Дискурсивно-стилистическая эволюция медиаконцепта: жизненный цикл и миромоделирующий потенциал



страница15/25
Дата10.02.2016
Размер5.14 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   25

4.2. Миромоделирующий потенциал медиаконцепта нефть в районной прессе Томской области (на материале газеты «Нарымский вестник»)



Как показали наши наблюдения, изложенные в предыдущем параграфе, многие типовые модели семантического развертывания медиаконцепта нефть, наблюдаемые в центральных массмедиа, претерпевают в томской городской прессе специфические трансформации, обусловленные тотальной экономической и инфраструктурной зависимостью региона от нефтяного фактора, большим количеством занятых в нефтяном секторе жителей, имиджевыми ориентирами, не позволяющими дискредитировать «кормящую» сферу.

Еще большие миромоделирующие возможности демонстрируют регионально маркированные медиаконцепты в районной, т.н. «малой» прессе. Во многом это обусловлено субстанциональными особенностями районной печати, обеспечивающей массово-информационные нужды «общества, которое переживает период становления новых морально-этических отношений, соответствующих новым политико-экономическим и культурным реалиям» [Клушина, 2008, с. 13].

Дело в том, что, как отмечают исследователи, «районная пресса не изменила ареала распространения. Теми же, что и в советские годы, по сути, остались ценностные ориентиры аудитории», а «объективная историческая близость районной прессы к своей аудитории в постперестроечный период только усилилась благодаря влиянию новых экономических условий» [Кислая, 2008, с. 3]. Вследствие этого местная пресса пользуется неизмеримо большим доверием и авторитетом у читателя, нежели центральные СМИ. Такой своего рода подчеркнуто конкретизированный, почти персонализированный адресат, а также четко очерченный территориальный ареал районной газеты делают целенаправленную ориентацию на ценностные установки, стереотипы, традиции местного населения необходимым условием деятельности издания. В то же время фактор «незаменимости, безальтернативности» районной прессы «как единственного источника получения местной информации» [Там же, с. 12] максимально усиливает ее роль «организатора социальных отношений в регионах – социальных пространств, объединенных информационным взаимодействием» [Радионцева, 2009, с. 8], многократно увеличивает силу ее формирующего и трансформирующего влияния на общественное сознание населения.

Создавая и корректируя картину мира регионального сообщества в соответствии с требованиями текущего момента, местные СМИ вынуждены считаться с «консерватизмом и традиционностью аудитории», приводящими «к тому, что любые изменения воспринимаются читателем негативно», а выполнение районной газетой важнейших социорегулирующих функций «закономерно приводит к доминированию положительной или нейтральной информации» [Кислая, 2008, с. 20].

Таким образом, гипертрофированный фактор адресата, особая близость с целевой аудиторией в ситуации локальной «информационной безальтернативности» в сочетании со своеобразным «табу на негатив» создают особые условия дискурсивно-стилистической эволюции регионально значимых медиаконцептов в районном медиадискурсе; условия, предполагающие повышенную степень детерминированности массовой коммуникации социокультурной спецификой данной территории.

Местная газета, будучи «одним из главных центров общественной и культурной жизни района, малого города, поселка, является, с одной стороны, созидателем, распространителем духовных ценностей, с другой – сама оказывается продуктом культуры данной общности» [Там же, с. 6], культуры, которую культурологи называют провинциальной.

Современная провинциальная культура рассматривается «как феномен, представляющий формы народной (крестьянской) культуры, ассимилированной городским образом жизни. Провинциальная культура находится на месте встречи двух культурных потоков: один – из столицы и крупных центров, тесно связанный с массовой культурой, ее ценностями; другой – из деревни, села, воплощенный в традиционных формах народной культуры» [Купцова, 2009]. Ориентацией именно на такой тип культуры, на наш взгляд, характеризуется современная районная пресса, адаптирующая как центральные, так и региональные массово-идеологические тренды для восприятия их сознанием современного сельского или поселкового жителя, формирующимся на основе двух типов культур: сельской и городской, крестьянской и индустриальной, традиционной и современной, консервативной и прогрессивной. При этом новые ценности, аккумулируемые в новых медийных доминантных смыслах, как правило, пришли в нашу жизнь с зарождением информационного общества и тесно связаны с такими цивилизационными процессами, как глобализация, индустриализация и урбанизация.

Как уже отмечалось ранее, именно в начале 2000-х по объективным причинам социально-экономического характера, в том числе макроэкономическим и глобально-политическим, концепт нефть стал стремительно развиваться в отечественной медиасфере.

В качестве показательного примера медийной репрезентации анализируемого концепта на стадии его постинициального становления в местной районной прессе мы проанализировали газету «Нарымский вестник» за 2002 г. Данная газета издается в Парабельском районе, географически совпадающем с местами наиболее интенсивной нефтедобычи в Томской области. И хотя районному центру – селу Парабели – насчитывается более 400 лет, Нарымский край приобрел всероссийскую известность с ХIХ в. как «образцово-эталонное» место ссылки. Традиционными для жизненного уклада этой северной сибирской территории являются рыбный и пушной промыслы.

Однако, несмотря на богатую в культурном, этнографическом и даже политическом плане историю, именно нефть выступает в настоящее время визитной карточкой края. Так, раздел «История» на официальном сайте Парабельского района (URL: http://www.parabel.tomsk.ru/history.html) начинается отнюдь не с основания Парабели в 1600 году, а с позиционирования ресурсного потенциала территории: Парабельский район… богат природными ресурсами – нефтью, газом, лесом, торфом. Начиная с 1967 года в районе были открыты крупные газоконденсатные и нефтяные месторождения: Лугинецкое, Казанское, Урманское, Арчинское, Герасимовское и др. Открытие нефти выступает в имиджевом массмедийном контенте ключевым фактором созидательного обновления: В 1970 –1980 гг. открылась новая страница в истории Нарыма: Парабельский район стал третьим нефтеносным в области. Эксплуатация месторождений изменила облик края. Как видим, связанные с нефтью события сравнительно недавнего исторического прошлого закладываются в основу неомифа об индустриальном преображении облика края.

С наступлением нефтяной эпохи и приходом рыночных отношений важнейшая для местной газеты функция организатора социального пространства требует поиска способов внедрения новых прогрессивных ценностей в традиционную языковую картину мира сельского жителя Сибири, доминантным свойством которой является «ощущение единства человека со всеми формами природного макрокосма в его органических и неорганических проявлениях» [Иванцова, 2002, с. 255].

Перед местными СМИ стоит задача введения в традиционную аксиологическую матрицу сельского социума, «ощущающего себя единым языковым сообществом» и имеющего «общую ценностную картину мира, запечатленную в языке» [Там же, с. 287], не свойственных ей «экономико-сырьевых» концептов в статусе фундаментальных основ жизнедеятельности. По данным томских диалектологов (см. работы Е.В. Иванцовой, Л.Г. Гынгазовой и др.), подчеркивающих «прагматическую ориентированность языковой картины мира диалектоносителя» [Там же], в традиционном крестьянском сознании сибиряка приоритетное место занимали «источники поддержания жизненной энергии: хлеб, солнце, земля, корова, картошка» [Гынгазова, 2009, с. 121]. В настоящее время обусловленная объективными социально-экономическими обстоятельствами, проводимая посредством местных СМИ экспансия ценностей индустриально и урбанистски ориентированной массовой культуры нацелена на категориальную перестройку, своеобразное пересоздание микрокосма сельского жителя.

Анализ газетного гипертекста «Нарымского вестника» начала 2000 х гг. демонстрирует уже сложившуюся стабильную модель позитивного социального мифа о нефти как о «проекте счастья» на территории, где нефтепромысел является ведущим фактором региональной самоидентификации и залогом социального оптимизма.

Всякий позитивный социальный миф, реализующий стратегию обновления, требует обращения в прошлое, приобщения к легенде о начале кардинального преображения на пути к лучшему будущему: Освоение нефтяных месторождений коренным образом изменило жизнь тихих сибирских сел. Среди тайги появились города нефтяников, вахтовые поселки у месторождений нефти; Именно первые нефтяные скважины на томском севере ознаменовали наступление новой эпохи.

Районная газета настойчиво фокусирует символические смыслы рождения нового посредством концентрации семантики активной преобразующей деятельности по сотворению иной, идеальной, реальности (освоение месторождений, изменило, появились, первые, наступление, новой эпохи). Но новая реальность видится не в форме постепенного преобразования старого, а в форме безапелляционного отказа от него. Необходимость коренного изменения жизни тихих сибирских сел в сторону урбанизации, индустриализации, технического и технологического прогресса как покорения неприступных таежных пространств преподносится как непреложная очевидность, не требующая доказательств аксиома.

Созидательное социальное строительство трактуется в соответствии с глобальной цивилизационной урбанистской установкой, кодифицирующей социальную градацию территориальных сообществ. Исследователи отмечают, что многие важнейшие параметры шкалы ценностей и социального статуса выражены в языке посредством градации деревня – село – поселок – город [Костюченкова, 2009, с. 12], а в масштабных социологических исследованиях, посвященных, например, структуре коррелятивных соотнесенностей коллективного знания с коллективной памятью россиян (см.: [Шуман, Корнинг, 2005]), категория места жительства имеет четыре ступени градации (Москва, Санкт-Петербург, другие города, сельская местность).

Нефть, таким образом, обеспечивает жителям томского севера прорыв к благам цивилизации от традиционной, архаичной, медленной, скромной, а потому отсталой и консервативной тихой сельской жизни на лоне первозданной природы. К слову, в русской языковой картине мира словосочетание тихая жизнь прочно привязано именно к образу сельской идиллии, оторванной от идеи прогресса и активного жизнетворчества. А. Дельвиг в стихотворении «Тихая жизнь» (1816 г.) представляет ее таким образом: Блажен, кто за рубеж наследственных полей / Ногою не шагнет, мечтой не унесется; // …Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой / И мягкую волну с своих овец сбирает, а рекламные материалы агентства «Тихая жизнь» позиционируют услуги по разработке колодцев на частных загородных участках (URL: http://agentstvo-tihaya-zhi.tiu.ru/).

Контекстная антонимия старая тихая сельская жизньновая прогрессивная эпоха жизни как в городе проходит сквозным мотивом через многие номера районной газеты. Так, в период празднования «Дня нефтяника» публикуется материал «Это наша биография», в котором вербальные маркеры индустриализации и урбанизации сопровождают историю успеха района: Строительство нефтепровода и сопутствующей ему инфраструктуры оказало сильнейшее влияние на социальное развитие района. История нефтепровода – это большая страница в истории районаНа окраине Парабели вырос целый жилой городок нефтяников с торговым центром… Только ради большой нефти правительство СССР выделило средства на строительство ЛЭП, и Парабель получила государственную энергию.

Данный контекст насыщен «лексикой престижа»: это термины и синлексы, призванные указывать на «продвинутость» нефтедобывающего района (инфраструктуры, социальное развитие, с торговым центром, государственную энергию), слова и выражения с семантикой силы, роста и увеличения (оказало сильнейшее влияние, большая страница, вырос целый жилой городок, ради большой нефти), индексы высокого пафоса и апелляции к значимым для сельского жителя ценностям (социальное развитие, истории района, правительство СССР, государственную энергию).

Транслируя и задавая представление о социальной иерархии, автор материала моделирует пространство. В контексте одной фразы (На окраине Парабели вырос целый жилой городок нефтяников с торговым центром) антонимическая оппозиция (окраинацентр) знаменует символическое преображение, перевоплощение первого во второе посредством возведения городка нефтяников, а сочетание интенсификатора целый с субстантивом городок, в структуре которого уменьшительно-ласкательный суффикс актуализирует смыслы малого размера и интимности, и указание на наличие социально значимых для сельского жителя цивилизационных благ (жилой городок с благоустроенным жильем; торговый центр, а не сельпо) подчеркивает ту ведущую роль, которую играют урбанистический образ жизни и городское устройство окружающего пространства как объекты идеализации, почитания. В основе пропагандируемой контентом местной газеты 2002 г. модели желаемого урбанистки ориентированного будущего лежит нефтяной фактор.

Высказывания жителей Парабели, собранные во время диалектологический экспедиции кафедры русского языка ТГУ в с. Парабель, осуществленной студентами филологического факультета под руководством Т.А. Демешкиной в 1985 г. (далее в работе приводятся фрагменты записей данной экспедиции), ярко демонстрируют осознание парабельцами прямой корреляции приход нефти – повышение ранга территории, преображение ее в город: В Пудино город новый строют. В Торговом центре нефтяники – там нефть есь, перекачивают. Он счас то из Александрово идет, нефть-то. А потом будет Пудино, счас туда дорогу строют. В Пудино, там будет город. Как вот в Стрежевом. Тоже ведь сделали, что нам нефть нашли – вот и город. А счас в Пудино нефть нашли. А может и в Парабели найдут, кто ево знает. Где нефть, там будет город, строительство, дороги, торговый центр, клуб: Раньше молодежь уезжала из деревни, теперь стала задерживаться. Нефтепровод здесь, газопровод, клубы начали строить. Есть чем заняться. А то ж было так, на улице поскакали – и домой.

Нагляден категориальный контраст формируемого медиамифа о сотворении новой реальности и ее истоках с традиционными представлениями парабельцев о создании села и основании жизни на своей земле. Так, в материалах диалектологической экспедиции обнаруживаем следующую топонимическую легенду: Пара и Бель были две речки, соединились – стало село. Обосновались тут, или два обоснователя были, сделали Парабель.

Как видим, в роли ведущих креативных начал здесь выступают, во-первых, природные космогонические силы, а во-вторых, герои-основатели, деятели. Обнаруживаемые в сибирской легенде рефлексы «широко распространенных у русских дуалистических повествований о создании мира двумя творцами» [Русская мифология. Энциклопедия, 2005] свидетельствуют о сохранении в традиционном сознании сельского жителя свойственном мифам о первотворении ландшафтных объектов синкретизме антропологического и гидрологического (соотнесение воды и человеческой сущности наблюдается, например, в «архаическом мотиве возникновения рек из крови погибших богатырей» [Там же]). Символическое неразличение природного и человеческого в их креативном единстве (значимо, что предикат обосновались может быть в равной степени отнесен и к двум речкам, и к двум обоснователям, и к неконкретизированным первым жителям села) демонстрирует признание равновеликости их деятельностного, активного участия в акте сотворения села (соединились – стало село; обосновались тут; сделали Парабель).

Инициируемая массмедиа неомифология о начале новой нефтяной эпохи жизни села, с одной стороны, эксплуатирует некоторые элементы архаической ландшафтной мифосистемы, в том числе – представления о суровых и труднодоступных просторах тайги и севера (среди тайги; на томском севере), а с другой – максимально обезличивает акт творения, поскольку субъектами действия выступают не персонифицированные в виде наделенных именами собственными реки (Пара и Бель) или герои-основатели, а неодушевленные искусственно созданные артефакты – атрибуты нефтепромысла (города нефтяников, вахтовые поселки у месторождений нефти, нефтяные скважины). При этом «авторство» самих объектов нефтяной инфраструктуры трактуется в ключе коллективно-абстрактной обезличенности: это некие механистические объекты, которые не мыслятся как реальные и непосредственные результаты созидательного труда человека.

Вообще, как показывают наши наблюдения, ключевой для традиционной русской культуры концепт труд в новой, медийной, ипостаси претерпевает с наступлением нефтяной эпохи кардинальные сдвиги в своей категориальной структуре. Анализ контента «Нарымского вестника» за 2002 г. показывает, что образующаяся в районном медиадискурсе концептуальная связка нефть труд приводит к постепенной значительной трансформации содержания фундаментальных кластеров концепта.

Концепт труд можно назвать одной из наиболее исследованных в отечественной лингвокультурологии единиц русской концептосферы (См.: [Токарев, 2003; Басова, 2004; Чернова, 2004] и др.). Большинство исследователей выделяет две тесно взаимосвязанные аксиологические доминанты этого концепта: представление о труде, во-первых, как об «общечеловеческой утилитарно-практической ценности», а во-вторых, как о безусловном нравственном императиве [Басова, 2004, с.12]. По словам Л.Г. Гынгазовой, труд – это для языковой личности диалектоносителя «в первую очередь необходимое условие жизнедеятельности, а уже потом главный нравственный долг человека» [Гынгазова, 2009, с. 121].

Базовый слой данного концепта «представлен в сознании носителей русского языка концептуальными признаками “усилие”, “напряжение”, “физическое мучение”» [Басова, 2004, с. 6], а актуализировавшийся в советский период идеологический слой связан прежде всего с героизацией «интенсивности трудового действия». Так, в газете советского времени «Магнитогорский рабочий» «критерием интенсивности труда служат идеологемы трудовой подъем, трудовой энтузиазм, трудовой героизм, социалистическое соревнование, стахановец, ударник, темпы труда» [Чернова, 2004, с. 14]. В советской идеосфере труд абстрагируется от конкретного частного человека, в ней нивелируется утилитарно-практический смысл непосредственного обеспечения жизни результатами труда и замещается абстрактно-идеологическим смыслом всеобщего коллективного социального блага.

Современный нефтяной районный медиадискурс, вынужденный дистанцироваться по объективно-экономическим причинам доминирования на территории промышленного производства от крестьянско-земледельческой парадигмы, а по идеологическим причинам провозглашенной демократизации – от советской, демонстрирует еще больший крен в сторону обезличенности процесса трудовой деятельности и ее результатов, эксплуатируя при этом семантико-аксиологические презумпции как первой парадигмы, так и второй, значительно их модифицируя.

Начнем с того, что безусловно положительно оцениваемое и в крестьянской (ср.: Не от росы урожай, а от поту [Токарев, 2003, с. 16]), и – в особенности – в советской системах координат качество интенсивности труда аккумулируется в контенте «Нарымского вестника» исключительно в критерии количества добытой нефти и постулировании прямой и очевидной зависимости от этого критерия благополучия района в целом: увеличение добычи нефти должно сопровождаться дальнейшим развитием территории; В этом году ЮКОС достиг наивысших темпов роста нефтедобычи, а это означает увеличение налогов для развития социальной сферы в целом; Нефтяная отрасль должна стать надежной основой для уверенного движения к благополучию; Вклад нефтяников в экономику района общеизвестен. Как видим, в данных контекстах снята как свойственная советской патетике гипертрофированная героизация трудовых свершений (и вообще герой – ударник, стахановец – отсутствует), так и присущая традиционной ментальности привязка к человеческому фактору, фигуре активного деятеля, работающего до седьмого пота. Зато навязчиво и категорично, в том числе – с помощью клише и штампов советской эпохи (темпы роста, вклад в экономику), а также концентрации маркеров положительной динамики (увеличение, развитие, достиг, наивысших, уверенного движения), пропагандируется максимально позитивный социальный и экономический эффект деятельности нефтяной отрасли для региона.

Однако, как показывает анализ нашего материала, столь интенсивное, если не агрессивное, навязывание идеологической максимы «зависимости от нефти» в однозначно позитивном социально-оценочном ключе обусловливается чуждостью и неорганичностью этой максимы традиционному мировидению сельского жителя.

Ярким подтверждением этому служит наблюдаемый в текстах районной прессы практически полный отказ от «наиболее продуктивного в общенародной культуре антропоморфного культурного кода» интерпретации труда [Там же, с. 22]. В качестве примера доминирования антропоморфного интерпретативного кода в традиционной культуре приведем высказывание жителя Парабели о трубах нефтепровода: Трубы туда больши – и везли. В ей человек сидя сидит (записи диалектологический экспедиции в с. Парабели 1985 г.).

В текстах районной газеты лексема работа часто используется в конструкциях, имеющих неопределенно-личное значение (Завершены последние работы на строящемся нефтепроводе; постоянно ведутся работы по увеличению перекачки нефти), а в роли субъектов деятельности выступают обобщенно-безличные номинации нефтяной сферы («Востокгазпром» продолжает работу; первая их этих компаний работает вдвое более рентабельно; безаварийная работа нефтепромысла; работают механизмы перекачки нефти).

Думается, что примитивная и по-канцелярски клишированная стилистика приведенных контекстов, их подчеркнуто официальный объективно-информативный тон обусловлены не только описанными в начале статьи факторами функционирования районных СМИ (запрет на негатив, консерватизм и традиционность целевой аудитории, установка на нейтральный и положительный ракурс подачи информации), но и осознанно или неосознанно привносимой в текст рефлексией местных журналистов, реализуемой посредством коннотаций чуждости, неестественности и сомнительности пропагандируемых «нефтяных идеалов».

Особенно ярко эти коннотации проявляются, на наш взгляд, в стилистически не вполне удачных журналистских материалах, в которых авторы пытаются преодолеть неорганичность и отчужденность нефтяной тематики с помощью традиционного антропоморфного кода (Золотые руки нефтепроводчиков) или оптимистично-лозунговой риторики (Кто жизнь свою с нефтью навеки связал, Сибирь никогда не покинет!). В семантическую структуру указанных заголовков включена имплицитная оксюморонность, стимулирующая комический эффект, ощущение нелепости и несуразности: идиома золотые руки, характеризующая искусно владеющих навыками ручного труда специалистов, не сочетается с образом нефтепроводчика, процесс и конкретные результаты профессиональной деятельности которого остаются terra incognita для непосвященных; Сибирь по определению никогда не станет благоприятным для проживания местом, и причастность к нефти как причина выбора жизни в Сибири прочитывается в приведенном по-советски звучащем лозунге исключительно в ироническом контексте личной материальной выгоды (об ассоциативной соотнесенности концептов нефть и богатство много сказано в предыдущем параграфе).

Зачастую желание автора материала «одомашнить», приблизить к читателю нефтяную тему, придав ей «человеческое лицо», вносит в текст интонацию детской наивности и совсем уж безыскусной простоты за счет использования прямых значений, однозначных оценок, общеизвестных штампов, простых синтаксических конструкций с предельно прозрачными семантическими связями: Хорошее настроение нефтяникам создают работники общепита… Большие требования у нефтяников и к качеству блюд, поэтому продукты закупаются натуральные и свежие.

Ограниченную приложимость к нефтяному топику районной газеты антропоморфного кода ярко демонстрирует стилистическая шероховатость материала, в котором автор чрезмерно эксплуатирует для описания специфики работы нефтепровода и его устройства телесную метафору кровеносной системы: «Кровеносная система» ОАО «Сибнефтепровода» протянулась на сотни километров вглубь тайгиДолговечность новой нефтяной артерии, снабженной усиленной антикоррозийной обмоткой, рассчитана на 25 лет, именно таков предполагаемый период эксплуатации Южной группы месторождений. Уже сварено в «нитку» более 60-ти километров «стальной артерии» нового нефтепровода. Нефтеперекачивающая станция – это своего рода сердце всего сложного технического сооружения, включающего в себя и трубопроводы, и все подсобные службы.

Необходимо отметить, что ассоциативно-вербальная связь нефть кровь отнюдь не нова (достаточно упомянуть, что авторство выражения «Нефть – кровь промышленности» приписывается Сталину, а «Нефть – кровь войны» – Гитлеру) и весьма частотна в современных медиа, ср. заголовки материалов: Нефть, кровь, власть (Московский Комсомолец, 2011, 16 февр.); Нефть и кровь иракской революции (Вокруг света, 2008, июл.); Нефть – это кровь экономики (Вести ФМ, 2011, 06 март.).

Нетрудно заметить, что в данных контекстах, во-первых, речь идет о глобальных и абстрактных социальных понятиях и процессах (война, власть, революция, экономика, промышленность), которые, скорее, не персонифицируются, приобретая антропоморфные признаки, а наделяются таким семантическим признаком концепта кровь, как источник, дающий силу жизни и энергию [Тимченко, 2009, с. 71], в то время как признак движение крови [Там же, с. 77 – 80] ретуширован. Кроме того, даруемая нефтью жизненная сила, энергия мыслится как крайне мощная, но не однозначно созидательная, а, скорее, разрушительная, ведущая к социальным деструкциям (власть, основанная на нефти и крови; революция; война).

Если же говорить о сопоставлении в приведенном выше контексте нефтепровода с кровеносной системой, то заметим, что, по наблюдениям лингвистов, кровь и органы кровообращения – популярный «донор» для метафорического переноса в инженерно-технологических дискурсах. Так, изучающая архитектурную метафору М.А. Симоненко отмечает, что «в профессиональном дискурсе архитектора мы находим многочисленные примеры образных выражений, в основе которых – уподобление архитектурных сущностей телесным категориям: например, тело города; дом – вторая кожа; ребро жесткости здания; сердце комплекса; лицо города; инженерная артерия». Исследователь полагает, что переживанию архитектурной формы органично архаичное представление о человекоподобии мира [Симоненко, 2010].

В то же время типичен и обратный перенос, когда донором является техническая сфера, а мишенью – процесс кровообращения. Например, один из авторов Живого Журнала (URL: http://ivanov-petrov.livejournal.com/1173871.html) высказывает такое мнение о частотной в медицинском дискурсе метафоре сердца-насоса, впервые употребленной английским медиком У. Гарвеем в XVII в.: Итак, Гарвей высказал совсем нетривиальную метафору, научную метафору с очень большой силой воздействия. Он имел в виду не просто маленький факт – он подразумевал целое мировоззрение. Сердце не следует рассматривать с помощью сонма отвлеченных понятий, вроде тех, что использовались алхимиками, сердце – это просто насос, кровеносная система – это набор трубок разного диаметра, человек – весьма, но не чрезмерно сложная машина.

Для нашей работы в данном рассуждении важно подчеркнутое автором свойство описываемых нами «взаимообратных» переносов: перенося на те или иные системы организма свойства технических объектов, мы преследуем цель представить функционирование организма как технологически четкий механизированный процесс. Следовательно, усиленно разворачивая метафору кровообращения применительно к технологическим объектам, мы, наоборот, стремимся эти объекты уподобить человеку, максимально их «одушевить» и даже одухотворить. Именно поэтому текст, в котором автор описывает механизм перекачки и транспортировки нефти с помощью сквозной метафоры кровообращения, представляется стилистически несообразным, а пассаж Нефтеперекачивающая станция – это своего рода сердце всего сложного технического сооружения вызывает у читателя чувство коммуникативного дискомфорта, поскольку резко контрастирует с традиционным представлением о сердце в метафорическом употреблении как средоточии любви, веры, духовности (ср. высказывание В.А. Масловой: «…наш язык показывает, что сердце есть центр не только сознания, но и бессознательного, не только души, но и тела, …центр сосредоточения всех эмоций и чувств, центр мышления и воли, …сердце как бы абсолютный центр всего человеческого» [Маслова, 2007, с. 140]).

Итак, если антропоморфный код, как мы показали, не вполне применим к реализуемой в масштабах районной прессы малой нефтяной тематике, то – напротив – ей вполне органичен код механистический и индустриально-экономический. Тексты «Нарымского вестника» насыщены профессиональной инженерной лексикой, техническими и экономическими терминами, в том числе заимствованными. Ср. их использование в приведенном выше контексте: усиленной антикоррозийной обмоткой; период эксплуатации; сварены в «нитку»; сложного технического сооружения; в других материалах: демонтированные трубы; рентабельно; инфраструктура; модернизация и техническое перевооружение; внедрение западного менеджмента; инвестиции; капиталовложения, акционерное общество и др.

В некоторых статьях обнаруживаются даже узкоспециальные термины трубопроводных технологий: Испытания показали надежность лупинга, теперь поступление нефти с месторождения в основную магистраль увеличивается (по данным электронной энциклопедии «Википедия» (URL: ru.wikipedia.org›wiki/Лупинг), лупинг (англ. looping; нем Loopingleitung; фр. looping; итал. looping) – это участок трубопровода, прокладываемый параллельно основному трубопроводу; подключается для увеличения пропускной способности последнего).

На наш взгляд, данная стилистическая особенность статей о нефтяной отрасли обусловлена двумя целевыми доминантами. Первая из них эксплицитная и очевидная; назовем ее просветительско-популяризаторской, поскольку введение в текст профессионализмов и терминов, значительно обогащающих лексикон и информационный тезаурус читателя, оправдано содержательно и тематически. Вторая – латентная, имплицитная, по сути – концептуально-миромоделирующая, направленная на структурно-содержательную перестройку двух обозначенных выше категориальных констант концепта труд как традиционной культурной универсалии: утилитарно-практической константы трудной, тяжелой работы для обеспечения жизни и нравственной константы высшего морального долга и духовного роста (ср.: «Труд необходим русскому человеку, с одной стороны, для того, чтобы существовать, с другой – для того, чтобы реализовать свой духовный потенциал» [Токарев, 2003, с. 16]).

Как мы уже отмечали, в советской прессе в матрице семантического кластера концепта, связанного со смыслом трудной, тяжелой, напряженной работы, произошло преобразование, обусловленное выдвижением на первый план семантики интенсивности труда и ее героизацией, следовательно, – более тесным сближением, если не наложением утилитарно-практической и духовно-нравственной аксиологий труда. В постсоветское время «изменения прослеживаются в газетах конца XX – начала XXI веков: нет в них призывов относиться к труду как к нравственному подвигу, мало изречений, призывающих распределять материальные блага в соответствии с затраченным трудом» [Чернова, 2004, с. 17].

Наше исследование показывает дальнейшие эволюционные трансформации анализируемого фрагмента коллективной концептосферы: внедрение импульсов концепта нефть в семантическую структуру концепта труд ведет, во-первых, к замещению смыслов трудности, тяжести и интенсивности смыслами технической сложности и наукоемкости, а во-вторых, к подмене этической оценки труда как нравственного долга и морального императива социальной оценкой труда в нефтяной сфере и самой этой сферы как престижных, популярных, модных.

Будучи синонимами, толкуемые посредством друг друга в словарях (см., например: [Ожегов, Шведова, 1997, с. 731]), атрибутивы трудный и сложный регулярно маркируют различные объекты действительности, а «сопоставление сочетаемости прилагательных трудный и сложный позволяет сказать, что прилагательное сложный не имеет значения «такой, к которому необходимо приложить усилия» и характеризует «сложность» предмета как соответствующую норме, не требующую исправлений, не причиняющую беспокойств» [Лысова, 2009].

Таким образом, характеризуя работу нефтяной отрасли как сложный технологический процесс, авторы материалов районной прессы минимизируют семантику больших усилий и интенсивности, актуализируя позитивную социальную оценку современной нормы высокотехнологичного «продвинутого» производства: то, что происходит на нефтеперекачивающей станции, можно назвать технической революцией; за счет модернизации и технического перевооружения производств создать современное высокоэффективное предприятие. Как видим, коннотации технической сложности и престижности накладываются друг на друга, в том числе – за счет использования доступной только образованному, эрудированному человеку специальной терминологии, многократно усиливая кумулятивный эффект воздействия на воспринимающее сознание.

Работа в нефтяной сфере по причине ее технологической насыщенности преподносится как высококвалифицированная и узкоспециализированная. Так, относительное прилагательное специальный приобретает качественные признаки престижности, авторитетности, избранности, элитарности: Защитой объектов нефтепроводов сегодня занимается специально созданная служба безопасности; За всеми процессами, происходящими при транспортировке нефти, круглосуточно, ежеминутно следят специальные службы. Абстрактно-отстраненная, административно-безличная номинация службы становится частотным представителем семантики средоточия компетенций и процедур, недоступных пониманию. Службы занимаются особо важными, сложными, непостижимыми для непосвященных вещами: они занимаются защитой объектов, следят за всеми процессами, в них стекается вся информация (В диспетчерскую службу стекается вся информация о ситуации на нефтепроводе и нефтеперекачивающих станциях области).

Концентрация заимствованной общенаучной терминологической лексики (объектов, процессами, информация), отмеченной коннотациями неоформленности и неконкретности (неизвестно, что за объекты, что за процессы, какая информация), в сочетании с дейксисом всеобщности и неопределенности (за всеми процессами, вся информация), а также предикатами, в которых действия и процессы опять же не конкретизируются (непонятно, каким образом занимаются защитой, следят, стекается) создают впечатление некой закрытой, сложноустроенной и недоступной простым смертным сферы.

Те, кто трудится в этой сфере, должны обладать выдающимися профессиональными познаниями, быть высокообразованными специалистами (Диспетчер должен иметь высокий уровень знаний в области особенностей трубопровода, насосных агрегатов и опасных свойств нефти), в руководящих структурах работают занимающиеся уже совершенно непостижимой сложности умственной деятельностью и принимающие важные решения эксперты – нефтегазовые аналитики (Победителей конкурса определяли независимые эксперты, в число которых вошли нефтегазовые аналитики). Интересно, что присущая народному сознанию противопоставленность типажей специалиста и простого человека в русле оппозиции элитарности / обычности, избранности / типичности часто проявляется в различных речевых практиках и даже в научной речи: В настоящее время рекламные тексты вызывают неподдельный интерес не только у специалистов, но и у простых людей (из речи на защите дипломной работы студентки ТГПУ).

Нетрудно заметить, что в данных контекстах отражается отстраненное почтение и уважение к престижному и в глобальных государственных масштабах крайне значимому (безаварийная работа нефтепроводов – дело большой государственной важности), но непонятному и недоступному вследствие своей чрезмерной сложности труду, практический результат которого, как и нравственная сущность, оказываются вне ценностных ориентиров традиционной сельской культуры.

Дело в том, что, видимо, даже сверхстремительные темпы технического прогресса и глобализации конца ХХ – начала ХХI вв. не смогли до основания разрушить традиционное недоверие сельского жителя к промышленному машинному труду. В.Г. Токарев, анализируя лингвокультурное наполнение концепта труд, приводит такую характеристику главного героя рассказа Г.И. Успенского «Петькина карьера» – выходца из крестьянской среды, который не сумел связать свою жизнь с земледельческим трудом: «Он теперь, очевидно, навеки фабричный, машинный человек!». Далее исследователь подчеркивает, что «окказиональный синоним машинный указывает на обогащение смысла работающий на фабрике такими ментальными квантами, как неживой, автомат, бездушный, интенсификацию исходного смысла и его отрицательную оценку» [Токарев, 2003, с. 9].

Кроме того, в традиционной народной культуре отношение к ассоциирующимся с трудом в нефтяной сфере интеллектуальному знанию, учености, образованности неоднозначно. Доказательные подтверждения этому приводит в монографии «Колдуны и жертвы: Антропология колдовства в современной России» этнолог и фольклорист О.Б. Христофорова, рассматривающая веру в колдовство как социально-культурный феномен [Христофорова, 2010].

Представленные исследователем наблюдения о содержании концепта знать в народной культуре весьма актуальны для нашей работы по причине того, что эти наблюдения сделаны на основе, по сути, дискурсивного лингвокультурологического анализа не только русского паремического фонда, но и полевых материалов (высказываний информантов), собранных автором в нескольких регионах России в 1998 – 2008 гг.

Говоря о «многозначности глагола знать в данной культурной среде», антрополог замечает: «…спрашивая информанта, знает ли он такой-то обычай, я всегда имею в виду случаи из жизни, истории, которые помогли бы высветить семантику тех или иных явлений и глубже понять традицию. А информанты понимают это как просьбу научить». Иначе говоря, истинной, реальной и реализованной ценностью обладает знание, которому можно обучить в собственной среде, передав конкретные навыки, ведущие к конкретному и ощутимому результату, умению что-то делать. Абстрактное, не чреватое реальным результатом – умением что-то делать – знание о чем-либо, просто содержащееся в голове, не воспринимается как подлинное знание – о нем слышал, но в результате дело не делал: Бог его знат, не знаю! Вот я век прожила и не знала это дело. Слыхать – слыхала, а вот знать – не знала. Сама это дело не делала.

Далее автор говорит об укорененном в народной культуре стереотипе «опасности чрезмерной учености – как для самого субъекта, так и для общества» и опасливом отношении к «ученым», «специалистам» в сопряжении «с недоверием, подозрительностью, готовой в любой момент разрядиться в насмешке, чему есть множество примеров в этнографических описаниях и что отражено в паремиологическом фонде, например: Ума много, да толку нет; Не нужен ученый, а нужен смышленый; Умная голова, да дураку досталась; Одно лишь название – специалист; Дело не в звании, а в знании; Ум без догадки гроша не стоит».

Заметим, что данный стереотип исключительно устойчив: достаточно вспомнить мастерское его обыгрывание в рассказах В.М. Шукшина, а О.Б. Христофорова в названной работе [Христофорова, 2010] приводит следующие аргументирующие ссылки: В 1871 г. Ф.В. Селезнев отмечал: «Против грамотных [у крестьян] есть предубеждение, что грамотный скорее испортится в нравственном отношении». Ср. также высказывание вятских старообрядцев: Люди пошли грамотнее, но бестолковее. Ценным для нас оказывается и мнение О.Б. Христофоровой о резком контрасте оценки приобретенного путем интеллектуального образования профессионализма колдунов в деревне и в городе.

Если в сельской местности в «характерной для традиционной культуры оппозиции природный / ученый колдун первый признавался более сильным», то в городских газетах, по наблюдениям Т.В. Цивьян, в рекламных объявлениях преобладал мотив профессионализма колдунов, «один из показателей которого – постоянное совершенствование профессиональных методов (разработка проектов, обмен опытом, чтение литературы)» [Цивьян, 2000, с. 183].

Интересно, что в высказываниях жителей с. Парбели (записи диалектологической экспедиции 1985 г.), в которых информанты описывают традиционные виды работ в сибирском селе (ловлю рыбы, заготовку сена и др.), мы обнаружили несколько контекстов, в которых ярко проявляется недоверчиво-настороженное отношение сельчан к профессиональной реализации в нефтяной отрасли: На езерах рыбы много можно наловить. Сено косим, где повыше кочки – складешь – там и сохнет. Шшас нефтепровод идет. Зять наш непутный там работат. То гандрена у няво, то лень; Да, тридцать с лишним лет девушка, работает на нефтебазе, грамотная. Вот она сейчас, по-видимому, с каким-то стала ходить. Хороша девка, у матери спросишь: «А, говорит, – не идет, не идет замуж». За плохих она не идет, а за пьяницу не хочет.

В первом контексте на нефтепроводе работает нравственно ущербный, непутный зять участницы опроса, выражающей явное осуждающе-пренебрежительное отношение к таким его качествам, как лень и ипохондрия. Во втором высказывании прослеживается сочувствие жительницы Парабели к незамужней тридцатилетней с лишним девушке. Г.В. Калиткина отмечат, что тот, кто давно достиг возраста, позволяющего вступить в брак, но в силу каких-то причин так и не создал свою семью, занимает в общине маргинальное положение: бобыль, холостяк – старая дева (девка) [Калиткина, 2003, с. 104].

Причина того неблаговидного факта, что хороша девка с каким-то стала ходить, но никак не может выполнить считающееся в крестьянском социуме главным предназначение женщины – выйти замуж – кроется в ее грамотности, соответствующей работе на нефтебазе. В данном фрагменте возникает контекстная антонимия грамотнаяплохие и пьяницы: образованной и «сделавшей карьеру» девушке уже не удается вписаться в деревенский социум, у нее завышенные требования к возможным претендентам на руку и сердце. Как видим, оба персонажа, занятые в нефтяной отрасли, по разным причинам не вписываются в этические нормы традиционной крестьянской культуры, их образ жизни не оценивается как достойный и правильный.

Но как однозначно неправедное и безнравственное последствие прихода нефти на север Томской области оценивается диалектоносителями загрязнение главного богатства Нарымского края – реки. В высказываниях информантов эта оценка проявляется имплицитно, посредством приоритетной для миропонимания деревенского жителя утилитарно-практической конкретики: Раньше стерляди и осетра больше было, до нефтепровода; Раньше не было нефти на рике, а щас, видишь, всяка плывет, ана бывает не вкусна така, прамывать нада харашо; И рыба-то стала нефтью пахнуть. Теперь все – не то, и рыба не такая вкусная-то стала: то нефтью пахнет, то ли че ли. Не такая жирная стала, а раньше-то какая жирная была! А нефтью-то пахнет особливо стерлядь, ужасно. В прошлом годе что-то там прорвалось, погибло много. В данных контекстах посредством описания реалий рыболовного промысла и гастрономических впечатлений отчетливо репрезентируется типичная для ориентирующегося на традицию «опрокинутого в прошлое» крестьянского миропонимания оппозиция раньшетеперь. Прошлое гиперболизированно идеализируется (стерляди и осетра больше было; а раньше-то какая жирная была!), а теперь все – не то, и вина за разрушение гармоничного течения жизни, ее неустроенность и неприглядность (ана бывает не вкусна така, прамывать нада харашо; и рыба не такая вкусная-то стала: то нефтью пахнет, то ли че ли. Не такая жирная стала; А нефтью-то пахнет особливо стерлядь, ужасно; погибло много) лежит на нефти (до нефтепровода; раньше не было нефти на рике; в прошлом годе что-то там прорвалось).

Однако контент районной газеты подает экологическую проблематику лишь в назидательно-дидактическом ключе: Необходимо помнить: безаварийная работа нефтепроводов – это сохранение экологически чистой флоры и фауны. Повреждение объектов линейной части нефтепровода вызывает прекращение работы нефтепромыслов с остановкой заводов – потребителей, потерями нефти, значительным ущербом государству, приводит к экологическому бедствию района. Как видим, и здесь автор говорит казенным абстрактным и наукообразным языком (не рек и лесов, рыбы и зверя, а флоры и фауны), а в перечне негативных последствий аварий на нефтепроводе экологическое бедствие района идет последним номером после перечисления последствий производственного и финансового характера.

Таким образом, медиаконцент нефть в коллективном языковом сознании жителей Нарымского края символизирует конфликт двух культур и конфликт двух систем нравственных ценностей, что обусловливает канцелярскую клишированность и идеологическую однобокость навязывамого местной прессой «благопристойного» образа нефти и настороженное неприятие этого образа традиционным социумом.

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   25


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница