускать его слова мимо ушей, но от названия газеты вся сжалась. — Когда вы в последний раз измеряли давление, Говард? Не вижу сведений за последние полгода. — Ничего страшного. Я лекарства от давления принимаю. — Всё равно необходимо проверить. Раз уж вы пришли на приём. Он снова вздохнул и со страдальческим видом закатал рукав. — Перед публикацией моего материала они напечатают статью Барри, — сказал он. — Вам известно, что он отправил им статью? Насчёт Филдса? — Да, — ответила она вопреки голосу разума. — У вас, случайно, копии не сохранилось? Чтобы мне не дублировать информацию. Её пальцы слегка дрогнули. На толстой руке Говарда манжета тонометра не сходилась. Парминдер пошла за другой, побольше. — Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Даже не видела. Со снисходительной улыбкой он понаблюдал, как она сжимает насос, а затем перевёл взгляд на шкалу, как будто созерцал языческий обряд. — Очень высокое, — сказала Парминдер: стрелка показывала сто семьдесят на сто. — Я таблетки пью, — повторил Говард, почесал место наложения манжеты и опустил рукав. — Доктор Крофорд ничего страшного не находит. Парминдер вывела на экран список назначений. — От давления вы принимаете амлодипин и бендрофлуметиазид, так? И симвастатин для сердца… бета-блокаторов не вижу… — У меня же астма. — Говард расправлял рукав. — …так… и аспирин. — Она повернулась к нему лицом. — Говард, все ваши проблемы со здоровьем — от избыточного веса. Вы не консультировались у диетолога? — Я тридцать пять лет держу гастрономический магазин, — заявил он с приклеенной улыбкой. — По поводу питания меня учить не надо. — От режима питания многое зависит. Вам бы сбросить… Едва заметно подмигнув, он миролюбиво сказал: — Будьте проще. Выпишите мазь от зуда. Обрушив весь свой гнев на клавиатуру, Парминдер стремительно набрала рецепты на противогрибковую и стероидную мази, распечатала и молча протянула Говарду. — Премного благодарен, — сказал он, поднимаясь со стула, — и хорошего вам дня. II


— Чё тебе? В дверном проёме тщедушная Терри Уидон казалась совсем хлипкой. Чтобы придать себе грозный вид, она вцепилась руками-клешнями в стойки, преграждая вход. Было восемь утра. Кристал только что повела Робби в детский сад. — Разговор есть, — ответила её сестра. Квадратная, мужеподобная Черил, одетая в белую фуфайку и спортивные штаны, курила и сквозь дым косилась на Терри. — Бабушка Кэт приказала долго жить, — сообщила она. — Чего? — Бабка Кэт умерла, — рявкнула Черил. — А тебе всё по барабану! Но Терри расслышала с первого раза. Это известие настолько её ошарашило, что она переспросила только от растерянности. — Никак ширнуться успела? — возмутилась Черил, изучив напряжённое и пустое лицо Терри. — Отвали. Я в завязке. Это была чистая правда. Терри не кололась уже три недели. Гордиться было особо нечем; на кухне у неё не висел календарь достижений; бывало, держалась она и дольше, несколько месяцев кряду. Оббо не появлялся дней десять, а значит, и соблазнов не было. Но в старой жестянке из-под печенья на всякий случай хранился агрегат, потому что ломало Терри по-чёрному. — Умерла она вчера. А Даниэлла, чтоб ей повылазило, только сегодня мне сказала, — негодовала Черил. — Я-то как раз собралась бабулю проведать. Даниэлла хочет дом отхапать. Бабулин дом. Жадная тварь. Терри давно не бывала в домике на Хоуп-стрит, ничем не отличавшемся от соседних, но под трескотню сестры отчётливо представила подоконник с безделушками и тюлевые занавески. Ей привиделось, как Даниэлла шарит по ящикам и крысятничает. — Похороны во вторник, в девять утра, в крематории. — Ясно, — ответила Терри. — А на бабкин дом на этот мы с тобой тоже право имеем, — продолжила Черил. — Я ей так и скажу: нашу долю отдай и не греши. Ага? — Ага, — согласилась Терри. Ярко-жёлтые волосы и тату Черил скрылись за углом, и Терри снова осталась одна. Бабка Кэт умерла. Они рассорились давным-давно. Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло. А Кристал она привечала. «Кристал, синеглазка моя». Ездила смотреть, как Кристал махала веслом на этих долбаных соревнованиях по гребле. Даже на смертном одре звала Кристал, а не Терри. Ну и ладно, старая перечница. Не больно хотелось. Что уж теперь. Дрожа всем телом, еле дыша, Терри металась по зловонной кухне в поисках сигарет, а перед глазами неотступно стояли ложка, огонь, игла. Что уж теперь, надо было раньше повиниться перед бабкой. Что уж теперь вспоминать, как та ей говорила «Терри-беби». Большие девочки не плачут… Большие девочки не плачут… Прошло много лет, прежде чем она узнала, что песня, которую напевала ей бабушка Кэт своим хрипловатым, прокуренным голосом, на самом деле называлась «Шерри-беби»[15]. Руки Терри мышами сновали по столешнице, но все раскопанные среди мусора пачки сигарет оказались пустыми. Кристал, небось, последнее курево забрала; вот жадная тварь, совсем как Даниэлла, которая втихаря от них роется в бабкином скарбе. На жирной тарелке валялся длинный хабарик. Терри обтёрла его о майку и прикурила от газовой плиты. В голове зазвучал её собственный голос одиннадцатилетней девчонки: Вот бы ты была моей мамочкой. Оглядываться назад не хотелось. Вместо этого Терри, затягиваясь и опираясь на раковину, пыталась заглянуть вперёд — вообразить неминуемую стычку между двумя старшими сёстрами. С драчливой Черил и её муженьком Шейном никто не связывался. А Шейн как-то раз пришёл к дому одного парня и запихнул горящую ветошь в щель почтового ящика. За это он и мотал свой последний срок; на его счастье, хозяина не оказалось дома, а то чалиться бы Шейну до конца дней. Но у Даниэллы было оружие посильнее кулаков: деньги и собственный дом. А ещё она водила знакомство со всякими шишками и умела с ними ладить. У таких, как она, всегда и запасные ключи есть, и всякие мудрёные бумаги. И всё же Терри сильно сомневалась, что Даниэлла, даже пусти она в ход своё тайное оружие, сумеет захапать бабушкин дом. Ведь, кроме них троих, наследников-то куча: у бабы Кэт, помнится, было множество внуков и правнуков. После того как Терри забрали в приют, отец настрогал ещё детишек. В общей сложности, как подсчитала Черил, выходило девять, от пяти разных матерей. Терри в глаза не видела сводных братьев и сестёр, но, по рассказам Кристал, бабушка Кэт всех привечала. — Во как! — кипятилась Терри. — Пусть бы они её обнесли, ведьму старую. У бабки, стало быть, всё потомство (и не сказать, что ангелы) было обласкано. Одну Терри, которая прежде звалась Терри-беби, бабушка Кэт бросила на произвол судьбы. Когда ты в завязке, дурные мысли о настоящем и прошлом так и лезут наружу; внутри черепа так и жужжат липкие чёрные мухи. Вот бы ты была моей мамочкой. Майка, которую надела сегодня Терри, открывала узловатые, складчатые шрамы на руке, шее и загривке, похожие на ручьи подтаявшего мороженого. В возрасте одиннадцати лет она полтора месяца провела в ожоговом центре Юго-Западной клинической больницы. («Как же с тобой такое приключилось, миленькая?» — спросила мать девочки, лежавшей на соседней койке. Отец запустил в неё сковородой с загоревшимся жиром. Футболка с эмблемой группы «Хьюман лиг»[16] тут же вспыхнула. «Случайно», — шепнула Терри. Так она отвечала всем, включая инспектора социальной службы и медсестёр. Уж лучше сгореть заживо, чем заложить отца. Когда Терри только-только исполнилось одиннадцать, мать ушла из семьи, бросив трёх дочерей. Даниэлла и Черил, недолго думая, съехались со своими парнями. А Терри осталась с отцом, жарила ему картошку и верила, что мама скоро вернётся. Все мучения и ужасы первых дней и ночей, проведённых на больничной койке, казались ей не напрасными: она была уверена, что мама узнает о таком несчастье, примчится и заберёт её. Заслышав, как открывается дверь в палату, Терри всякий раз надеялась на чудо. За долгие полтора месяца одиночества и боли её не навещал никто, кроме бабушки. В тихий час или по вечерам бабуля Кэт подсаживалась к ней на кровать и учила говорить «спасибо» медицинским сёстрам, а сама хранила суровое и решительное выражение, сквозь которое иногда проглядывала нежность. Как-то она принесла Терри дешёвую целлулоидную куклу в блестящем чёрном плаще; Терри её раздела, но под плащом ничего не нашла. «Бабуля, она ж без трусиков». И баба Кэт посмеялась. Баба Кэт не смеялась никогда. Вот бы ты была моей мамочкой. Она мечтала жить с бабушкой Кэт. Просила, чтобы та взяла её к себе, и бабушка обещала. Иногда Терри думала, что время, проведённое в больнице, несмотря на все мучения, было самым счастливым в её жизни. Там она видела только покой, добро и заботу. Терри рассчитывала, что скоро переедет к бабуле, в домик с тюлевыми занавесками, и больше не вернётся к отцу, никогда не окажется в своей спальне, где, что ни вечер, распахивалась дверь с портретом Дэвида Эссекса[17] и у кровати возникал глухой к её мольбам отец, уже с рукой на ширинке. Бросив дымящийся окурок на кухонный пол, Терри пошла к выходу. Никотин не вставлял. Она двинулась по дорожке, в ту сторону, где скрылась Черил. Краем глаза она увидела двух соседок, которые болтали на тротуаре, а потом уставились на неё. Не видали, что ли? Ну глядите. Терри знала, каким словами её честят все, кому не лень; порой эти слова неслись ей вслед. А одна гадина из соседнего дома вечно строчила на неё жалобы в совет, что, мол, у Терри на газоне помойка. Чтоб им всем сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть… Терри прибавила шагу, чтобы убежать от своих мыслей. Ты хоть знаешь, кто отец? Вот потаскуха! Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло; сама разбирайся как хочешь. С тех пор они не разговаривали: бабка Кэт обозвала её, как все. Терри в долгу не осталась. Да пошла ты на хер, коза старая, катись. Терри ни разу не сказала: «Ты меня бросила, бабуля». Ни разу не спросила: «Почему ты не взяла меня к себе насовсем?» Не призналась: «Я любила тебя больше всех на свете, бабушка Кэт». Одна надежда на Оббо. Сегодня, самое позднее, завтра он обещал вернуться. Ей позарез нужна была доза. Позарез. — Всё путём, Терри? — Оббо не появился? — спросила она парня, курившего у стены возле винного магазина. Шрамы обжигали затылок, будто свежие. Он помотал головой, пожевал и блудливо ухмыльнулся. Она заспешила дальше. Её донимали неотвязные мысли об этой инспекторше из социалки, о Кристал и Робби; опять эти липкие мухи — прямо как соседки, что берутся судить; где им понять, что такое ломка? (Из больницы бабуля Кэт привезла её к себе и поселила в отдельной комнате. Эта была самая чистая, сама красивая комнатка, в какой только бывала Терри. Она блаженствовала три дня; когда бабушка, поцеловав её на ночь, затворяла за собой дверь, Терри садилась в кровати и начинала переставлять украшавшие подоконник безделушки. Чего там только не было: звенящие стеклянные цветки в стеклянной вазочке, розовый пластмассовый грузик с ракушкой внутри… А главное — её любимица: вставшая на дыбы глиняная лошадка с дурашливой улыбкой на морде. — Я лошадок люблю, — говорила она бабушке. От школы она ездила с классом — пока ещё мама её не бросила — на сельскохозяйственную выставку. Их подвели к огромному вороному битюгу в сбруе. Терри единственная осмелилась его погладить. Её околдовывал запах. Обхватив мощную, как столб, ногу с белым копытом, она ощутила под шерстью живую плоть, а учительница забеспокоилась: «Отойди, Терри, отойди!» — но улыбчивый старый конюх сказал, что, мол, ничего страшного, Самсон не обидит такую хорошую девочку. У глиняной лошадки масть была не такая: туловище жёлтое, а хвост и грива — чёрные. — Хочешь — возьми себе, — предложила бабушка Кэт, и Терри задохнулась от восторга. Но на четвёртый день приехал отец. — Собирайся домой, — сказал он с таким выражением, что она тут же струхнула. — Нечего тебе делать у этой старой коровы. Нечего, нечего. Я кому сказал, поганка ты этакая? Бабушка Кэт перепугалась не меньше Терри. — Микки, не надо, — завыла она. Соседи стали выглядывать из окон. Бабушка Кэт тянула Терри за одну руку, отец — за другую. — Я кому сказал, домой! Он ударил бабушку в глаз. Потащил Терри в машину. А дома избил кулаками и ногами, да так, что на ней живого места не осталось.) — Оббо не видала? — издали крикнула Терри, завидев его соседку. — Он приехал? — Без понятия, — процедила та и отвернулась. (Когда Майкл не бил Терри, он вытворял с ней такое, о чём она и говорить не могла. Бабушка Кэт больше не появлялась. В тринадцать лет Терри сбежала, но не к бабуле — там бы отец её сразу нашёл. Правда, её всё равно поймали и отправили в приют.) Терри постучала в дверь Оббо и стала ждать. Сделала ещё одну попытку, но никто не открыл. Сотрясаясь от рыданий, она опустилась на ступеньки крыльца. Две прогульщицы из школы «Уинтердаун», проходя мимо, ехидно покосились в её сторону. — Это мамашка Кристал Уидон, — громко сказала одна. — Простигосподи? — в полный голос уточнила другая. У Терри даже не было сил выругаться — её душили слёзы. Фыркая и хихикая, девчонки скрылись из виду. — Потаскуха! — крикнула одна из них из-за угла.

Советник барри фейрбразер


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   24


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница