Жизнь и смерть в мифологии



страница2/3
Дата27.04.2016
Размер0.53 Mb.
1   2   3

Жизнь и смерть в мифологии.

Опыт снов, а также опыт больных с “dementia praecox” учит нас, что наша душа скры­вает в своей глубине идеи, не соответствующие более нашей сегодняшней сознательной работе мышления, которые мы не можем понять прямо; однако, мы находим эти представ­ления в сознании наших предков, о чем мы можем заключить по мифологическим и дру­гим произведениям духа. Судя по этому, образ мышления нашего подсознания соответст­вует сознательному образу мышления наших предков. Вместо того чтобы сказать “унасле­дованные виды мышления, ведущие к образованию соответствующих представлений”, я говорю — для краткости — об “унаследованных представлениях”.

Представление о возникновении жизни из четырех элементов (земля, вода, огонь, воз­дух) имеется уже в восточной символике. В своих целях я хочу проследить жизнь и смерть в символике земли и воды. При этом я пользуюсь главным образом, историческими мате­риалами, собранными Вюнше и Колером.

Известны два дерева (познания и жизни) которые, согласно Библии, растут в раю. В более старых культурах есть, правда, только одно дерево жизни (22). Древу жизни выпа­дает двойная роль: мертвому или тяжелобольному оно, или его плоды, дает жизнь, здоро­вому и сильному это дерево, наоборот, приносит смерть. Если некто хочет попробовать запрещенный плод, что значит отдаться акту порождения, то он оказывается преданным смерти, из которой, однако, вновь восстанет к жизни. Адам и Ева, павшие жертвой греха, должны быть освобождены от смерти, коль сын божий, Христос за них претерпит смерть. Христос берет грехи человечества на себя, он страдает так, как должно было страдать че­ловечество, и приходит к новой жизни, как и суждено умершим. Следовательно, Христос — это символ человечества. Как для людей, так и для Христа, древо жизни становится ис­точником смерти. Вюнше приводит богатый материал, из которого вытекает, что для изго­товления креста Иисуса было взято древо жизни. Среди прочего он приводит загадку на миттельхохдойче. Она гласит: “Благородное дерево росло в саду, разбитом с большим ис­кусством. Корни дерева достигали дна ада (в англосаксонском стихотворении ад называ­ется залом червей и он наполнен змеями и драконами), его вершина касается трона гос­подня, его широкие ветви охватывают весь мир. Дерево стоит в полном великолепии и с прекрасной листвой”. Это описание древа познания (= древа жизни). По форме это дерево описано, как крест.

Когда Адам тяжело заболевает, то он посылает своего сына Сета в рай, чтобы дос­тать для него масло милосердия. Вместо этого ангел дает ему три ветви, по другим леген­дам — три яблочных косточки. Он должен их посадить Адаму под язык. Адам теперь ум­рет, но из ветвей подымутся деревья, одно из которых (в некоторых случаях вообще бы­вает посажена только одна ветка, утроение намекает на связь дерева с творением) позже спасает человечество, значит и Адама. Когда Адам узнает о скоро наступающей смерти, он смеется впервые в своей жизни (23). Теперь, когда он мертв, ему не нужно больше уми­рать, он появляется на свет благодаря оплодотворению, в виде нового существа. Ветку са­жают в рот (перенос наверх по Фрейду). Ветка имеет, по Риклину, значение фаллоса, как показывает Риклин (24) для сказки и, будучи таковой, она является символом высшей вла­сти (25). В руках Моисея она творит чудеса. Ветку сажают в саду Властителя, который яв­ляется отцом будущей невесты Моисея; только тот может освободить дочь, кто сможет справиться с деревом, выросшим из ветки. Это также проба сексуальной потенции: Мои­сей, получающий дерево от отца девушки занимает с этих пор — как муж — место ее отца. Также и королевский скипетр, согласно Вюнше, происходит из дерева жизни; королевская власть, следовательно, в основании сексуальная власть. Дарящее жизнь дерево (выросшее из ветки) используется, судя по большинству легенд, как мост через воду. Вспомним при этом Ницше, согласно которому человек должен служить мостом для сверхчеловека; “Че­ловек - это нечто, что должно быть преодолено”, — говорит Ницше. Так и старое дерево, как мост, по которому шагает новое поколение, должно быть преодолено. Т.к. дерево — это символ сексуальности, дарящего жизнь фаллоса, то мы преодолеваем сами себя, когда идем по дереву. После того, как дерево прослужило какое-то время, бог посылает ему по­гружение в воду. Вода — это так же производящая древняя сила, как и Адам, в которого помещается сорванная ветка; из этого обратного перемещения осуществляется новое рож­дение. Затонувшее дерево было всеми забыто и лишь, ко времени распятия Христа, один из его врагов вспомнил о дереве:

“Ай, подумал он — этот ствол дерева годится,

Как лучший груз для креста Иисуса.

Так хорошо пропитанный, уже наполовину, как камень,

Так что пусть будет грузом, хорошо давящим”.

“Оно росло на могиле первого человека,

Ствол, давший жизнь человечеству, и

смерть, так пусть и благо Нам будет опять дано деревом жизни”.

Какую роль при этом играет божий сын Христос? Как он освобождает человече­ство? Вюнше упоминает различные германские сказки, содержание которых — что боль­ной отец или больная мать освобождаются от смерти святой водой или райскими плодами. О воде речь будет идти позже, плоды происходят от дерева жизни. Вюнше видит в этих сказках весенние мифы: плоды дерева жизни или живой воды — это символы жизненной силы, благодаря которой природа ежегодно молодеет. Больной отец или больная мать представляют, по его мнению, природу, страдающую под властью зимы. В северных сагах можно обнаружить много весенних мифов, в которых бог солнца освобождает землю, оп­лодотворяя ее своими лучами. Вместо солнца и земли в Песне о Нибелунгах задействованы Зигфрид и Брунгильда, пребывающая (26) в зимнем сне. Брунгильда (Земля) освобожда­ется побеждающим светом (солнца) Зигфрида, когда он своим мечом прорезает ее панцирь (ледяную корку) и ее, таким образом, тут же оплодотворяет. Здесь этот процесс не называ­ется оплодотворением, как у солнца и земли, вместо этого акт оплодотворения представ­лен реальнее, как прорезание и выделен поцелуем, в его эротическом значении. Важно, что Зигфрид в Брунгильде оплодотворяет свою мать. Мать Зигфрида, правда, Зиглинида, но Брунгильда ее сестра, она любит то, что любит Зиглинида, а именно Зигмунда. Она, соот­ветственно этому, входит в роль Зиглиниды; Зиглинида, таким образом, становится ее “желаемой личностью”, соответственно — сексуальной личностью. Спасая Зигфрида, она спасает свое собственное желание, своего ребенка. Верность этого утверждения, что Брун­гильда — мать Зигфрида, доказывает работа д-ра Графа (27). Как Ева, Брунгильда посту­пает вопреки приказу отца, как Еву из рая, ее прогоняют из царства богов; нарушение при­каза (защита ее желаемой личности, грехи которой она также берет на себя) приносит и Брунгильде сон, подобный смерти, из которого она освобождается с помощью весеннего солнца — Зигфрида. Тоска по смерти — это часто тоска по умиранию любви, так и у Ваг­нера. Брунгильда умирает в огне (огне любви), объединенная с конем и, умирая, воскли­цает: “Ни имение, ни властная роскошь, Ни обманный союз печальных договоров, Ни же­сткий закон лицемерного обычая: Дайте лишь любви быть блаженно-счастливой в удо­вольствии и страдании!”. “Гранэ, мой конь, привет тебе от меня. Знаешь ли ты, друг, куда я тебя веду? Светя, в огне лежит там твое сердце, Зигфрид, мой покойный герой, следуя Другу ты радостно ржешь? Влечет тебя к нему смеющееся пламя? Чувствуй и моя грудь, как оно разгорается; Светлое пламя охватывает мне сердце, Чтобы его охватить, Объятой им в сильнейшей любови, Быть перемолотой им Хайхо, Гранэ! Передай привет твоему другу — Зигфрид, Зигфрид - да будет блаженен тебе мой привет! ”

Здесь смерть — это торжественная песня любви! Брунгильда словно пропадает в Зиг­фриде: Зигфрид — это огонь, освобождающий жар солнца. В этом древнейшем производи­теле (создателе) Брунгильда растворяется, сама становясь огнем.

У Вагнера смерть есть часто не что иное, как разрушающий компонент инстинкта становления. Мы ясно это видим представленным в Летучем Голландце. Он только тогда может быть освобожден, когда найдет женщину, которая сможет быть ему верной. И Сента это может: высшая степень ее верности проявляется в том, что она согласна быть полностью разрушенной в любви к Голландцу, то есть вместе с ним получить смерть. Она любит по упомянутому Фрейдом “типу спасителя”. Фрейд обращает внимание на то, что существует типическая фантазия спасения из воды, причем мужчина делает женщину, ко­торую спасает, матерью, “если же женщина спасает другого (ребенка), то она признает себя, как королевская дочь в сказании о Моисее (Ранк), его матерью, которая его родила”.

Мы уже видели у Ницше, как он благодаря всасыванью моря (матери) становится матерью. Также и в снах о рождении мы познакомились с тем же событием. Также и Сента может стать матерью, когда растворяется в матери (море) и также Голландец, благодаря обратному движению (смерти) в производителе становится творцом. Как новорожденные поднимаются Сента и Голландец, обнявшись, из воды (28).

Общее у Вагнеровских героев то, что они, как Зигфрид и Брунгильда, любят по “типу спасителя”, что они жертвуют себя своей любви и умирают. Сходство между север­ным Зигфридом и восточным Христом бросается в глаза. И Христос — это тоже тип спа­сателя, жертвующего собою ради человечества. Зигфрид — это бог солнца и его возлюб­ленная — мать-земля, также и Христос — бог солнца. Христос умирает на дереве жизни; на нем его прикрепляют и он висит, как его плод. Христос, как плод умирает и в виде се­мени попадает в мать-землю. Это оплодотворение ведет к образованию новой жизни, к воскрешению мертвых. Благодаря смерти и воскрешению Христа была искуплена вина Адама. Обратимся теперь к вопросу, в чем заключается наказание Адама и Евы. Они хо­тели иметь запрещенный плод рая, но в этом им было отказано, т.к. этот плод можно было вкушать только после смерти. Если бог поэтому предал их смерти, то он им тем самым разрешил запрещенное наслаждение. То же самое означает и другое наказание, заклю­чающееся в том, что Адам присуждается в поте лица обрабатывать землю (мать), а Ева — в муках рождать детей. Что представляет собой по существу это наказание? Оно является повреждением индивида, потому что инстинкт размножения требует разрушения инди­вида; таким образом, совершенно естественно, что представления о наказании так охотно приобретают сексуальную окраску. Чтобы отклонить от себя наказание божие, богу при­носят жертву, т.е. отдают ему вместо себя другое существо на разрушение, чтобы суметь стать самому. Самое первоначально ценное заменяется все менее значимыми символами, служащими для подсознания все также, т.к. символ для подсознания имеет значение дей­ствительности. Самой ценной жертвой был сам Христос, взявший на себя грех человече­ства и своею смертью освободивший людей.

Христос, однако, не должен каждый раз вновь действительно умирать за человече­ство: достаточно, если его поступок вновь оживляют в памяти; идентифицируя себя с Хри­стом, принимая на себя его тело и его кровь, в виде хлеба и вина. Этим говорят: Я, кото­рый сейчас един со Христом, совершил требуемую смертную жертву, которая теперь меня приведет к воскрешению. Каким образом мыслят себе идентифицирование с жертвой (здесь Христос, мясо которого и кровь принимают в себя) вытекает из интересных сооб­щений Айзена (29), которые я хочу здесь привести. На досках пожертвований в церкви Марии в Гросс-Гмаин находится много изображений случаев несчастий, с приведением мотивов жертвующих, желаемой деятельности и избранной жертвы. Одна из надписей гласит: “Ребенок утонул, купаясь, мать, узнав это, с опечаленным сердцем, обручила ре­бенка с живой жертвой и он стал опять живым” или “Свинья укусила головку ребенка и разорвала, сговорили его с живой жертвой и стал здоровым”. При этом жертвуемому жи­вотному предстоит пропасть, а претерпевшему несчастье — становление. Так в следую­щем примере: “Ребенок, рожденный мертвой матерью, принесен креститься, как только его отец обручился с живой жертвой”. Здесь опять вместо ребенка приносят живую жертву. Христос — ребенок, умирающий за отца, это “pars pro toto” для этого отец в мо­мент порождения становится во всем своем настоянии: это отец всегда умирает в ребенке, и отец же возобновляется в ребенке. Живые жертвуемые животные заменяются, в конеч­ном счете, безжизненными символами. Айзен сообщает в том же труде, о вазах, выглядя­щих, как голова человека. Вазы наполняются зерном и служат средством от головной боли. Этими горшками (называемыми "Коерfl") получают благословление; их берут с ал­таря и помещают на голову страдающего, как в других случаях благословляют наложе­нием рук.

Значение “горшочков” еще яснее, когда мы узнаем о головах, что они сделаны по образу святых, которые, как Христос, приняли смерть за любовь, т.е. умерли, как Христос — как жертвы. Такие головы жертв, сделанные подобно голове святого Иоганниса, нахо­дятся в музее Райхенхалле (Айзен). По смыслу это плоды, наполненные семенами, по­добно которым, как предполагали прежде, был задуман Христос. Они должны лечить, оп­лодотворяя, и это действительно так: изыскания И.Арнольда сообщают о деревянных го­ловах, которые он описывает как жесты против головной боли и для вступления в брак.

Расположение по соседству двух зол: головной боли и состояния вне брака, показы­вает, что головную боль надо рассматривать, в смысле фрейдовского “перевода наверх”. Также и выбор формы головы для сосуда, хранящего семя. В других местностях глиняные головы использовали, как средство против бездетности, эти головы содержат три вида зерна — три ведь символ порождения! Вместо формы головы другие символы жертв, под­ражают форме внутренностей. В фигуре внутренностей особенно большим представлен больной орган: требуемое божеством для жизни разрушение здесь отклоняется на другой, менее ценный. Хорошо выражено это в детской поговорке (держат поврежденный пальчик плачущего ребенка и шепчут: “Пусть будет больно кошке, собаке, зайцу и т.д., а у Икс боль пусть пройдет”. При этом три раза плюют в сторону из боязни сглаза. Три - это сим­вол порождения, и сплевывание — это эквивалент обрызгивания святой водой, отпуги­вающей демона. По существу родственны жертве благоговейные прошения и приветствия; если при этом падают на колени или падают совсем на землю перед властителем, то это должно значить: “Смотри, моя жизнь в твоих руках, я уже разрушенный перед тобою (смерть в представлении) подари мне теперь жизнь (возрождение). Когда Сет приходит в рай, чтобы просить о милосердии для своего отца, Адама, он посыпает свою голову зем­лей. “Ты пыль и пылью ты станешь”, — сказал бог человеку. Посыпая голову землей, Сет показывает, что он уже стал пылью (вошел в землю, т.к. земля лежит над его головой). Из возвращения к истоку (земле) возникает, однако, новая жизнь.

Интересную символику возникновения человека из земли дает нам труд К. Колера (30), которого я теперь хочу придерживаться. Раввинские писания знают полевых и лес­ных людей, которые до пупка находятся в земле и через него берут свое питание из земли. Эти человекоподобные существа обладают также, как говорит Маймонид в своих Коммен­тариях к Мишне, голосом, подобным человеческому. На арабском языке они называются “человечек” или “карликовый человечек”. “Согласно Соломону Буберу это сказочное су­щество — растение, имеющее фигуру человека: человекоподобная голова которого обна­руживается только когда вырвешь ее из земли”. Симеон из Симса (31) считает это живот­ное идентичным с Ядуа, имеющим форму тыквы, связанной с землей, вырастающей из корня длинной веревкой. Никто не должен приближаться к животному на длину веревки, иначе он будет растерзан; разрывом веревки животное можно убить: оно тогда громко вскрикивает и умирает. Ясно, что растительный человечек сидит в земле, как ребенок в теле матери, привязанный пуповиной к месту его происхождения. Как в алгебре суть не меняется от того, что мы называем величину "а" или "р", так и подсознанию все равно, представляет ли оно существенное здесь возникновение ребенка, в символике растения или человека. Как мы, например, называя волны дыхания волнами “Траубе — Гернига” подчеркиваем равное участие обоих ученых в открытии, так и бессознательное поступает со своими растительными-животными людьми и сходными сложными образованиями (сравни Фрейд Толкование сновидений). Растение кричит, как ребенок при рождении. Этот крик — это крик смерти. Пока ребенок находится в матери, он не обладает самостоятель­ной жизнью; это состояние часто в мифологии называется “кажущейся смертью” или “те­невым существованием”, как, например, в царстве Прозерпины, где имеется отблеск жизни, проекция жизни, однако, все это намечено лишь как тень. У “матерей” нет светлого и темного, верха и низа, никаких противоположностей, потому что еще нет дифференциа­ции из древнейшего вещества, из праматери. Лишь дифференциацией в самостоятельный организм, оказываются обреченными жизни и смерти (обратному дифференцированию).

В самой жизни источник смерти, как в смерти источник жизни. Развитие и возник­новение ребенка происходит за счет матери, при родах больше всего вреда причиняется матери.

Матери причиняется вред, и чтобы она не была совсем уничтожена, надо дать со­ставляющей смерти замену: должна быть принесена жертва. Растение выдирают (его ро­жают) поливая кровью или мочой жертвенных животных. Это все продукты смерти (экс­крет мочи). В еврейской древности есть растение — баарах — с огневым блеском и его корни обладают силой изгонять демонов и души умерших. Вырывание корня вызывает мгновенную смерть и поэтому проводится ночью собакой при поливании мочой или мен­струальной кровью. Уравнивание мочи и менструальной крови показывает, что оба про­дукта являются, так сказать, родовыми продуктами (32), в которых содержится лечащая и оплодотворяющая сила. Аналогично, персидская трава Хаома (согласно Колеру - расти­тельный или древесный человек, которому поклоняются, как богу, обладающий божест­венной волшебной силой, своего рода древо жизни, вместо которого так часто фигурируют травы жизни) толкут в ступке ночью, в темноте, с призывами к Гадесу, поливая кровью зарезанного волка. Трава Хаома служила для убивания демонов. Напиток Хаома придает бессмертие и плодовитость. Как Иисус, плод дерева жизни, должен умереть, чтобы сам мог воскреснуть и придать жизнь другим, которые себя с ним идентифицировали, так и божественная трава Хаома, а равно и “древесный человек”, должна быть уничтожена, чтобы, подобно Христу, стать оплодотворяющим семенем, оплодотворяющим напитком. Соответственно опасности этого растения, у арабов земледелие рассматривается, как опасное (33). Согласно арабской вере каждый год ко времени уборки урожая должен уме­реть один из рабочих. Свойство земли приносить смерть также приписывается “земляным людям”. Поэтому люди имели обыкновение поливать землю кровью мирной жертвы. С одной стороны, земля играет роль матери, питающей человечка через пуповину, потому вырывание ребенка - это роды; с другой стороны, земля приносит плоды (детей) как де­рево, часто считающееся мужским. На символике дерева я разъясняла, как совпадают ре­бенок и гениталии (34), почему акт родов может быть и коитусом.

Я благодарна профессору Фрейду за сообщение, что обрезание - это символ кастра­ции. Определенные австралийские негры имеют церемонию кастрации, в то время как со­седние племена имеют церемонию выбивания двух резцов. Эта церемония жертвоприно­шения: лишают себя мужественности, т.е. символически убивают сексуальность в себе, чтобы не разрушиться в действительности; ведь без разрушения становление невозможно! Одна женщина мне рассказала, что когда ей под наркозом удаляли зуб, она видела во сне, что разрешается от бремени. Нас не удивляет, если во сне удаление зуба выступает, как символ родов. Итак, роды = удаление = зуба = кастрация, т.е. порождение воспринимается, как кастрация. Тауск сообщил мне о случае, когда больной воспринимал коитус, непосред­ственно как кастрацию: при этом якобы пенис отрезается во влагалище. Именно самоудов­летворение представляется (в сновидениях) как удаление зу6ов = кастрация. Сообразно этому можно составить уравнение: коитус порождение < > = кастрация. роды

Саморазрушение можно заменить разрушением жертвы. В христианском мировоз­зрении Христос претерпевает жертвенную смерть и умирает вместо людей, которые в ре­лигиозном понимании условно страдают вместе с ним. Через это условное саморазруше­ние достигается, так сказать, то же самое, чего достиг Христос своим саморазрушением, а именно воскрешение. Саморазрушение происходит для христианского мировоззрения в картине положения во гроб и обратного положения в мать-землю. Воскрешение — это возрождение.

Плиний говорит об одном греческом обычае: “Принимаемый за мертвого так долго считается нечистым, пока не проделает символическое возрождение” (Колер), Как доказы­вает Либрехт, акт возрождения происходит, через подобное лону матери округлое отвер­стие в крыше - в Индии инструмент возрождения — это золотая корова; в эту корову вно­сят подлежащего возрождению и опять вытаскивают его наружу, через гениталии коровы.

В Иерусалиме или в Мекке возвращающемуся дозволено войти вовнутрь, но, вме­сто того, чтобы подвергнуть его обратному помещению в мать, за него жертвуют овцу или козу. Это доказывает, что жертва рассматривается, как аналог введения в тело матери. Процедура жертвования происходит, по Колеру, следующим образом: “Прежде, чем он войдет в дверь дома, он становится с растопыренными ногами, так что жертва может ле­жать между ними. Потом ее кладут на левый бок, мусульманин потом направляет ее го­лову на юг, т.е. к Мекке, а христианин, напротив, на восток, т.е. на Иерусалим, и ей пере­резают глотку непосредственно перед порогом или на нем. Когда возвращающийся хри­стианин, то на его лбу кровью — небольшим ее количеством — изображают крест. Потом он шагает через жертву и кровь в дом и приносит часть одежды, которую он носит в цер­ковь, где священник ее благословляет”. Положение жертвы между раздвинутыми ногами возвращающегося домой, соответствует положению ребенка при рождении. На отношение к смерти Христа указывает крест, нарисованный кровью на лбу возвращающегося. Он умирает и опять рождается, как Христос.

И эта глава также нам показалась, что становление проистекает из разрушения; и здесь производитель = дарящий жизнь бог превращается в ребенка, которого помещают обратно в тело матери.

Смерть сама по себе ужасна, смерть на службе сексуального инстинкта, т.е. как его разрушающая составляющая, ведущая к становлению, приносит благо.

Вечная же жизнь не приносит человеку блага; это мы видим также в легенде об ис­точнике жизни. Я привожу соответствующее место из сказания об Александре (по Фрид­лендеру): Повар Александра случайно попал к искомому источнику; он хотел пополоскать в воде соленую рыбу, как внезапно рыба ожила и от него ускользнула. Повар сам купается в той же воде и благодаря этому приобретает бессмертие, но оно ему не принести ничего хорошего: царь, которому он рассказывает про это чудо, приходит в ярость, от того, что не узнал о нем раньше и приказывает повара, которого нельзя убить, бросить в озеро. Повар становится опасным демоном озера, которому (по другим легендам) также приносят жертвы. Повар, желавший достичь бессмертия, получает наказание, заключающееся в том, что он опять попадает в воду, т.е. в древнейший, первоначальный элемент (тело матери) (35) и его жизненная сила, не находящая деструкции, действует опасно разрушающе. Ана­лог повару мы встретили в растении андрогине или в опасных земляных человечках, кото­рые еще не пришли к рождению. Убивая опасную траву, ее делают благой (убивать = рож­дение). Еще один аналог беспокойно яростному в воде повару — это Летучий Голландец. Фридлендеру тоже пришла в голову эта аналогия. Согласно Графу, это неутомимое плава­ние Голландца под парусами взад и вперед выражает его душевное состояние, в котором он напрасно тоскует по соответствующему объекту. Повар с тоской стремится к смерти, а Летучий Голландец нам показывает, что смерть, к которой он стремится — это эротиче­ская смерть, ведущая к новому становлению, т.к. Сента и Голландец поднимаются из волн, обнявшись.

“По старым преданиям Адам получил при своем уходе из рая не палку (= древо жизни по Вюнше), а геомантическое кольцо с мировым крестом, которое он передал своим потомкам. Через них он попал в Египет и рассматривался, как тайна всякой науки”. (36). На место древа жизни становится - по Вюнше — кольцо. Кольцо, следовательно, как древо, является символом генезиса. Вюнше здесь обращает внимание на место в Рейнеке-лисе Гете (песнь 10), где сказано о золотом кольце, с тремя выгравированными еврейскими словами, предназначающимися, по словам лиса, королю; три выгравированных имени принес Сет, вернувшийся из рая, где он искал масло милосердия. Как мы знаем, Сет при­носит три яблочных семечка или три отростка из рая, из которых потом развивается дерево жизни (36); три выгравированных в кольце слова, следовательно, это символы дарящей жизнь силы кольца. Так, кольцо в Песне о Нибвлунгах становится нам ближе в своем зна­чении, как символ порождения и созидания заново, жизненной силы, приведшей к гибели.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница