Дискурсивно-стилистическая эволюция медиаконцепта: жизненный цикл и миромоделирующий потенциал



страница19/25
Дата10.02.2016
Размер5.14 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   25

5.2. Бакинский текст русской литературы

в фокусе концепта нефть

В истории русской литературы есть пример поистине уникальной социокультурной и лингвокультурной ситуации, в которой нефть стала не только причиной интенсивнейшего экономического, а следовательно, и социокультурного подъема определенной территории, но и объяснимого исключительной комбинацией сложившихся объективных и субъективных обстоятельств факта формирования совершенно своеобразного Бакинского текста русской литературы (см. тексты, анализирующиеся в данном параграфе, в Приложении 2).

Вопросы исследования «городского текста» (позже понятие «городского текста» расширилось до территориально маркированного, локального текста, например, Алтайского [Алтайский текст в русской культуре, 2008] или Сибирского [Сибирский текст в национальном сюжетном пространстве, 2010]) были поставлены в трудах представителей отечественной семиотической школы В.Н. Топорова, Ю.М. Лотмана и др., впервые введших в научный оборот понятие Петербургского текста [Топоров, 1995; Лотман, 1996]. «Петербургский текст предстал в их трудах гипертекстом, обладающим следующими чертами: всеобъемностью, гетерогенностью и сложноустроенностью, антиномичностью, пространственной зафиксированностью, он, вступая во взаимосвязи, должен порождать новые тексты культуры» [Деткова, 2009, с. 63 – 64].

В последнее время пристальное внимание филологов сосредоточено на феномене т.н. локального текста в историко-литературном и мифопоэтическом аспектах [Абашеев, 2000; Осипова, 2002; Анисимов, 2005] (не говоря уже о наблюдающемся буме лингвистической регионалистики как ответе на вопрос об основах культурной идентичности – см., например, [Актуальный срез региональной картины мира: культурные концепты и неомифологемы, 2011]). Активно исследуются столичные и провинциальные (Вятский, Пермский, Шадринский и мн. др.) тексты как «определенная осмысленная топонимическая данность» [Осипова, 2002].

Еще более культурно специфичный феномен представляет собой текст русского фронтира – территорий российского порубежья, когда-то входивших в состав Российской империи и Советского Союза и ставших «зонами интенсивных культурных контактов» [Якушенков, Якушенкова, 2010, с. 109]. Фронтирная концепция, заимствованная у американских исследователей, приобретает в отечественной науке статус междисциплинарного подхода [Замятина, 1998; Басалаева, 2011; Щитова, 2011], однако из значимых в историко-литературном отношении сверхтекстов русского фронтира основательную разработку получил только Крымский [Люсый, 2007; Крымский текст в русской культуре, 2008; Дайс, Сид, 2011] и начал успешно исследоваться Кавказский [Гримберг, 2000; Султанов, 2007].

Что касается Бакинского текста, то о его бесспорном феноменологическом наличии в русскоязычной литературной традиции свидетельствует выход в 2005 г. отдельного сборника стихотворений русских поэтов ХIХ – ХХ столетий, посвященных Баку, «Если ты Баку не видел...». Комментарии и небольшую вступительную статью к сборнику написал профессор Агиль Гаджиев. Исследователь отмечает: «Бакинские стихотворения русских поэтов охватывают важнейшие этапы истории Баку и могут быть сгpуппиpованы по тематическим компонентам. Так, отдельный цикл составляют стихотвоpные посвящения участникам советизации Азеpбайджана. Цикл этот в свое вpемя неоднокpатно анализиpовался в нашей науке о литеpатуpе… Дpугую гpуппу стихотворных посвящений составляют произведения о трудовом подвиге Баку… И, наконец, отдельный цикл составляют произведения, воспевающие сегодняшнюю явь Баку, города мощной индустрии и удивительной, своеобразной красоты» [Гаджиев, 2005]. Однако ни как феномен фронтирного текста, ни в фокусе ключевых межтекстовых концептов, в ряду которых доминирует нефть (в указанном поэтическом сборнике, включающем около 80 поэтических текстов, частотность лексемы нефть и ее дериватов беспрецедентна – 122 единицы!) Бакинский текст не изучался.

Что же касается Крымского текста, то под этим явлением «понимается взаимосвязанность произведений разных авторов о Крыме, их соотнесенность с основными крымскими мифологемами или культурными кодами – иначе говоря, некий сверхтекст, постоянно возвращающийся сам к себе и исключающий возможность своего окончательного завершения» [Дайс, Сид, 2011]. Факторы, стимулировавшие сфокусированность эстетических рефлексий русской литературы на культурных кодах окраины великой империи, как представляется, весьма разноприродны (В.Н. Топоров выделяет топографические, климатические, пейзажно-ландшафтные, этнографически-бытовые и материально-культурные субстратные элементы, культурно маркирующие тот или иной топос [Топоров, 1995]) и в то же время типичны для тех фронтирных локусов, которые отличаются большей, нежели иные порубежные территории, литературно-культурной значимостью.

Исследователи Крымского текста, кроме «романтического ландшафта и живой природы», подчеркивают важность стимулирующих эстетическую рецепцию дефиниций Крыма как «переплетения множества мощных историко-культурных парадигм: захолустная провинция средиземноморской Античности; одна из галактик ориентальной вселенной Золотой Орды; любимая песочница всей российской, а затем советской империи…» и «моста, почти мистического, в иные миры» [Дайс, Сид, 2011]. Однако, на наш взгляд, кроме перечисленных катализаторов «мифо- и текстопорождающих свойств привязанного к географической плоскости природно-культурного пространства» [Там же], в случае, когда это пространство колонизировано, огромную роль в его «литературном освоении» представителями метрополии играет фактор физического пребывания на данной территории писателей и поэтов. Так, немаловажным событием Серебряного века русской поэзии стало построение Максимилианом Волошиным дома в Коктебеле – гостеприимного пристанища для людей искусства.

Трагические события пореволюционного и послереволюционного времени стали причиной географических перемещений огромного количества соотечественников, в том числе – в Закавказье. Активная культурная жизнь столиц Закавказья уже в предреволюционный период дает основание называть происходившее здесь культурным возрождением. «Двигаясь на юг, ведущие представители русского символизма, акмеизма и кубо-футуризма (такие как Сергей Городецкий, Вячеслав Иванов, Василий Каменский, Алексей Крученых, Сергей Маковский, Осип Мандельштам, Сергей Судейкин и Максимилиан Волошин) продолжали печатать свои произведения, читать доклады, выступать, рисовать, полемизировать…», – пишет известный знаток русского искусства профессор Джон Боулт (Наш Баку: Сайт-энциклопедия. URL: http://www.ourbaku.com).

Вяч. Иванов в 1921 – 1924 гг был профессором Бакинского университета и называл этот университет «маленьким оазисом среди академических развалин нашей родины» [Лаппо-Данилевский, 1994, с. 402], «бакинские периоды» выделяются отдельной строкой в творчестве С. Есенина, В Хлебникова, а переехавший в 1920 г. в Баку из Тбилиси С. Городецкий создает здесь объединение «Цех поэтов».

Причина интенсивной литературной жизни Баку того времени имеет по преимуществу материально-экономический характер: «портовый, нефтеносный, развитый в промышленном отношении Баку представлялся более надежным пристанищем» (Наш Баку: Сайт-энциклопедия. URL: http://www.ourbaku.com).

В последние десятилетия XIX в. «развитие нефтяных промыслов в его окрестностях, множество нефтяных перегонных заводов в городе, развитие пароходства на Каспии, центром которого сделался Баку, и постройка железной дороги до Черного моря изменили Баку до неузнаваемости» (См. материалы сайта-энциклопедии «Наш Баку». URL: http://www.ourbaku.com). Ни один город России не развивался так быстро: «Ни один населенный пункт России по темпам и своеобразию роста не мог тягаться с этим малозаметным в прошлом городком. Обладавший богатейшими нефтяными ресурсами, в разработку которых вкладывались огромные капиталы отечественных и иностранных фирм, Баку находился в то время в состоянии большого экономического подъема» [Фатуллаев, 1978, с. 7]. В данном замечании специалиста по истории архитектуры важно подчеркнуть отмеченное автором не только количественное, но и качественное (по темпам и своеобразию роста) преображение города, в случае Баку ставшее в историко-литературном смысле в пореволюционный и послереволюционный период настоящим преосуществлением.

Если следовать типологии «городов как текстов» Ю.М. Лотмана, то Баку явно относится к эксцентрическим топосам: «Говоря о городе как пространстве, Ю. М. Лотман выделяет два вида города: концентрический (находящийся в центре, город на горе, тяготеющий к замкнутости, выделению из окружения, которое воспринимается враждебным) и эксцентрические (расположенные на периферии культурного пространства, имеющие в основе противостояние природы и культуры, тяготеющие к разомкнутости, культурному диалогу) [Деткова, 2009, с. 64].

Мифопоэтический потенциал архитектуры и ландшафта – семиотическая аксиома, фигурирующая во всех без исключения работах по локальному тексту. Но что крайне интересно – именно архитектура Баку часто становится отправной точкой для размышлений о его культурном своеобразии [Фатуллаев, 1978; Дариева, 2011], в то время как (об этом уже упоминалось) Бакинский текст как литературное и лингвокультурное явление пока не описан. Так, Цыпылма Дариева, антрополог, профессор факультета гуманитарных и социальных исследований Цукубского университета (Япония) в статье «Стерилизуя публичное пространство? Бакинская набережная как променад истории» отмечает, что именно в период нефтяного бума на рубеже XIX – XX вв. и начале ХХ в., когда «поднялись роскошные по тем временам жилые дома, появились электричество, телефон, лифты» [Джуварлы, 2001, с. 385], сносятся крепостные стены Старого города: «теперь город смотрел на Каспий с широкого и открытого бульвара». «Дух европейской урбанистической открытости» [Дариева, 2011] преображает концентрический, ориенталистски замкнутый, закрытый тип организации городского пространства в эксцентрический, разомкнутый, мультикультурный.

Как писал в 1918 году английский журнал «Near East», «Баку – это величайший нефтяной центр мира. Если королева – нефть, то Баку – ее трон» (цит. по: [Султанов, 2004, с. 24]). Нефть становится причиной и стимулом не только экономического, но и культурного процветания, позволившего данной фронтирной территории, как Крыму, на многие годы стать местом «переплетения множества мощных историко-культурных парадигм». По словам Чингиза Гусейнова, писателя, профессора МГУ, «Баку – особый, ни на что не похожий сплав. Баку был городом нефти, питал ею всю Россию, а потом и СССР. Потому и сформировалось такое мощное, необычное явление» [Бакинский феномен, 2007].

В результате образуется уникальный фронтирный локус, в котором отмеченные разнообразными по времени возникновения, мировидческой, эстетической, этнической и религиозной направленности культурные потоки, создав неповторимое духовное и антропологическое единство, вступили в резонанс с социально-географически-экономико-политическим фактором нефти. «Реализуя стыковку различных национальных, социальных, стилевых кодов и текстов, город осуществляет разнообразные гибридизации, перекодировки, семиотические переводы, которые превращают его в мощный генератор новой информации» [Лотман, 1996, с. 282], и, безусловно, в случае Бакинского текста таким «стыковочным» кодом, цементирующим пространство вербально выраженной эстетической рефлексии о Баку, является образ нефти.

Если в общем контексте поэзии Серебряного века нефтяная тематика, в целом периферийная в общей содержательной топике литературы данного периода, в основном служит реализации идей технолатрии и технического утопизма, то в рамках Бакинского текста, в котором образ нефти обретает мощное солирующее звучание, данный концепт получает более разнообразные и глубокие семантические аранжировки в русле двух ведущих направлений интерпретации – социального и метафизического, первое из которых берет начало в материально-экономической, второе – в ландшафтно-геологической атрибуциях анализируемой реалии.

Обе эти атрибуции сквозного, пронизывающего все без исключения грани эстетической рецепции Апшеронского полуострова как нефтяного топоса четко обозначены поэтом С. Городецким, после установления в 1920 г. советской власти в Баку ставшим заведующим художественным отделом Баккавроста: «Городецкий был убежден, что Баку требует к себе внимания поэтов и художников. «Героиня топливного сердца Федерации, мрачный пафос разрушенных промыслов, медленно нарастающее торжество возрождения нефтепромышленности, хотя бы первые вышки «Ленин» и «Троцкий», построенные революционными рабочими на фоне общей разрухи, не говоря уже о пейзаже Апшерона, о таких его романтических уголках, как индусский храм огнепоклонников в Сураханах, дремлющий среди вышек и цистерн, – все это подлинная и еще никем не написанная картина и поэма», – писал он» [Горбунцов, 2003].

Если говорить о поэзии самого С. Городецкого, то «начиная с 1919 г. через все виды его творчества проходит тема нефти и нефтяников» [Там же]. В Баку он написал стихотворный цикл «Алая нефть» (о рабском труде на нефтяных промыслах), а в 1920 г. под таким же названием вышел небольшой поэтический сборник, куда вошли стихи пролетарских поэтов Георгия Астахова, Сергея Городецкого, Михаила Запрудного, Алексея Крученых, Константина Юста. Говорящее название цикла Городецкого и коллективного сборника символизирует не только цвет крови, в прямом и в переносном смысле проливаемой рабочими в их изнурительном труде и классовой борьбе, не только цвет революции, который теперь окрашивает все вокруг, что имеет отношение к трудовым и боевым свершениям, но и цвет романтики социальных преобразований. Так, об этом красноречиво свидетельствуют заглавия стихотворений: «Красной винтовкой», «Красный галоп» (Г. Астахов); «Энергон», «Деревенская коммуна», «Красная армия», «Пролетарским поэтам», «Промысла» (С. Городецкий); «На алых крыльях», «На баррикадах», «Победим мы!» (М. Запрудный).

В двух, пожалуй, наиболее ценных с художественной точки зрения стихотворениях С. Городецкого об убогой бедности и беспросветности жизни в нефтяных районах Баку «Сабунчи» и «Зых» (данные топонимы и служат названиями произведений) поэт обличает социальную несправедливость:



Таинственны заpосли вышек,

Набухли смолой Сабунчи,

Земля извеpгает излишек,

Гpохочет богатством в ночи.

И пpямо созвездиям в очи

Хохочет, собою гоpда.

И тут же, в домишках, pабочий

Бледнеет от злого тpуда.

<…>

Когда же земное богатство

Достанется истым живым

И ветеp свободы и бpатства

Разгонит удушливый дым?
Вечное контекстуальное партнерство нефть – богатство, столь актуальное, как мы показали выше, для семантического развертывания концепта нефть в современном медиадискурсе, символизирует социальную несправедливость, в пролетарской парадигме преодолеваемую в праведной борьбе: Мы скоро проснемся. И все как один!

В творчестве С. Городецкого впервые (в пьесе «Тартальщик» и стихотворении «Зых») употребляется в художественной речи устаревший профессионализм тартальщик, имеющий азербайджанское происхождение (от тюрк. tartmaq – тащить, вытаскивать). С.П. Кошечкин в книге «Весенней гулкой ранью...: Этюды-раздумья о Сергее Есенине» упоминает следующий диалог С. Есенина и редактора газеты «Бакинский рабочий» П.И. Чагина, с которым поэт дружил в Баку: – Знаешь, кто такой тартальщик? Есенин покачал головой. – Это тот, кто добывает нефть с помощью специальных ведер (желонок – О.О.). Нелегкое, должен сказать, дело» [Кошечкин, 1984, с. 188].

Почетным тартальщиком Грозненских Промыслов был объявлен В.И. Ленин, смерть которого подвигла одного из рабочих на создание следующих строк [В.И. Ленин в поэзии рабочих, 1925, с. 14]:

Нефть сегодня жирней и черней.

Тартальщики стиснули зубы.

Желонки кричат о разорванном дне

И плещутся нефтью грубо.

Пена бежит желтоватой каймой.

Заслонки в заржавленной пене

И видится взгляду по нефти густой

Знакомое имя: Ленин...
Данный текст, написанный непрофессиональным литератором, крайне интересен приписыванием нефти качества «революционности» (ср. с приводимыми ранее строками Городецкого: И как нефть под песками, / накипает желанье / встать под красное знамя / мирового восстанья). В развернутом олицетворении нефть и вся атрибутика ее добычи «переживают» утрату вождя вместе с добытчиками, выражая накал чувств в интенсивности собственных полезных свойств (жирней, черней, густой), экспрессивности действий (Желонки кричат и плещутся нефтью, пена бежит) и состояний (о разорванном дне, заслонки в заржавленной пене). В искреннем порыве сопричастности нефть и инструменты нефтедобычи обретают высшее свойство человеческого выражения мысли – обретают дар речи, причем как устной (Желонки кричат о разорванном дне), так и письменной (И видится взгляду по нефти густой / Знакомое имя: Ленин...). Такая наивысшая степень поэтического антропоморфизма соседствует с революционным пантеизмом (имя вождя мистическим образом проявляется на нефтяной глади) и космогоническими иррациональными прозрениями (см. у Городецкого: Таинственны заpосли вышек; Земля… гpохочет богатством в ночи; И пpямо созвездиям в очи хохочет, собою гоpда).

Так анималистический миф, свойственный концепции технического утопизма (нефть – пища для животного – машины), в уникальном средосплетении Бакинского текста, синтезировавшего революционные эстетическо-философские искания, геологические мифологические рефлексы и космогонические интуиции, постепенно претворяется в творчестве мастеров поэтического слова в концепцию индустриального покорения новым человеком нефти как покорения мироздания.

Неповторимые грани данная концепция обретает в «бакинских стихах» двух вершинных поэтов пореволюционной поры – С. Есенина и В. Маяковского. У обоих стихотворцев наличествует вульгарно-материалистическое, сугубо идеологическое толкование нефти как источника экономической мощи и военной силы молодого Советского государства. Мы здесь имеем в виду «1 мая!» 1925 г. С. Есенина и «Баку» 1927 г. В. Маяковского.

П.И. Чагин вспоминает: «Одним из самых примечательных дней в бакинский период жизни Сергея Есенина был день 1 мая 1925 года. Первомай того года мы решили провести необычно. Вместо общегородской демонстрации организовали митинги в промысловых и заводских районах, посвященные закладке новых рабочих поселков, а затем – рабочие, народные гулянья… Он уже с полгода как жил в Баку. Часто выезжал на нефтепромыслы, в стихию которых, говоря его словами, мы его посвящали. Много беседовал с рабочими, которые знали и любили поэта» [Чагин, 1986, с. 162]. Впечатления от празднования поэт отразил в стихотворении, представляющем собой стилизацию под развернутый кавказский тост. Бокалы поднимаются отдельно в каждом четверостишии-тосте за Совнарком, за рабочих, за крестьян, но предваряет эти тосты общая установка: Мы пили за здоровье нефти. Кроме типичного по отношению к нефти тропеического переноса – олицетворения, в данной строке мы видим предписанный речевым этикетом обязательный компонент поздравительного тоста – пожелание здоровья. Содержание поздравительных эпидейктических высказываний «всегда связано с настоящим моментом, но при этом предполагается обсуждение предмета речи в будущем, с целью его позиционирования в социальном и нравственном опыте языковой личности. Эпидейктическая речь – «указывающая», обращенная к внеязыковой действительности, дает представление о нравственных ценностях» [Шаталова, 2009, с. 9]. Пожелание персонифицированной сырьевой субстанции здоровья, под которым подразумевается, видимо, ее количество и качество, а также доступность для добычи, не только возводит нефть в ранг высоких социальных, а главное – нравственных ценностей, но и предлагает ее в качестве залога и фундамента благополучного будущего рабочих и крестьян в обновленной Советской стране.

Средоточием военной и экономической мощи, символом мировой классовой борьбы и глобального геополитического противостояния выступает нефть в стихотворении В. Маяковского 1927 г. Первая часть произведения построена на контрасте внешне непривлекательного (с точки зрения и природного, и культурного ландшафта) пролетарского Баку (На лужах и грязи, / берег покрывшей, / в труде копошится / Баку плоскокрыший), единственное сомнительное достоинство которого – нефтяное изобилие (Стой / и нефть таскай из песка – / тоска!), и красот буржуазной картинкиСицилии, где сицилийки, финики, пальмы. Однако Детердинг – английский нефтяной магнат, ведущий борьбу против советской власти, предпочитает красотам Сицилии нефтяной Баку: – На кой они хрен мне, / финики эти?! / Нефти хочу! / Нефти!!!

Вторая часть стихотворения посвящена ответу на вопрос: Это что ж за такая за нефть? Далее со свойственными поэтике Маяковского назидательно-дидактическом пафосом, иллюстративной наглядностью и доказательностью описываются преимущества нефтяного топлива в военно-морском деле: те, / кто на нефти, / с эскадрой придут / к вражьему берегу / вдвое скорей; Уголь / чертит опасности имя… / Нефть – это значит: тих и бездымен. Рисуются фантасмагорические картины будущих технических свершений: танки попрут на бензине; аэрокрылья расставив врозь. Однако постепенно от сугубо военно-технологических достоинств художник переходит к социально-политическим, обобщая: Нефть – / это значит: / владыка нефти – / владелец морей / и держатель власти.

Так впервые в русской поэзии утверждается тождество, под знаком которого пройдет вся новейшая история. Обрамляющие типичную для Маяковского короткую «рубленую» строфу «сильные» лексемы представляют символическое и ассоциативно-семантическое сопряжение нефти и власти через обыгрывание, в том числе с помощью парономазии (владыка – владелец – власть), различных степеней и обертонов семантики обладания властью. Все три слова восходят к глаголу владеть (ст.-слав. власти), но, как отмечает Л.П. Дронова, владыка отличается от владельца и стилистической, книжной, окраской, и усилением семантики «полноты власти тех, кто господствует, правит» [Дронова, 2003, с. 172]. Держатель же вообще указывает на семантически неполнозначный признак, требующий обязательного восполняющего генитива (держатель власти). Поэтому мы наблюдаем своеобразную «обратную градацию» – тот, кто владеет нефтью, обладает бо́льшими властными полномочиями, нежели тот, кто владеет морями и властью как таковой. При этом эти «три власти» различаются и качеством властвования: владыка, во-первых, повелевает, исполняя собственную волю, во-вторых, власть его, как правило, обладает качеством верховной истинности, сакральности (ср. Владыка небесный как перифрастическое обозначение Бога). Таким образом, владыка нефти оказывается более полномочным и истинным, вернее, владычество над нефтью является подлинным и единственным условием политического и социального господства в мире.

Стимулируемая уникальной социокультурной ситуацией Баку 1920-х социальная теология нефти получает мощное развитие в других «бакинских произведениях» Есенина («Стансы») и Маяковского («Баку» 1923 г.). При всей демонстративной разнице субъективного эстетического восприятия Баку как локуса и топоса (для Есенина это почти желанная Персия, он пишет здесь свои блистательные «Персидские мотивы», создает ностальгическое «Прощай, Баку! Тебя я не увижу», для Маяковского же это город песка, пожаров, плосковерхих крыш, где никто не селится для веселья) нефть как основа новой религиозности, религиозности социального и материалистического толка, фигурирует в произведениях обоих художников:

У Маяковского:

Жирное пятно в пиджаке мира.

Баку.

Резервуар грязи,

но к тебе

я тянусь

любовью

более –

чем притягивает дервиша Тибет,

Мекка – правоверного,

Иерусалим –

христиан

на богомолье.
У Есенина:

«Смотри, – он говорит, –

Не лучше ли церквей

Вот эти вышки

Черных нефть-фонтанов.

Довольно с нас мистических туманов,

Воспой, поэт,

Что крепче и живей».
Обращает на себя внимание факт употребления обоими поэтами сравнительных конструкций (более чем; не лучше ли), в которых «большей правдой» – при том, что в обоих контекстах и в помине нет воинствующего атеизма! – обладают нефтяные реалии, приобретающие качество сакральности. Так неприглядный нефтяной город, описываемый перифразами с эпитетами брезгливости и отвращения (жирное пятно в пиджаке мира, резервуар грязи), и хтоническая цветовая (черных) и символьная (фонтаны нефти бьют из-под земли) атрибутика нефтедобычи сравниваются с топикой и атрибутикой религиозной. В стихотворении А. Жарова «Город нефти» (1930 г.) синкретизм религии и нефтедобычи, возведение нефтедобычи в ранг новой религии материализуются с помощью чередования омонимов: Божьим пpомыслом благословенным / Нефтяные снятся / Пpомысла...

В случае Маяковского теологическое сравнение приобретет черты интимно-личностного откровения за счет употребления коллокации тянусь любовью (вне контекста она однозначно прочитывается в интимно-лирическом значении) и развернутого перечисления номинаций последователей различных мировых религий и священных паломнических мест (дервиш – Тибет, правоверные – Мекка, христиане – Иерусалим). У Есенина же на первый план выступает волнующий его во время написания стихотворения вопрос о достойных темах преломления поэтического дара: о чем должен писать поэт – о мистических туманах или о крепкой и живой правде жизни, воплощением которой служит нефть и ее добыча (В стихию промыслов нас посвящает Чагин).

Контрастны у двух поэтов и разрешения смыслового посыла религиозно-нефтяных сравнений. Маяковский продолжает аллегорическую «псевдолюбовную» линию в свойственной для него манере представления мира «проникнутым подавляющим эротизмом» [Большухин, 2009, с. 243], приписывая неутолимую любовную жажду по отношению к нефтяному городу машинам (По тебе / машинами вздыхают / миллиарды / поршней и колес. Поцелуют и опять / целуют, не стихая, / маслом, нефтью, / тихо / и взасос), цистернам (…цепью сцепеневших тел / льнут / к Баку / покорно / даже змеи / извивающихся цистерн).

Фетишизация и эротизация нефти, как и угля (см. об этом в параграфе 2.3), оказалась устойчивым культурным кодом советского поэтического дискурса. Приведем поочередно примеры из стихотворений под названием «Баку» М. Герасимова (1929 г.) и С. Обрадовича (1930 г.):



И сразу становлюсь я бодрым,

Все мускулы волнует дрожь,

А надо мной

Фонтаном гордым

Струится маслянистый дождь.

Сжимаются упрямо губы,

И взоры острые горят:

Подземные

Скорей по тубам

Хочу я выкачать моря.

Чтоб крыльями зарю измерить

И выше в небеса взлететь,

Хочу,

Чтобы из всех аpтеpий,

Как гейзер,

Пpоpывалась нефть.
Впиваясь, над щедрой землею

Чуть всхлипывают насосы,

Как жадные губы ребенка

Над материнской грудью.

И жарче девичьих бедер

Волнуется нефть, задыхаясь.
В данных описаниях экспрессивный накал физиологических, чувственных, телесных переживаний лирических героев столь высок, а их экстатическое желание обладать, сравниваемое с утолением физиологических инстинктивных потребностей, столь сильно и необузданно, что изображение нефти как объекта устремлений и субъекта тропеических трансформаций (жарче девичьих бедер волнуется нефть) шокирует читателя как нарушение табу и эстетической нормы.

Вернемся к «Баку» Маяковского. Финал стихотворения, несмотря на исключительно частотную для образа нефти метафору кровообращения (ср. у Есенина в «Балладе о двадцати шести» (1924 г.): Нефть – как черная кровь земли), исполнен пророческой социальной правдой: Если в будущее / крепко верится – / это оттого, что до краев / изливается / столицам в сердце / черная / бакинская / густая кровь. Благополучное будущее столиц, метафорически отождествляемых с сердцем, основывается на постоянном притоке в них бакинской высшего качества (черной и густой) нефти.

Есенин же изображает аллегорию иного рода – своеобразный синкретизм индустриального пантеизма и космогонической антрополатрии:

Я полон дум об индустрийной мощи,

Я слышу голос человечьих сил.

Довольно с нас

Небесных всех светил –

Нам на земле

Устроить это проще.
Нефтяной переворот заставляет поверить в сверхчеловеческие возможности земного жизнестроения, отсюда мотивы богоборческого противостояния фундаментальным законам мироустройства, даже – небесным светилам (…фонари прекрасней звезд в Баку).

Как видим, социальная парадигма осмысления темы нефти в бакинском тексте развивается в сторону тех или иных форм новой религиозности, будь то революционный или технический неопантеизм или богоборческое утверждение абсолютной человеческой воли.

Несколько иное развитие приобрела нефтяная тема в контексте метафизического направления интерпретации. Мировидческими основами выступают здесь идеи натурфилософии, эстетическими – категории мифопоэтики, а референциальной областью – ландшафтно-географические, геологические, климатические и иные природные факторы.

«О нефти на Апшеронском полуострове упоминал еще Геродот. Можно вспомнить версию о том, что Баку… был центром зороастризма, а нынешняя Девичья башня – святилище семицветных огней» [Джуварлы, 2001, с. 385]. По этой причине приметы присутствия и добычи нефти на Апшероне – естественная прототипическая составляющая пейзажа, как хлебные поля в центральной России или тайга в Сибири. Составляющая, которая зачастую используется в качестве художественной детали, придающей достоверность и экзотический колорит описанию местности: И гордо стоят нефтяные столпы / На Биби-Эйбуте (В. Брюсов, «В Баку», 1916 г.); Выходит нефть… из ноздреватой почвы Апшерона (В. Луговской, цит. по: [Леонов, 2003, с. 33]).

Непосредственное, сродни живописному, импрессионистическое восприятие пейзажа и ландшафта, как отмечают исследователи, было присуще и В. Хлебникову: «взгляд поэта выхватывает из реального мира то, что важно ему сейчас, то, что вторит его настроениям. Малое, песчинка мироздания становится главным, основой для понимания сакрального смысла бытия» [Степаненко, 2011, с. 162]. Естественное свойство нефти – горючесть, способность с легкостью превращаться в огонь – стало для мистически и эзотерически настроенного поэта главным эстетически отмеченным признаком Азербайджана и Баку: «Здесь море и долина Биби-Эйбата, похожая на рот, где дымится множество папирос» (Из бакинского письма В. Хлебникова художнику В.Д. Ермилову [Тартаковский, 1992]). Еще одно символическое упоминание бакинской огненной стихии обнаруживаем в «Досках судьбы»: Чистые законы времени мною найдены…, когда я жил в Баку, в стране огня… Это было на родине первого знакомства людей с огнем и приручения его в домашнее животное. В стране огней – Азербейджане – огонь меняет свой исконный лик. Он не падает с неба диким божищей, наводящим страх божеством, а кротким цветком выходит из земли, как бы прося и навязываясь приручить и сорвать его. Конечно, парадоксальный метафорический образ нефтяного огня – кроткого цветка, жаждущего приручения человеком – совершенно уникальный, и объясняется он, по видимости, крайне нетривиальной «эволюцией художественного ориентализма Хлебникова» [Там же]. Однако типичные ассоциативные партнеры огня – иссушающая жара и зной – становятся главными климатическими характеристиками Баку в поэтическом дискурсе.

Вяч. Иванов, который «в бакинский период своей жизни, занятый научной работой и педагогической деятельностью, написал сравнительно мало стихотворений», так же, как С. Городецкий, не обошел вниманием Зых – «расположенный на берегу Каспийского моря известный пригород Баку, где в начале 1920-х годов интенсивно добывалась нефть» [Гаджиев, 2007, с. 39]. Однако, в отличие от Городецкого, у поэта-символиста преобладает не социальное, а натурфилософское видение данного места. В его восприятии пейзажа доминирует палящий и всеуничтожающий зной, в том числе, видимо, не только солнечный, но и подземный, нефтяной, иссушающий землю и лишающий ее даже той живой растительности, которая свойственна данной местности: На Зыхе нет ни виноградной / В кистях лозы, ни инжиря: / Все выжег зной, все выпил жадный… / О Зых, возгорий плоских главы, / Твой остов высохшей змеи.

Удивительно созвучны лирической тональности стихотворения Вяч. Иванова натурфилософские размышления Давида Бродского – поэта и переводчика, в том числе – с азербайджанского (см.: [Яворская, 2009]). Его «Баку» начинается как пейзажная панорамная зарисовка неприглядного и безжизненно-мертвенного края: Каспийские воды, что заводь пpуда – / Вдоль сеpых песков не увидишь пpибоя / Тяжелым pассолом застыла вода, / И соль наpастает над меpтвой водою. Поэт рисует картину гибельной, вызывающей отвращение природы, несущей болезни и разрушение: В зеленых лагунах клубятся паpы; Под теплою гнилью, в бpеду маляpийном / Толкутся и тонко поют комаpы. Город взоpы слепит белизною больной и пропитан чуждым духом восточного базара: Там – фpуктов и тканей восточный pазгул. / В азаpтной толпе величавые пеpсы.

Вторая часть стихотворения как будто контрастирует с первой: в ней появляется динамика и представленный личным местоимением мы лирический герой, который описывает собственные физиологические ощущения: В pаскаленном пpостоpе / Мы ехали молча. Пеpшило в гpуди. Казалось бы, традиционную антитезу предвещает и наречие вдруг, и перемещение визуального фокуса с унылой горизонтали (Суглинка бесплодного желтое моpе / И низкая чеpная мгла впеpеди) на вертикаль (И вдpуг pазличили мы: частые вышки / Из тьмы подымались, подобно лесам), несущую надежду на смену пейзажа. Однако поэт применяет прием обманутого ожидания: нефтяная атрибутика не служит украшением удручающего ландшафта, а гармонично вписывается в него, поэтому поэт вынужден продолжить свой безрадостный список:



Обуглено солнце, сквозь сумpак невеpный

Качаются тpубы, и лужи жиpны –

В тягучем дыму и гpемучих цистеpнах

Лежали угpюмые Суpа-Ханы.

И змеями тpуб извивались колена.

Их путь по бесплодным суглинкам далек…
Однако разрешением природно-климатической беспросветности, ее оправданием, внутренней сутью и истинным предназначением оказывается скрытое в недрах нефтяное богатство: Буpля и мотаясь с pазмаху, с pазгону, / далеко pасплескивал кляксы фонтан. / Бесплодный суглинок, сухой и соленый, Каким изобильем ты досыта пьян! Воображение поэта потрясает этот парадоксальный контраст между отсутствием природной жизни в ее традиционном понимании, мертвенным бесплодием сухой и соленой почвы и агрессивной силой (с pазмаху, с pазгону) фонтанирующей нефти. Финал представляет новое видение и пейзажа, и города, поскольку они теперь обретают новый смысл – отдавать изобилие своих недр ради благополучия иных земель и мест. В лексической структуре произведения появляются вкрапления слов положительной оценочности с акцентуацией на сильной выраженности свойства или признака: изобильем, досыта, одолев, надежные, тяжеловесную:

Где зелень лагун и болотные сусла,

Удушливо липкую гаpь одолев,

Уводят к Батуму надежные pусла

Ползущую тяжеловесную нефть.

И гоpод, кипящий зеленою кpовью,

В гниющих низинах, над солью сквозной,

Поет, как комаp за ночным изголовьем,

У входа в пеpсидский сияющий зной.
Композиция и лексическая структура текста в результате оказываются кольцевыми: природные и урбанистические реалии, оцениваемые ранее как гибельные и угрюмые, в финале стихотворения, исполняя свое «нефтяное» предназначение, преображаются. Лексико-семантическая зеркальность начала и финала реализуется в практически дословном лексическом повторе: в зеленых лагунахзелень лагун; в вариативных лексических повторах негативных номинаций жаркого климата (пары, гарь, обуглено и т.д.) и деструктивных природных явлений (соль, гниль), вплоть до повтора «энтомологической» пропозиции.

По сути, энтомологических образов в стихотворении три, все они связаны с кусающимися насекомыми и неприятным, представляющим для человека опасность свойством роения, скопления: в брерду малярийном толкутся и тонко поют комары; пчелиным испуганным pоем гpохочет базаpный кипящий пpибой; гоpод… поет, как комаp над ночным изголовьем. Если первые два образа призваны вызывать неприятные отталкивающие впечатления и символизируют в первом случае неизбывность, болезненность и отвращение, во втором – бессмысленность и хаотичность, то последний, будучи лексико-семантическим двойником первого, содержательно и аксиологически кардинально меняет полюс. Конечно, во втором случае референт метафоризируется посредством развернутого сравнения (город, как комар), однако рой реальных комаров превращается в одного комара, а тонкое пение в бреду малярийном, навязчивое, чреватое болью, страданиями и бессонницей (заметим – в бреду), оборачивается пением над ночным изголовьем, звуком, привычно сопровождающим спокойный сон. Семантику сна, грезы, лучшего иного усиливает последняя строка стихотворения, отсылающая к знаковой для русской поэтической традиции Персии – страны сказок и экзотики (см. об этом: [Алексеев, 2009]).

Так в стихотворении малоизвестного поэта воплотился и развился ключевой мотив метафизики нефти – трагический мотив ее противопоставленности естественной природе при абсолютной ценности для человеческой цивилизации. Нефти приписывается живительная сила, она не преображает природу, но делает существование природы исполненным предназначением служить человеку. С помощью нефти человек творит новую природу, не случайно в финале анализируемого стихотворения фигурирует не традиционно черная, а зеленая кровь как символ нефтяного города, вокруг которого вообще нет зелени или зелень гнилая и гибельная, но нефть становится его зеленой жизненно необходимой кровью.

Нефть как вожделенная субстанция, ради которой человек дерзает вмешиваться в естественный ход вещей, – этот тезис всегда корреспондирует с вечным вопросом о границах дозволенного вторжения человека в природу.

В 1917 г. В. Брюсов пишет стихотворение «Баку»; в нем поэт аллегорически представляет Каспий древним великаном, который в доисторические времена «занимал несравненно большие пространства, соединялся с Черным и Азовским морями, омывал вековой Арарат» [Амирханян, 1988], а теперь с высоты тысячелетий оценивает изменения, привнесенные в его жизнь человеком:

Все здесь и чуждо и ново ему:

Речки, холмы, гоpода и наpоды!

Вновь бы веpнуться к былому, к тому,

Что он знавал на pассвете пpиpоды!
Видеть бы лес из безмеpных стволов,

А не из этих лимонов да лавpов!

Ждать мастодонтов и в глуби валов

Пpятать заботливо ихтиозавpов!
Ах, эти люди! Покинув свой пpах,

Бpодят они сpедь зыбей и в туманах,

Режут валы на стальных скоpлупах,

Пpыгают ввысь на своих гидpопланах!
Все ненавистно тепеpь стаpику:

Все б затопить, истpебить, обесславить, –

Нивы, селенья и этот Баку,

Что его пpежние глуби буpавит!
Видевший истоки истории и культуры человечества в доисторических временах, искренне веривший в существование таинственной Атлантиды, убежденный, что «в глубинах человеческого сознания сохраняется генетическая прапамять прошлых воплощений, где человек видит разрушенные миры, неведомые цивилизации» [Воронин, 2011], поэт придает героям и событиям собственного художественного мира поистине эпический масштаб.

Семантика нефти, имплицитно присутствующая в стихотворении, «растворена» в мифологической обращенности автора к древнему былому, к рассвету природы как истоку идеального миропорядка, дерзко нарушенного человеком. Воплощенный в образе героического природного гиганта Каспий не приемлет суетливой мелочности человеческой цивилизации: ср. речки, а не реки, холмы, а не горы (вспомним, что в первой части произведения фигурирует вековой Арарат), с которыми в один ряд однородных членов как нечто весьма незначительное включены гоpода и наpоды. Нам представляется далеко не случайным появление в образном строе стихотворения, во-первых, косвенной отсылки к гипотезе органического происхождения нефти, согласно которой нефть появляется из останков доисторических растений и животных, подробно описанных автором: лес из безмеpных стволов; мастодонтов; ихтиозавpов, а во-вторых, образов вершинных в момент написания стихотворения (1917 г.) технических новаций – работающих на нефти водных и воздушных транспортных средств: Режут валы на стальных скоpлупах, / Пpыгают ввысь на своих гидpопланах!

Экспрессивную ненависть представителя первозданной природы вызывает дерзость человека, позволившего себе не считаться с ее законами, покинув свой прах, покорять окружающее пространство, творить новую реальность, символом и средоточием которой выступает Баку – город, живущий за счет древнего Каспия (Что его пpежние глуби буpавит!). Интересно, что деструктивные по отношению к природному первопорядку человеческие действия, означенные глаголами несовершенного вида режут, буравит фокусируют семантику неокончательных, но многократных повреждений, в то время как гипотетические агрессивные чаяния старика-Каспия эпически глобальны и безапелляционны, что подчеркивается совершенным видом глаголов затопить, истpебить, обесславить.

Финал стихотворения ярко передает мысль автора о вероломстве современной цивилизации с ее основанным на дерзко отобранной у природы нефти технологическим максимализмом, цивилизации, нарушающей вековые устои природного космоса.

Яркая иллюстрация парадоксального переплетения литературных и человеческих судеб поэтов при парадоксальной разности эстетических решений в их творчестве того или иного художественного концепта – ассоциативно-семантические и мифопоэтические решения образа нефтяного Баку в поэзии В. Брюсова и лирике его ученицы и возлюбленной, незаурядной писательницы и переводчицы Аделины Адалис. «Особенно любила поэтесса столицу Азербайджана. Городу Баку она посвятила большие циклы стихотворений» [Хахам, 2007], написанных в 1930-х годах.

Если для дореволюционного Брюсова, судя по стихотворению «Баку», в отличие от Брюсова послереволюционного (см. предыдущий раздел), проект покорения природы пока представляется не только в оптимистических красках, но как проект противоборства человека и непокорной и бунтующей природы, обуздания и подчинения, то для Адалис, чему вполне вероятно гендерное объяснение, восприятие нефтяной миссии любимого города органично и гармонично. В ее одноименном стихотворении Баку – гордое творение великого неунывающего народа, героически возведшего заветный город на скорлупе, над самым адом, над нефтью, серой и смолой.

Нефть для поэтессы – средоточие духовной силы города, но для нас значимо, что Адалис говорит о подлинной семантике слова нефть (Пусть для кого-нибудь другого / Нефть значит только нефть... А я – / Я вкладываю в это слово / Глубинный смысл бытия...). В этом слове заключается суть физических и метафизических превращений, которую может постичь только посвященный, познавший истинную красоту нефти (Кто понял радуги павлиньи / И пеpламутpовую тушь):

Тот, пpевpащения законы

Пpипоминая, видит след –

Свет жизни алый и зеленый

В останках пеpвобытных лет!

Узоpных папоpотов чащи,

Луч, пpолетевший по листку,

Рогатой птицы взляд гоpящий

И тяжких ящеpов тоску,

Дым океанов, пламя суши,

Где в миллионах темных лет

Гоpячей нефтью стали души

Тех, чей давно потеpян след,

Где под давлением могучим

В геологических пластах

Учились нам служить «гоpючим»

И стpасть, и бешенство, и стpах!
Как видим, в органической гипотезе происхождения нефти поэтесса усматривает мудрые и предписанные природой мироздания при его зарождении в миллионах темных лет пpевpащения законы. Как и Брюсов, Адалис, пользуясь приемами визуальной изобразительности, наглядности, описывает доисторические натурфакты, также актуализируя семантику их громадности / глобальности и экзотичной первобытности, обращая взгляд читателя в прошлое и стимулируя его воображение: Узорных папоpотов чащи… / Рогатой птицы взгляд горящий / И тяжких ящеров тоску, / Дым океанов, пламя суши…

Изысканная, построенная на обыгрывании свистящих и шипящих согласных (з, ч, щ, ц, ж, с, ш) звукопись, окказиональное для русского языка усечение папоротов (ср. в украинском папороть), редуцирующее суффикс не только в ритмически-метрических целях, эпитеты, ярко реализующие коннотативные оттенки (рогатой, горящий, тяжких), концентрация лексем семантики горения (горящий, дым, пламя) – все это максимально усиливает регулятивное воздействие в сторону эффективности наглядно-образного восприятия рисуемой вербально автором панорамной картины первобытности и тех, чей давно потеpян след.

Сакральная мудрость и разумность природы заключается в ее устремленности из глубины тысячелетий к претворению доисторических тел и душ в нефть как сырье для существования современного человечества: Горячей нефтью стали души. Нефть представлена и как реальная субстанция, и, напомним, как слово, вместившее в себя души усопших миллионы лет назад, но своею жизнью и плотью теперь претворенные в нефть и горящие ради нового мира. Онтологический цикл и глубинный смысл витальности и бытия в том, что смерть в форме биологических останков претворяется в свет жизни (в контексте особенно знакова колористическая символика (алый и зеленый) и экспрессивный синтаксис) современного человечества: Свет жизни алый и зеленый / В останках пеpвобытных лет! Ассоциативная сцепка с хлебниковским идеалистическим представлением о нефтяном огне, который кротким цветком выходит из земли, как бы прося и навязываясь приручить и сорвать его, здесь очевидна.

Так Аделина Адалис представляет нам, пожалуй, самую гуманистическую и утопическую трактовку нефти для современного человечества. Процесс образования нефти, добычи и применения ее людьми в собственных утилитарных целях трактуется как смысложизненность дикости, тоскующей по цивилизации (ящеров тоску), одухотворение мироздания, укрощение звероподобного и первобытного: Учились нам служить «горючим» / И страсть, и бешенство, и страх!

Эти императивы согласуются с созидательной теорией эволюционного пути развития мироздания, теорией, созвучной идеям русского космизма о предназначенности человека к «одухотворению» всей Вселенной, к ее морализации и рационализации, о радикальном преобразовании и регуляции природы в высоких гуманистических целях [Парфенова, 2001].

Для Адалис, интерпретировавшей социальную и естественную историю в русле утопического материализма и антрополатрии, человек предстает как венец творения, исток всего осмысленного, гуманного, полезного и целесообразного, как герой, построивший нефтяной индустриальный Баку, укротивший и упорядочивший мрачный хаос первобытных недр:



Над укрощенной преисподней,

Над миром бури смоляной,

Стоит давно, стоит сегодня

Баку – жемчужный город мой.
Гордый и сильный человек, покоривший своим творческим созидательным трудом построения города мечты (жемчужный город) саму преисподнюю (значим лексико-синтаксический повтор в начале и в конце стихотворения: над самым адом, над укрощенной преисподней), становится в результате высшим смыслом эволюционного тысячелетнего развития всей природы, а нефть – необходимым средством этого развития и миссионерским предназначением тех, кто претворился в нефть.

Поведем итоги относительно смыслового развертывания нефтяной тематики в Бакинском тексте первой половины ХХ в. Уникальная социокультурная ситуация русского фронтира в пореволюционное и послереволюционное время вкупе с обусловленной нефтяным бумом стремительной индустриализацией стимулировали формирование и развитие такого уникального литературно-культурного феномена, как Бакинский текст. Фундаментальным цементирующим концептом данного текста выступает концепт нефть.

Два направления интерпретации образа нефти связаны с эстетическим осмыслением города как социального и природного ландшафта. Оба направления «в общем русле неомифологической устремленности символизма» [Даниелян, 2002, с. 51] и иных течений литературы Серебряного века и наследующей ей советской поэзии генерировали различные «нефтяные неомифы». Большинство этих мифов стимулированы, в числе прочего, эксцентричным, по классификации Ю.М. Лотмана [Лотман, 1996], характером бакинского топоса и бакинского текста и свойственным ему противостоянием природы и культуры, естественного и индустриального, натуры и цивилизации. Это противостояние – примета смысловой структуры произведений Бакинского текста, актуальная до сих пор: Я, родом из города рыб, погибающих в нефти – напишет в одноименном стихотворении родившаяся в Баку Инна Лиснянская в 2004 г. Здесь мы видим, как проблема природы и цивилизации преломилась в проблему экологическую, столь значимую для современного нефтяного контекста.

Из иных ведущих неомифологических мотивов, свойственных развитию темы нефти в бакинском тексте русской поэзии, выделим мотив персонификации нефти и отождествления ее с кровью социального самостояния и революции, мотив сакрализации нефти в ее противопоставленности традиционной религиозности, ницшеанский мотив демиургического пересотворения новым человеком мироздания и природы в форме покорения стихии нефти. Безусловно, все эти сценарии имеют множество вариативных аранжировок в творчестве различных художников.

Что же касается современного Бакинского текста, то он плодотворно живет в русской литературе, в частности – в прозе одного из ведущих российских писателей Александра Иличевского. Его романы «Нефть» (2004 г.) и, особенно, «Перс» (2010 г.) – полнокровное и в эстетическом, и в языковом смысле продолжение на новом этапе и Бакинского текста, и нефтяного. Известный литературовед и критик А.Н. Латынина высказалась по этому поводу так: «Много книг написано о том, как ищут нефть и ее добывают, как на ней богатеют, как из-за нее убивают. Но я не помню, чтобы кто-нибудь, кроме Иличевского, ставил вопрос о метафизике нефти. Сам он, правда, уступает приоритет Алексею Парщикову, которому благородно и посвящен роман. Тема нефти тревожит Иличевского давно, и, возможно, стоило бы тут вспомнить все, что раньше было им на эту тему написано, от романа «Нефть» до десятилетней давности эссе «Опыт геометрического прочтения: «Нефть» и «Долина Транзита» А. Парщикова». Но я боюсь увязнуть. «Метафизика нефти в романе Иличевского» – вообще-то тема специальной филологической работы» [Латынина, 2010]. Думается, что данная тема станет в недалеком будущем предметом многих глубоких научных изысканий и литературоведов, и лингвистов.

1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   25


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница