Анатолий Уткин Вызов Запада и ответ России



страница8/17
Дата14.02.2016
Размер3.4 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17

* * *
Перед своей гибелью романовская Россия сделала мощный бросок вдогонку Западу. Третий период романовского сближения с Западом приходится на время, начавшееся визитом французской эскадры в Кронштадт в 1892 г., на годы формирования Антанты — первого полномасштабного военного союза России с Западом.

Место России в Европе подкреплялось демографическими показателями. В середине семнадцатого века четырнадцатимиллионное население России составляло лишь половину совокупного населения Франции и Англии (27 миллионов человек). К 1800 году соотношение выровнялось в пользу России (36 миллионов российских подданных против 39 миллионов жителей Англии и Франции). Демографическое соотношение еще более изменилось в пользу России к началу нашего века (129 миллионов подданных царя против 79 миллионов жителей Англии и Франции). Уступая в индустриальном развитии, Россия по совокупности своего населения стала равной общей цифре населения трех крупнейших стран Запада — Англии, Франции и США.

Разумеется, Россия очень отличалась от Запада по композиции своего населения. Прежде всего, она была более обширной страной. Если во Франции на одну квадратную милю территорий приходилось 200 человек, в Англии — 600 человек, то в России — 60 человек. Во Франции городское население составляло половину всей нации, в Англии — 70 процентов. В России из 150 миллионов населения (ценз 1912 года) в городах жили 16 миллионов человек. Два с половиной миллиона промышленных рабочих были безусловным меньшинством в своей преимущественно сельскохозяйственной стране. Несколько сот больших заводов и несколько тысяч промышленных предприятий были островом среди моря двенадцати миллионов крестьянских домов.

Особо нужно сказать о гордости России — ее интеллигенции. Ее жизнь и деятельность несла в себе отчетливые черты трагизма. Ее таланты в конечном счете признал весь мир, но этот внешний мир едва ли ощутил бесконечный внутренний конфликт, который всегда составлял суть ее бытия. Чего в ней никогда не было, так это самодовольства. И иначе не могло быть, поскольку ей постоянно сопутствовали конфликты с правительством (как с жесткой, почти внешней по отношению к своему народу силой), с западным влиянием (как безжалостно корежащим русскую душу), с невообразимыми тяготами жизни (воспринимаемыми почти фаталистически), с тем, что интеллигенция называла мещанством. Отстаивая многие западные идеи, русская интеллигенция осуществляла своего рода жертвенный подвиг. Географические размеры России, численность ее населения, постоянно увеличиваемый экономический потенциал и военная мощь гарантировали ей место великой мировой державы. Уже на Берлинском конгрессе (в 1878 г.) понадобилось объединиться практически всему миру, чтобы ограничить растущее влияние рвущегося вперед гиганта. Но фундамент могущества России не приобрел необходимой прочности. Россия проходила зону бурь, пояс опасной социальной смены ценностей, преобразование патриархального общества сразу в индустриальное. То был чреватый потрясениями переход от традиционного общества к индустриальному. Абсорбция новых идей и институтов часто означала перелом судеб, связей между людьми, потерю многих традиционных ценностей и не могла не быть болезненной.

Восточные славяне всегда вызывали интерес Запада, интерес, смешанный часто со страхом, а иногда с презрением. Огромность этого мира захватывала воображение. Даже наиболее симпатизирующие России мыслители Запада в первую очередь обращали внимание на противоречивость характера народа, населявшего огромный мир между Бугом и Карпатами с одной стороны, и Тихим океаном с другой. У России на Западе были и недоброжелатели и поклонники. Но все они сходились в констатации особенности и противоречивости этого мира. Вот как определяет нацию и страну Т. фон Лауэ: «Восточные славяне, обычно называемые русскими, являлись широко разбросанным крестьянским народом, с особыми чертами, не имеющими аналогов на Западе. Большинство из них были крепостными до 60-х годов; беспокойные, всегда стремящиеся избежать налагаемого на них бремени; покорные: способные выдержать долгие страдания, пассивные, и все же во все времена восстающие в безжалостной ярости; всегда побеждаемые и все же никогда не оставляющие надежду на освобождение; неопытные в современных действиях, неспособные конструктивно воздействовать на что-либо за пределами хижин или деревень, наученные малой ценой жизни не идти на риск; неграмотные, преисполненные предрассудков, пребывающие в покорности, как учит православная церковь и вожди сект; враждебные по отношению к пришельцам, хитрые и исполненные внутренних сил, требуемых их тяжелой жизнью, способные на огромное героическое терпение; нечувствительные, обращающиеся к насилию и все же великодушные и жертвенные; обычно не имеющие выхода для своих талантов — «темные люди», непредсказуемые, третируемые с презрением меньшинством более привилегированных русских». Русской судьбой, пишет Лауэ, стало «производить замечательно властные, излишне темпераментные личности — плохо подходящие, к сожалению, к равноправию голосов доброго гражданства». В один голос указывают западные обозреватели на то, что в России, в отличие от Запада, никогда не было мощного, влиятельного, независимого среднего класса.

С началом строительства в 1891 году Транссибирской магистрали начинается четвертьвековой подъем русской промышленности. Витте строит могучую сеть железных дорог, вокруг Баку создается самый крупный в мире нефтяной комплекс, в Восточной Украине встает угледобывающий гигант Донбасс. Темпы экономического роста России в этот период действительно впечатляют. После своего рода паузы между Павлом Первым и Александром Вторым технический гений восточных славян, обогащенный немецким, французским, бельгийским опытом, начинает проявлять себя. Это приближение по экономическим показателям порождает последнюю в царской России волну убежденных и софистичных западников в традиции Грановского и Герцена. Эту волну представляют такие убежденные сторонники восприятия западного опыта, как профессор истории П. Милюков, развивший идеи либерального западничества в сфере политической эволюции России.

К началу ХХ века поколение Витте и Столыпина, поколение железных дорог и быстрого развития городов решительно отходит от интеллектуальной настороженности Победоносцева и Достоевского в отношении западного региона-соседа, принимая в качестве аксиомы то положение, что у России нет соответствующей ее росту и потребностям альтернативы союзу с наиболее развитыми европейскими государствами. Реальность отставания, неистребимое чувство, что доморощенная гордость может оказать дурную услугу России, привели к тому, что на рубеже веков Россия делает несколько шагов в направлении Запада. Тем, кто еще питал иллюзии в отношении «своего пути», осветил подлинную картину состояния России позор войны с Японией.

В конце ХIХ века возобладавшее на Руси западничество разделилось на два вида — либеральные западники (от марксиста П.Б. Струве до царского окружения), считавшие, что нужно приглушить в России косное германское влияние за счет вольнолюбивого франко-британского духа, и радикальные западники (социал-революционеры и марксисты всех мастей), мечтавшие сделать исторический бросок так или иначе минуя капитализм. Западники, в отличие от славянофилов, верили в возможность перенесения на русскую почву западного опыта без общенационального раздора. Они (при всей пестроте их взглядов) объясняли особенности ее пограничного развития отсутствием в ее историческом развитии настоящего средневековья, создавшего эмбрионы всех позднейших политических установлений. Иван Третий и Романовы пришли на почти политически девственную почву. Следовательно, Россия должна нести с Запада плоды его тысячелетнего развития, прививая их на своей почве. Если в истории России, богатой и славной, не было все же цветения различных форм общественного общежития — так заимствуем их с более благодатной почвы.

Знаменуя победу западничества, такие выдающиеся люди России, как Витте, сознательно поставили задачу сделать Россию западным государством — экономически, идейно, политически. Шанс реализации этого курса стал еще большим в 1906 году, когда Столыпин легитимизировал частную собственность на землю, начал процесс раздела общины, выделение хуторян — русских «фермеров». Выходу народа на орбиту буржуазного индивидуализма (основы западного образа жизни) служила передача крестьянам земли в частную собственность. Возможно, будущее России зависело от создания массового слоя землевладельцев как стабильной основы государства, сдерживающей экстремальные политические тенденции. Самоуправление и суверенность личности стали целями, к которым с большими трудностями, преодолевая традиции, объективные обстоятельства и косность, двинулась Россия.

До 1914 года у западнически настроенных сил существовала надежда, что либеральные, прозападные тенденции постепенно трансформируют социальную структуру России, изменят внутренний ценностный климат и преобразуют политические установления. Россия 1917 года была далека от России 1861 года, она уже сумела пройти, может быть, большую дорогу, чем большинство догоняющих Запад наций. У нее наладилось довольно эффективное финансовое хозяйство, никто не мог отрицать ее промышленного прогресса. Всеобщее образование планировалось ввести в 1922 году. Эволюция правительства в демократическом направлении шла медленно, но трудно было оспаривать и ощутимость этого движения: земля, дума, пресса, суд присяжных.

Ставший лидером прозападной политической фракции Милюков немало ездил по Англии, Франции и Америке с лекционными турне, вырабатывая в ходе знакомства с Западом свои взгляды, формируя свое видение России как ученика, а в дальнейшем партнера западного мира. Возможно, впервые мы видим теоретика и политика, ставящего в качестве модели Соединенные Штаты Америки. Частично благодаря ему теоретические взгляды будущего президента США Вудро Вильсона стали известными в России несколько даже раньше, чем широкому кругу в США. Коллеги Милюкова, такие как М. Ковалевский, П. Виноградов, В. Марков, являлись экспертами по западному праву и парламентаризму, признанными в лучших американских и британских университетах. В частности, Марков настаивал на избрании в качестве эталона английской политической жизни, которая учит, «как жить, бороться и достигать цели».

Е. Марков, возможно, красноречивее прочих выразил призыв иметь мужество для признания собственного несовершенства: «Давайте признаем честно и ясно существующий мир… Давайте будем мужчинами, просвещенными гражданами России, а не приверженцами партии или газеты. Давайте станем взрослыми, исполненными опыта и силы, а не детьми, впадающими в возбуждение по поводу какой-нибудь маленькой книжки».

Прозападной ориентации, помимо милюковских конституционных демократов, придерживалась и вторая крупнейшая буржуазная партия — «октябристы» (от октябрьского манифеста 1905 г. о создании Думы), возглавляемая Гучковым. Если среди монархистов было немало приверженцев Германии, то кадеты и октябристы составили основу достаточно популярной в русском обществе прозападной коалиции, которая не оставляла сомнений, на чьей стороне будет Россия в надвигающейся битве Германии с Западом.

Человеком, который отбросил все сомнения относительно единого пути России и Запада, стал родоначальник русского марксизма Г. Плеханов. Уже в 1884 году он пришел к убеждению, что России никак не избежать капиталистического развития, а следовательно, она в одной лодке с Западом. Думать иначе — просто наивно. С огромным талантом Плеханов доказывал восприимчивой русской публике, что рассуждения об особом пути России — романтические бредни. Эти идеи упали на благоприятную почву. Действительно, окружающее говорило об огромных переменах. Материальный рост России в 90-х годах был несомненен, время убежденности в «особом» — народническом пути уплывало, уступая дорогу железной поступи капитализма. Против реальности, умно и проницательно объясняемой, было трудно возразить. Возникло особое течение русских западников — тех, кто считал, что хватит сравнивать Россию с Западом: всемирно-исторический процесс пошел так, что в единстве колеи развития уже нет сомнений. Россия становится частью мирового рынка, она стремительно входит в мир индустрии и торговли, требующих от русского населения несомненных западных качеств. Все решается само собой. И вопрос только в сроках, когда Россия вольется в западный капитализм. Не войти в него она уже не может, даже если бы того захотела — таков объективный закон истории.

Наиболее талантливым учеником Плеханова стал Ленин.

Атмосфера начала ХХ века, с одной стороны, говорила об идейной победе прозападного курса в России. Искусство «серебряного века» отличалось своей мировой обращенностью. Меценаты покупали французских импрессионистов не как диковинные фантазии декадентского Запада, а как родственное движение мысли и чувства европейских соседей. У русских (возможно, впервые) возникает психология органического роста с Западом. И как было не предаться иллюзии, если весь Париж рукоплескал русским балетным сезонам, Фаберже творил для всей Европы, русские футуристы были уверены, что они возглавляют не национальный, а мировой процесс. В журнале «Мир искусства» не было ничего провинциального, это был журнал мировой эстетики.

С другой стороны, в начале двадцатого века стало очевидно, что своеобразие России, ее цивилизации сказалось более всего в ее культуре. Нетрудно прийти к обобщению, что «серебряный век» русской культуры был высшей точкой раскрытия своеобразия восточнославянской цивилизации. Интенсивность культурной жизни была чрезвычайной. Как писал А. Блок в 1910 году, «в промежутке от смерти Вл. Соловьева до сего дня мы пережили то, что другим удается пережить в сто лет». Вл. Соловьев писал в 1907 году: «Никогда, быть может, мы не прислушивались с такой жадностью к отголоскам эллинского миропостижения и мировосприятия». В статье «О веселом умении и умном веселии» Вл. Соловьев характеризует происходящее в русской культуре канунного периода как русский ренессанс. Поляк Ф.Ф. Зелинский в предисловии к изданию своих лекций «Древний мир и мы» (1905 г.) прямо пишет о занимающейся заре славянского Возрождения, следующего, по его мнению, за итальянским Ренессансом и германским Возрождением XVIII века. Энтузиасты этого славяно-русского Возрождения создали «Союз Третьего Возрождения». (Несмотря на начинающийся потоп, философ А. Топорков успел издать в 1915 году трактат под названием «Идея Славянского Возрождения»). На фоне великой литературы, растущего образования, мирового признания русской науки и таких явлений, как дягилевские сезоны в Париже, в русский Ренессанс можно было поверить.

Среди талантов «серебряного века» немного было тех, кем владели прозрения относительно роковых особенностей России. Но они были. Так Андрей Белый видел смысл современной истории в конфронтации Европы и Азии, в которой Россия занимает промежуточное место. Вместе с поэтом Брюсовым он пессимистически склонялся к мысли, что Азия все же одержит победу.

В то время, когда российская индустрия делает феноменальный бросок вперед (1892–1914 гг.), славянофильство уходит из поместий бар и купеческих особняков в скромные городские квартиры и унылые деревянные дома народников. Славянофильство, верное собственным традициям, менталитету, цивилизационным основам преобладающе крестьянской страны, делает последнее мощное усилие с созданием в начале ХХ века партии социал-революционеров. Одной из главных целей этой крупнейшей по массовости русской партии (трагически впоследствии сведенной на нет) было сохранение русских особенностей и стойкий критицизм в отношении чужеродного, иностранного: французское — жестокое, искусственное, абстрактное, отчужденное; испанское — фанатичная гордыня, предрассудки, холодный аристократизм; германское — излишнее рационалистическое, плоское, лишенное возвышенного; американское — шокирующий материализм, примитивный рационализм, подчиненность легальной системе. То был катехизис самого позднего славянофильства.

Поздние славянофилы и почвенники (в лице, Победоносцева, Данилевского, Фадеева, Игнатьева) и их своеобразные наследники — эсеры, выразили свое неприятие Запада с двух противоположных полюсов: государственно-охранительного и антигосударственно-революционного. Обе эти фракции, не видевшие для России выгоды в союзе с Западом, разделяли общие, критические в отношении Запада идеи: парламентские республики означают лишь диктатуру политических коалиций, индивидуализм губит нравы, раздел земли лишает общество и отдельных людей моральной основы, партийная система ведет к коррупции, западная демократия — раздолье для беспринципного политиканства.

В период, когда три последних царя из династии Романовых решили войти в индустриальную эпоху на основе ограниченного заимствования западного технологического опыта (при сохранении «исконно русской» системы правления, т. е. самодержавия), вопрос о союзе России с Западом приобрел действительно судьбоносное значение. Славянофилы настаивали на том, что Россия — это особый мир, западники на том, что лучшее в этом мире принесено с Запада Петром и Екатериной. В царствование Николая Второго в правящем слое утвердилась некая «срединная» идея: экономические перемены неизбежны, и они желательны, так как Россия принадлежит к европейскому центру мирового развития; но при этом приобщении к мировой технологической культуре России следует сохранить свое уникальное внутреннее своеобразие перед напором западных идей индивидуализма, денежных отношений и демократии.
* * *
В России послепетровского периода довольно долго не возникало мироощущения особого мирового центра, так или иначе отдельного от Запада, Европы латино-германского мира. Тому были как минимум две причины. Во-первых, блистательная русская культура XIX века вывела общественную мысль (и престиж) интеллектуальной части страны на мировой уровень. Барахтаться в полуазиатском партикуляризме было немыслимо на фоне всечеловеческих ценностей Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Тургенева, признанных в западном мире и как бы уничтоживших сомнения в будущем всеевропейском единстве. Литературным и общественно-политическим органам печати был как бы задан высокий камертон, нисходить с которого к пошлостям имперского любования (в смысле особенности и превосходства) было бы занижением национальной традиции. Читающая Россия, будь это Петербург или Москва, чувствовала себя причастной к литературному и к общецивилизационному процессу, сближающему Россию железных дорог с Западом.

Во-вторых, армия и престол, до тех пор, пока раздел Польши служил прочной основой дружественных отношений с Германией, до тех пор, пока в Берлине не возмечтали о всеевропейской гегемонии (считая польский и французский вопрос решенными), полагались на границу с Германией как на мост на Запад, а не на преграду на пути в него. Пока союз и дружба с Германией были гарантированы (и позволяли безмерное расширение на Востоке), Россия ощущала себя частью европейского комплекса, пусть и особенной частью. И только тогда, когда Германия стала смотреть на Россию, как на часть «штальринга», стального кольца своего окружения, в российском общественном сознании стали созревать идеи особого мирового геополитического положения страны.

Более всех это геополитическое самосознание на рубеже XIX и XX веков подготовили трое русских из трех различных областей знания — философ В. Соловьев, географ И. Мечников и поэт В. Брюсов. Попросту говоря, они разрушили представление о необратимой предопределенности развития вестернизирующегося огромного мира и показали, что Запад, Европа, Россия в будущем могут встретить то, чего не было уже четыреста лет — жесткое, упорное и имеющее шанс на успех сопротивление Западу.

Возможно, первый шаг сделал В. Соловьев. В далеком 1890 году, когда японское чудо себя еще никак не проявило, а Китай лежал в прострации, он в работе «Китай и Европа» предсказал, что христианская Европа зря ждет союзника в вестернизирующейся Японии и зря рассчитывает на быструю колонизацию Китая. Ужас философа, предвосхитившего будущее, прозвучал еще более отчетливо в чеканных строках «Панмонголизма» (1894 г.). И последняя своего рода геополитическая работа В. Соловьева «Краткая повесть об антихристе» уже прямо называет Японию лидером азиатского подъема, противостоящего Европе. Разумеется, абсолютизировать, преувеличивать прозрений философа не стоит, но он как бы заложил первый камень сомнений: волны всемирного воздействия Запада встречают мощный восточноазиатский риф. И Россия в свете этого нового явления тоже начинает ощущать себя как проводником идей Запада, так и своего рода жертвой этих идей.

Геополитически, умозрительно возникает видение России не как примитивного продолжения сферы влияния Запада, а как региона, граничащего с носителями вызова Западу. По теософической схеме Соловьева Восток и Запад должны дополнить друг друга. Восток верит в бога, но не верит в человечество, Запад верит в человечество без бога. Гармонию же может дать лишь сближение этих схем. Ведь Восток обречен, если будет полагать, что человек создан по подобию божьему, будучи при этом управляем кнутом. Запад обречен, если полагает, что человек — это безволосая обезьяна, но при этом ожидает от нее, что она отдаст жизнь за друзей. Россия должна учиться у Запада, а Запад должен обрести духовность. В. Соловьев призывал царя Александра Третьего стать «новым Карлом Великим» и объединить мировое христианство. Проект объединения был поддержан римским папой. В. Соловьева называют наиболее активным объединителем христианской веры в XIX веке, он активно пытался сблизить православие, католичество и протестантство как гарантию от столкновения Запада и Востока.

Илья Мечников, сотрудник гениального Элизе Реклю, был выдающимся географом своего времени и, определяя географические особенности России, пытался объяснить ее развитие и геополитические задачи географической спецификой ее территории и климата. Он, возможно, приучил последующую плеяду российских геополитиков видеть общность лесостепи от восточноевропейской равнины, через казахскую степь, до Приморья. Это своеобразное выделение России как региона, переключение зрительного центра с европейского Запада на равнинный простор Евразии послужили делу образования и воспитания нового типа политиков и стратегов, увидевших Россию как материк сам по себе.

Поэт Валерий Брюсов был, возможно, наиболее талантливым выразителем идей «века империализма». Он дал своего рода пафос отдельному от Запада (Европы) восприятию России. Геополитическое единство и единая устремленность Российской империи были для него аксиомой. Будучи сторонником «единства почвы» в противовес «единству крови», он своим талантом сделал российскую геополитику логичной и привлекательной. В. Брюсов отличие от предшествующих поколений российских интеллигентов воспел глобальные интересы Российской империи. В. Брюсов как бы возглавил новое поколение с его любовью не только к слову, но и к карте, осуществив своеобразный ренессанс географии. С другой стороны, он отверг западный либерально-демократический идеал политического устройства как непригодный для огромной России, защитником геополитического единства и влияния который он стал. Собственно, Брюсову не столь важным был тип политического устройства страны, важнее была ее способность отстоять свою самобытность, свое место на земле как на Западе, так и на Востоке. В своем мировидении Брюсов выделял двух мировых антагонистов — Англию и Россию как хозяев моря и суши, как две главные силы внешнеполитической эволюции мира. Когда на Востоке Япония, опирающаяся на союз с Британией, начала в 1904 году войну против России, русским геополитикам и стратегам пришлось думать о противостоянии державе «не-Запада». Разумеется, Россия многократно воевала с незападной Турцией, но в исходе этих войн практически никто не сомневался. А война с незападной Японией началась, велась и закончилась несчастливо. Все это перевернуло в сознании русских геополитиков базовые представления об устойчивом мироздании. Россия этим поражением как бы впервые воочию показала свою «незападную» сторону — Запад, начиная с пятнадцатого века, не проигрывал войн. После маньчжурской трагедии, поражений под Ляояном, Мукденом и в Цусиме Россия как бы начала отходить от «петровского» сна, она стала терять столетнее посленаполеоновское высокомерие и больше думать о себе скорее как об объекте западного влияния, чем как о субъекте такого влияния.

Прежде двум столицам грозили с Запада (поляки, шведы, Наполеон), теперь, впервые за пятьсот лет, — с Востока. Впервые мы видим в России испуг перед мощью «не-Запада». Справочник Брокгауза-Эфрона определил новое геополитическое видение так: «Идея панмонголизма начинает переходить из области мечтаний на почву практической политики. Опасность, которую предвидел Вл. Соловьев, становится все более близкой и грозной. Япония смело выступает вперед и решительно берет на себя миссию возрождения и объединения народов Азии для будущей «мировой борьбы».

В. Брюсов со всей силой своего поэтического и геополитического таланта поставил сугубо «незападную» задачу для России, воспринимаемой им как независимый от Запада субъект мировой политики. «Ее (России) мировое положение, вместе с тем судьба наших национальных идеалов, а с ними родного искусства и родного языка зависит от того, будет ли она в XX веке владычицей Азии и Тихого океана». Не слияние с Западом, а концентрация сил для превращения Тихого океана в «наше озеро» — такой видел историческую перспективу для России Брюсов. Союз Японии с цитаделью Запада Англией он оценил как краткосрочный (в чем и не очень ошибся). Главное в геополитических исканиях В. Брюсова было то, что он впервые указал на политическую силу в Азии, начавшую мобилизацию против Запада. «Гул японских побед пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом… Панмонголизм и панисламизм — вот две вполне реальные силы, с которыми Европе скоро придется считаться».

Брюсов предвидел время, когда в пантеоне высшей культуры (пока западной по характеру) Шекспира, Рафаэля и Платона заменят Саади, Утомаро и Конфуций. «Ветхие страны проснутся от векового сна и Запад ощутит угрозу своей гегемонии».

Анатолий уткин

Каталог: book -> other
other -> Для подростков или вся правда о наркотиках
other -> Н. С. Пряжников теория и практика профессионального самоопределения. Москва, 1999 Пряжников Н. С. Теория и практика профессионального самоопределения. Учебное пособие
other -> Даглас Р. Хофштадтер Дэниел К. Деннет
other -> Максим Калашников Глобальный Смутокризис
other -> Шпаргалка для начинающих журналистов «- лёлик, это же не эстетично! Зато дешево, надежно и практично!»
other -> Эдуард Байков Символика сновидений, мифов и мистицизма


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   17


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница