Анархисты



страница10/11
Дата24.04.2016
Размер2.96 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Эпилог


Где те, кто придут служить мас­сам – а не использовать их ради своих амбиций?

Петр Кропоткин
На волне Кронштадтского восстания большевики ввели в действие новую экономическую политику, кото­рая покончила с насильственными изъятиями зерна и ослабила правительственный контроль над сельским хо­зяйством, промышленностью и торговлей. Цель Ленина заключалась в том, чтобы не допускать впредь таких мя­тежей, как Кронштадтский, для чего измученной и ис­терзанной стране надо было дать возможность «переве­сти дыхание». Тем не менее политическая оппозиция передышки не получила. Началась кампания по искоре­нению жалких остатков политических разногласий.

Воинственные анархисты, которым удавалось пока избегать сетей Чека, были выслежены, захвачены и пред­стали перед революционным трибуналом, которому они бросили в лицо те же обвинения, что и их предше­ственники на столыпинских судах после революции 1905 года. В декабре 1922 года один из обвиняемых на суде в Петрограде назвал этот процесс насмешкой и от­казался отвечать своим инквизиторам. Большевики, за­явил он, обернули оружие против храбрейших защитников революции, потому что, как и все тираны, они боятся критики. «Но мы не боимся ни вас, ни ваших палачей! – вскричал он. – Советское «правосудие» может убить нас, но вы никогда не убьете наши идеа­лы. Мы умрем как анархисты, а не как бандиты».

Заключенные анархисты прямо из тюрем Москвы, Петрограда и других городов были отправлены этапом в концентрационные лагеря под Архангельском на ледя­ной север, или в политизоляторы, раскиданные по всей стране. Сведения, доходившие до Запада, говорили о су­ровых условиях, на которые они были обречены: невы­носимый холод, скудная пища, каторжный труд, цинга и туберкулез. Только письма от членов семьи и товари­щей поддерживали огонек надежды. «Я сижу и мечтаю о свободе», – писал узник Ярославского политизолятора, чье здоровье было подорвано туберкулезом.

Древние монастыри Суздаля и Соловецких островов в Белом море были превращены в тюрьмы для сотен по­литических противников советской власти, которые устраивали демонстрации и голодовки протеста против заключения. Несколько отчаянных душ пошли на само­сожжение, следуя примеру старообрядцев, которые две­сти пятьдесят лет назад, забаррикадировавшись в Соло­вецком монастыре, превращали себя в живые факелы. К середине 20-х годов анархистов убрали с Соловков и разбросали по тюрьмам Чека на Урале и по сибирским колониям.

Те анархисты, которым позволено было покинуть Россию, не теряя времени, организовали комитеты по­мощи своим заключенным товарищам. Беркман, Голдман, Шапиро, Волин, Мрачный, Максимов, Еленский, Сеня и Молли Флешины направили свою энергию на создание фондов помощи. Папки в их организациях – самыми известными были Объединенный комитет за­щиты заключенных революционеров в России (Берлин, 1922-1926), Фонд помощи Международной ассоци­ации рабочих для анархистов и анархо-синдикалистов в российских тюрьмах и ссылках (Берлин и Париж, 1926–1932) и Фонд Александра Беркмана, активно действовавший в Чикаго, – пухли от писем и досье арестованных анархистов, их имена сопровождались та­кими мрачными примечаниями, как «избит в Бутырках», «повторная голодовка», «убит в тюрьме», «рас­стрелян в Киевской ЧК», «избит за сопротивление насильственному кормлению» и «судьба неизвестна». Эмигранты не жалели сил, обеспечивая непрестанный поток посылок и передач, поддерживая своих соратни­ков в России. Их успехи в борьбе с голодом, тоской и отчаянием заключенных достойны уважения, учитывая те ограничения, которые советское правительство нало­жило на благотворительную деятельность. По словам получателей, их письма и передачи были «божьим да­ром», «дуновением свежего воздуха» в этой душной ат­мосфере.

Тем не менее силы и средства, необходимые для организации митингов протеста, сбора средств, выпус­ка бюллетеней, отправки писем, посылок и т. п., не пе­реставали требовать активного участия уже немолодых анархистов Запада, выматывая из них все физические силы и вынуждая жить в постоянной бедности. «Я ча­сто думаю, что мы, революционеры, напоминаем капи­талистическую систему, – заметила Эмма Голдман, ко­торая сама без устали работала в системе помощи. – Мы высасываем из людей все лучшее, что в них есть, а потом молча наблюдаем, как они кончают свои дни в нищете и одиночестве».

А тем временем смерть заставляла смолкать старую гвардию движения. Владимир Забрежнев, старый кропоткинец, который после Октябрьской революции всту­пил в коммунистическую партию, стал секретарем пра­вительственной газеты «Известия» и в 1920 году скончался в Москве. Несколько месяцев спустя И.С. Блейхман стал жертвой легочного заболевания, которое серьезно обо­стрилось, когда он отбывал срок на принудительных работах в большевистской тюрьме48. В феврале 1921 года кончина Кропоткина последовала за смертью в декабре его давнего ученика Гогелиа-Оргеиани, уехавшего на свой родной Кавказ. Варлаам Черкезов, еще один грузин и близ­кий помощник Кропоткина в первые годы движения, вернулся в свое бывшее убежище в Лондоне, где и умер в 1925 году, на восьмидесятом году жизни. В 1926 году в Москве у Мачайского случился инфаркт, а Аполлон Карелин умер от кровоизлияния в мозг, успев стать сви­детелем разгрома Всероссийской федерации анархистов и ареста своих самых преданных учеников Хархардина, Солоновича и Худолея.

В мрачной хронике тюрем, ссылок и смертей порой случались светлые моменты. Ольга Таратута, избитая тю­ремщиками в Бутырках, получившая цингу в Орловском политизоляторе и, наконец, отправленная в сибирскую ссылку, внезапно получила помилование и разрешение вернуться в Киев49. Бывшие «советские анархисты» – карелинцы, универсалисты и анархо-синдикалисты – были освобождены из тюрем, чтобы оказаться под над­зором политической полиции. В 1924 году Абба Гордин, лидер универсалистов, получил разрешение эмигриро­вать в Соединенные Штаты. Его брат В.Л. Гордин, хотя и перешел в стан большевиков, в 1925 году был аресто­ван и помещен в психиатрическую больницу. Судя по надежным источникам, ему удалось добраться до Амери­ки, где, как ни странно, он стал протестантским мисси­онером. (Гордины были сыновьями раввина.)

Во время нэпа небольшому количеству «мирных» анархистов разрешили продолжать свою деятельность. Оставались открытыми издательство и книжный магазин «Голос труда», где продавалось несколько томов сочине­ний Бакунина, а также новые работы, включая ценное собрание воспоминаний анархистов, изданных Алек­сеем Боровым. В то же самое время Боровой и его сорат­ники из Комитета по созданию музея Кропоткина, ува­жаемые Атабекян и Лебедев, получили от властей разре­шение без помех заниматься своей работой. В 1927 году они вместе с другими известными анархистами (среди них Рогдаев, Бармаш, Аскаров и Лидия Гогелиа), скорее всего, с благословения Московского Совета, выступили с публичным протестом против казни Сакко и Ванцетти, которая стала весьма распространенной для радикалов и либертарианцев во всем мире.
Для остальных членов движения, живущих в зару­бежной эмиграции, небольших групп состарившихся усталых мужчин и женщин, разбросанных по Амери­ке и Европе, осталась лишь горечь лицезрения, как рус­ская революция превращается в полную противополож­ность всему, на что они надеялись. В лучшем случае, как недавно заметил симпатичный неофит от анархизма, им осталось печальное утешение, что их отец-основа­тель Бакунин, полстолетия тому назад оценивая марк­систский социализм, пророчески предсказал все это. «Долгие годы «строительства социализма», – заявила Федерация русских анархо-коммунистических групп в Соединенных Штатах и Канаде, – полностью доказа­ла справедливость утверждения Бакунина, что «социа­лизм без свободы – это рабство и скотство». В Берли­не и Париже, в Нью-Йорке и Буэнос-Айресе, полные горечи, оставшиеся в живых продолжали свои саркас­тические нападки на диктатуру большевиков. Ленин в их глазах был «Торквемадой, Лойолой, Макиавелли и Робеспьером русской революции»; они презрительно называли его партию «новыми королями», растоптав­шими знамя свободы.

Они поносили нэп, как циничный маневр для вос­становления буржуазной системы, реакционный компромисс с капиталистами, техническими специалиста­ми и кулаками. Изгнанники клялись никогда не пре­кращать борьбы, чтобы сбросить «иго коммунистичес­кой партии... иго интеллигенции и буржуазии»; они не успокоятся, пока «и частный и государственный капи­тализм» не превратятся в прах и их заменят фабричные комитеты и свободные советы, низовые организации, подавленные большевиками после Октябрьской револю­ции. «Продолжим борьбу, – заявил Григорий Макси­мов, – и нашим лозунгом будет: «Революция мертва! Да здравствует революция!»

Хотя различные фракции анархистов в эмиграции критиковали советский режим практически в одних и тех же выражениях и, как правило, сотрудничали друг с другом в деле организации помощи, старые разногласия продолжали существовать. Прибыв в Берлин, который в начале 20-х годов был основным центром для изгнанни­ков, Аршинов и Волин из конфедерации «Набат» осно­вали ежемесячный журнал «Анархический вестник»50, в то время как синдикалисты во главе с Максимовым, Ярчуком и Шапиро издавали свой «Рабочий путь».

Обе группы признавали, что, пока они преодолева­ют разобщенность, которой страдали с самого начала, вряд ли анархисты могут надеяться, что выживут как движение и тем более разрешат сложные социальные проблемы XX века. Немало из них неохотно признали истинность слов Карла Радека, что романтизм анархи­стов и инстинктивная враждебность к любой органи­зации мешают им отчетливо увидеть реальность совре­менного индустриального общества с его растущим населением, со сложным разделением функций и тем самым обрекают их на неудачи и поражение.

Анархо-синдикалисты были особенно чувствительны к критике такого рода, поскольку всегда гордились современностью своих взглядов: они настаивали, что, не в пример донкихотству анархо-коммунистов, они не за­циклились на прошедших временах примитивных сель­скохозяйственных коммун, а видят перед собой децен­трализованное индустриальное общество, учитывающее последние достижения науки и техники. Скорбно при­знавая, что их движение в России потерпело крах из-за недостатка эффективной организации, синдикалисты в эмиграции решили объединить силы с соратниками из других стран и обеспечить рабочий класс альтерна­тивой политически ориентированным интернациона­лам в Москве и Амстердаме. В декабре 1922 – январе 1923 года синдикалисты из дюжины стран (включая и изгнанников из России) встретились в Берлине и осно­вали новый интернационал рабочих, который окрести­ли Международной ассоциацией рабочих, утверждая, что являются подлинными наследниками этого имени 1864–1876 годов.

Съезд, на котором было положено начало анархо-синдикалистскому Интернационалу, сосредоточил внимание на смысле большевистской революции, который она имела для рабочих. Делегаты сочли ее событием огром­ной важности, поскольку она ярко высветила разницу между государственным социализмом, неминуемо веду­щим к угнетению рабочего класса, и революционным синдикализмом, который обеспечивает свободу и дает массам уверенность в своих силах.

Лелея свое либертарианское наследство, синдикалис­ты уговаривали сами себя хранить верность лозунгу I Ин­тернационала: «Освобождение рабочего класса должно быть делом рук самих рабочих». Они призывали рабочих всего мира вести ежедневную борьбу в рамках существу­ющего капиталистического строя, пока не придет время подниматься на «всеобщую стачку». Она станет сигналом к социальной революции, которая сметет буржуазный порядок и провозгласит создание свободного общества, организованного «снизу и доверху» и «не отягощенного государством, армией, полицией или эксплуататорами и угнетателями всех мастей». Централизованное государ­ство необходимо отбросить ради «свободной системы советов», объединенных в Генеральной конфедерации труда. «Это правительство людей», твердо стоящее на платформе анархо-синдикалистского Интернационала, отражало взгляды Сен-Симона и Энгельса и будет заме­нено «управлением вещами». Потому что любое государ­ство, представляет ли оно собой конституционную де­мократию, или пролетарскую диктатуру, или что-либо иное, «всегда является создателем новых монополий и новых привилегий; оно никогда не будет служить инст­рументом освобождения».

Александр Шапиро и Григорий Максимов играли важные роли в создании берлинского Интернационала, но их вдохновителем и лидером в течение многих лет был Рудольф Рокер, бывший глава Федерации анархис­тов Лондона. В 1932 году, чувствуя угрозу растущего влияния нацистской партии, Интернационал перебрал­ся в Амстердам, а четыре года спустя снова переехал в Мадрид, оказавшись в средоточии гражданской войны в Испании, в которой Конфедерации синдикалистов (CNT) выпало сыграть главную роль.

Победа Франко вынудила синдикалистов в 1939 году перевести свою штаб-квартиру в Стокгольм. Здесь вы­жить организации помог Центральный совет синди­калистов Швеции – и наконец последний переезд со­стоялся после Второй мировой войны, в Тулузу, где Ин­тернационал и пребывает сейчас, через сорок лет пос­ле своего создания.
В рядах анархо-коммунистического крыла движения самым громогласным защитником организационных ре­форм был Петр Аршинов. Добравшись в 1922 году до Берлина, он организовал Группу русских анархо-коммунистов за границей, которая три года спустя перебралась в Париж и начала издавать собственный журнал «Дело труда». Аршинов объяснял крах русских анархистов их вечным и неизменным хаосом и разбродом. В соответ­ствии с «Организационной платформой», которую груп­па «Дело труда» представила в 1926 году, единственной надеждой на возрождение движения было создание Все­общего союза анархистов с центральным исполнитель­ным комитетом для координации политики и действий.

Решительную поддержку этому плану оказал старый сокамерник и ученик Аршинова Нестор Махно, изму­ченный чахоткой и убогими условиями существования, для которого алкоголь был единственным способом бегства от этого чуждого мира, в который его занесло. «Нестор – больной человек, – писал Александр Беркман в 1926 году, – но ему приходится тяжело рабо­тать на заводе, получая собачье жалованье, на которое он не может прожить с женой и ребенком, хотя его жена тоже работает. Так же приходится и остальным. Это ад».

Как выяснилось, Махно оказался единственным известным анархистом, изъявившим желание подпи­саться под «Организационной платформой». Волин окончательно порвал с Аршиновым и вместе с Сеней Флешиным и несколькими другими раскольниками в следующем году опубликовал уничижительную оценку «платформы».

Аршинов и его сторонники, доказывали они, значи­тельно преувеличили организационные пороки движе­ния. Их призыв к созданию какого-то центрального ко­митета не только противоречит основному принципу анархизма – местной инициативе, – но и ясно отра­жает «партийный дух» этих лидеров. (Оппоненты Ар­шинова редко упускали возможность указать, что перед тем, как в 1906 году присоединиться к анархистам, он был большевиком.)

Короче, «Дело труда» хотело создать анархистскую партию, чьей задачей было бы руководство массами, а не помощь им самим готовить революцию51. «Увы, – писала Молли Флешина, – весь дух «платформы» про­низан убеждением, что во время революции МАССЫ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ПОЛИТИЧЕСКОЕ РУКОВОДСТВО. Вот откуда берет начало и зло, и все остальное... оно бази­руется главным образом на этой идее. Оно поддержи­вает рабочую партию анархо-коммунистов, стоит за ар­мию... потому что система защиты революции неминуемо приведет к созданию системы шпионов, следователей, судей, тюрем и в результате – к ЧЕКА».

Отвечая на эти нападки, Аршинов упрекнул Волина и К° тем, что он снова втягивает анархистов в бесплод­ный спор. Он настаивал, что его предложения даже от­даленно не противоречат идеям анархизма, посколь­ку сохраняется децентрализованная организационная структура.

Нестор Махно, кинувшийся на защиту соратника, предположил, что Волин, который в 1919 году, когда был в повстанческой армии на Украине, оказался в ру­ках красных, не был захвачен в плен, как принято было думать, а сам перебежал к коммунистам.

Утверждения Махно, в свою очередь, вызвали ответ­ный огонь со стороны Александра Беркмана, Эммы Голдман и Эррико Малатесты, которые теперь присое­динились к критике «Организационной платформы». В письме к историку и архивисту анархистского дви­жения Максу Неттлау Беркман набросился на Махно, как на носителя «милитаристского темперамента», ко­торый целиком находится под влиянием Аршинова. Что же до самого Аршинова, то у него «полностью больше­вистская психология, – пишет Беркман, – у него кап­ризная деспотическая натура, которая требует под­чинения. Это бросает некоторый свет и на саму про­грамму». «Беда большинства наших людей, – сетует Беркман, – что они не видят того, что методы боль­шевиков не могут привести к свободе...»

В 1930 году оппоненты Аршинова, которые считали его платформу «анархо-большевистским отклонением» и постоянно обвиняли его в пропаганде «партийного анархизма», сочли себя совершенно правыми, когда Аршинов перешел на сторону Советского Союза и снова вступил в партию, которую четверть века назад оставил ради анархизма. Вскоре его журнал «Дело труда» пе­ребрался в Соединенные Штаты, и его новым редакто­ром стал Григорий Максимов.

Анархисты снова продемонстрировали свою врож­денную неспособность ради пользы движения отклады­вать в сторону личные эмоции. Даже в самой России, где на свободе оставалась лишь горсточка анархистов, острые фракционные разногласия раздирали членов Комитета Музея Кропоткина. «Снова перепалка меж­ду двумя группами наших товарищей, – писала вдова Кропоткина Максу Неттлау в 1928 году. – Обе при­лагают усилия, чтобы быть хозяевами... в музее, хотя ни одна из них не принимала участия в создании этой организации. Я надеюсь, что, пока жива, ни одной из них не удастся стать во главе музея, а когда меня не станет, что-то надо будет сделать, дабы обеспечить со­хранность музея».

Казалось, конца сварам не будет. Беркман поделился своим разочарованием в письме к Молли и Сене Флешин. «Я считаю ужасным, что наше движение повсеме­стно вырождается, превращаясь в болото мелких личных ссор, обвинений, взаимных упреков. Так много вылезло гнилья, особенно в последние два года». Эмма Голдман добавила приписку: «Дорогие дети. Я полностью соглас­на с Сашей. У меня болит сердце от этого яда оскорбле­ний и обвинений в наших рядах. И если это не прекра­тится, то нет никакой надежды на возрождение нашего движения».

Конец 20-х годов Сталин торжественно ознаменовал началом новой эры тоталитарного правления в России. Пусть даже во времена нэпа анархисты пользовались минимальной свободой действий, теперь ей резко и грубо был положен конец. В 1929 году книжные магазины «Голоса труда» в Москве и Ленинграде были навсегда закрыты, давая понять, что начался свежий круг арес­тов и преследований. Анархисты, которые уже отбыли долгие сроки на каторжных работах, были еще раз от­правлены отбывать сроки в Сибирь или в другие заб­рошенные и забытые места.

Прошло лишь несколько лет, и Атабекян, Аскаров, Бармаш, Боровой и многие их товарищи погибли в тюрьмах и ссылках. По сведениям Виктора Сержа, не­кий Фишелев – скорее всего, Максим Раевский, из­вестный синдикалист и бывший редактор «Буревестни­ка» и «Голоса труда» – был арестован за публикацию «платформы» троцкистской оппозиции. Тем не менее Раевский, скорее всего, был освобожден, поскольку со­общалось, что он скончался от инфаркта в Москве в 1931 году, сидя за своим письменным столом. Нико­лай Рогдаев, старый товарищ Раевского и соредактор «Буревестника», в следующем году умер в Ташкенте. Он жил тут в ссылке после того, как отбыл долгий срок в Суздальском политизоляторе. У него случилось крово­излияние в мозг, и он упал на улице, по иронии судьбы названной в честь Сакко и Ванцетти.

Те «советские анархисты», которые во времена нэпа еще сохраняли свои правительственные посты, испыты­вали все более глубокое разочарование политикой нового режима. Даниил Новомирский, коммунист с 1919 года, пришел к выводу, что нэп был непростительным отступ­лением от целей революции. Он вернул свой партийный билет и нашел спасение в мире науки, став одним из авторов Большой советской энциклопедии. Герман Сандомирский, хотя он в первые годы нэпа оставался в Министерстве иностранных дел, тоже обратился к научным исследованиям, издав собрание документов о Женевской конференции 1922 года и написав объемистое исследо­вание об итальянском фашизме. Затем он стал все боль­ше и больше времени посвящать Музею Кропоткина. Хотя в 1929 году ГПУ и обошло своим вниманием, все эти бывшие анархисты оставались на заметке.

Новомирского и его жену взяли во время великой чистки. И оба исчезли в темном мрачном мире сибирских концентрационных лагерей. Сандомирекий и Билл Шатов, несмотря на их преданную службу правительству, тоже оказались в Сибири; где их, по всей видимости, и расстреляли.

Лидер синдикалистов Ефим Ярчук, покинувший Рос­сию в 1922 году, пережил смену взглядов и попросил разрешения вернуться. С помощью Бухарина он полу­чил его в 1925 году и вступил в коммунистическую партию. И Ярчук, и Петр Аршинов, который прошел тем же путем пять лет спустя, бесследно исчезли во время чисток.

Арон Барон после восемнадцати лет тюрем и ссылок неожиданно получил свободу в 1938 году, но, обосновав­шись в Харькове, был вновь арестован, и с тех пор о нем больше никто ничего не слышал. И наконец, Иуда Рошин, которого серьезно обеспокоил приход Сталина к власти, избегнул его карающей руки, успев умереть ес­тественной смертью как раз перед началом чисток.

Бесконечная цепь арестов и ссылок лишила Музей Кропоткина и тех еще остававшихся работников, ко­торые заботились о его сохранении. Вскоре после смер­ти вдовы Кропоткина, в 1938 году, музей был закрыт.


А тем временем и в эмиграции движение шло к сво­ей кончине. Анархистские еженедельные издания пре­вращались в ежемесячники, те, в свою очередь, – в ежеквартальные издания. Теперь их страницы часто заполнялись статьями, которые много десятилетий назад писали Бакунин, Кропоткин и Малатеста. Состарившиеся анархисты продолжали отмечать день рождения Ба­кунина и Парижскую коммуну 1871 года. Они скорбели по мученикам Чикаго, поминали день смерти Кропотки­на и казнь Сакко и Ванцетги. Они сурово осуждали Ста­лина и его кровавые деяния. Они отвергали Гитлера и фашистов, но свое участие в Народном фронте вместе с коммунистами и социалистами считали «абсолютно не­возможным». Короткое время анархисты с ликованием играли драматическую роль в гражданской войне в Ис­пании, надеясь, что их порыв даст анархизму новый сти­мул к жизни. Но поражение левых в Испании прозву­чало для движения похоронным звоном. От него не ос­талось ничего, кроме отчаяния.

Оставшиеся в живых видели, как один за другим схо­дят в могилы их старые друзья. Мария Голдсмит-Корн, которая осталась в Париже, когда ее старые товарищи в 1917 году возвращались в Россию, пятнадцать лет спус­тя приняла яд, не в силах справиться с депрессией, вы­званной кончиной матери.

«Старая гвардия уходит, – печально констатировал Александр Беркман в 1935 году, – и нет почти никого из молодого поколения, готовых занять их место или, по крайней мере, делать ту работу, которая должна быть сделана, если мир хотя бы надеется увидеть лучшие дни».

В следующем году Беркман застрелился в Ницце. Че­тыре года спустя во время лекционного турне у Эммы Голдман случился апоплексический удар, и она умерла в Торонто. Ее тело было доставлено в Чикаго и похо­ронено на кладбище Валдхейма, рядом с надгробием мучеников Хаймаркет-сквер.

Волин, Шапиро и Максимов пережили войну. Они скорбели о смерти своих товарищей в России и на Запа­де. В сентябре 1945 года Волин скончался от туберкуле­за в Париже. Его тело было кремировано, а прах разве­ян на кладбище Пер-Лашез, недалеко от могилы Нестора Махно, которого десятилетием раньше подкосила та же болезнь. Саня Шапиро, несколько лет издававший в Париже анархистский журнал Le Voix de Peuple, эми­грировал в Нью-Йорк, где в 1946 году скончался от ин­фаркта.

«Лучшие мозги движения уходят один за другим, – написала Молли Флешин после смерти Шапиро, – и хотя я далеко не пессимистка, меня все же не покида­ет чувство, что умирает и само движение...»

Григорий Максимов оставил Берлин ради Парижа в 1924 году, а в следующем году перебрался в Соединен­ные Штаты. Он обосновался в Чикаго, где днем работал обойщиком, а вечера проводил за редактированием «Го­лоса труженика», русскоязычного издания организации IWW («Индустриальные рабочие мира»), которое выхо­дило в свет до 1927 года. Когда Петр Аршинов перебрал­ся в Советский Союз, Максимов взял на себя издание и «Дела труда», из-за чего редакция переехала из Парижа в Чикаго. С его помощью «Дело труда» быстро стало са­мым влиятельным журналом русской эмиграции, просиндикалистским по своим основным взглядам, но от­крытым для публикаций анархистов всех мастей. В этом он следовал традиции, заложенной парижским «Буреве­стником» и нью-йоркским «Голосом труда» между рево­люциями 1905 и 1917 годов.

Максимов сделал новую попытку примирить анархо-коммунистов с анархо-синдикалистами. Скорее все­го, его сильно беспокоило, что причина горячих споров лежит не столько в разности доктрин, сколько в раз­нице темпераментов и личностей. Его собственное «со­циальное кредо», которое он опубликовал в 1933 году, было сплавом двух традиций. Оно близко напоминало просиндикалистскую разновидность анархо-коммунизма, который защищал Кропоткин и его школа. В пред­ставлении Максимова о хорошем обществе сельскохо­зяйственные кооперативы служили переходной формой во время постепенной эволюции к коммунизму (Максимов решительно осуждал те жестокие методы, кото­рые использовал Сталин в ходе коллективизации), ког­да управление промышленностью перейдет к рабочим комитетам и трудовым федерациям.

И в конечном итоге рабочим останется только радо­ваться четырех- или пятичасовому рабочему дню и четы­рехдневной рабочей неделе. Обеспечение продуктами и промышленными товарами будет возложено на домовые и потребительские комитеты. Место судов займут добро­вольные третейские комиссии; тюрьмы уничтожат, и их функции будут возложены на школы, больницы и орга­низации общественного благополучия. Профессиональ­ные армии будут распущены, а защитой будет занимать­ся народная милиция.

С точки зрения Максимова, Интернационал анархо-синдикализма представляет собой великолепный органи­зационный инструмент для достижения этих целей, по­тому что он, в отличие от Коминтерна, искренне верил в лозунг «Освобождение рабочего класса есть дело самих рабочих». Централизация власти, писал он, неумолимо приводит – как это и случилось в Советской России – «к бюрократизации всего промышленного аппарата, появлению класса чиновников... к удушению независи­мых действий рабочих и к экономическому кризису».

Максимов оставался редактором «Дела труда», ког­да в 1940 году это издание слилось с периодикой анар­хистов Детройта «Пробуждение». Хотя Максимов был предельно занят своими редакторскими обязанностями, он все же нашел время написать и опубликовать рабо­ту с резким осуждением террора в России под назва­нием «Гильотина за работой», а также работать над со­бранием трудов Бакунина – пока в 1950 году у него не сдало сердце. Его издание Бакунина вышло в свет три года спустя.

Из основных фигур русского анархистского движе­ния теперь оставался только Абба Гордин. Эмигриро­вав в Соединенные Штаты в 1924 году, он продолжал выдавать, казалось бы, бесконечный поток книг, эссе и поэм на нескольких языках. Он стал соредактором Freie Arbeiter Stimme, анархистского журнала на идиш в Нью-Йорке, и выпускал свое собственное периодичес­кое издание Clarion, наполненное многословными на­падками на пороки современного общества.

В начале 30-х годов Гордин пришел к выводу, что под­линной движущей силой современной истории надо счи­тать национализм, а не классовые конфликты. Класс, пи­сал он, – это «ложная искусственная суперструктура, воздвигнутая на шатком основании рода занятий, в то время как корни понятия нации уходят глубоко в био­логию, к которой имеют отношения расовые элементы, и в психологию, в ее конкретные формы национального языка». Вернувшись к своему национальному наследству, Гордин основал Еврейское этническое общество, у кото­рого были немногие, но преданные последователи.

В 1940 году Гордин опубликовал многословную, но интересную критику Маркса, над которой работал бо­лее двух десятилетий. Марксистская доктрина, писал он, возвращает к исходным положениям его Манифеста пананархизма 1918 года. Она была «гибридом, рожден­ным от квазирелигии и псевдонауки». Законы, которые, как считал Маркс, имеют научную ценность, являются не чем иным, как бесстыдным «насилием над историей»; более того, узколобая ограниченная марксовская доктри­на классовой борьбы между рабочими и хозяевами не учитывает раскол, который существует также между ра­бочими и управляющими.

Гордин заявил, что марксистский социализм – это идеология не рабочих, а «привилегированного класса по­литико-экономических организаторов». В абзаце, сильно напоминающем бакунинский труд «Государственность и анархия», Гордин описывал последствия того, что он считал управленческой революцией большевиков: «Очень скоро... будут воздвигнуты нерушимые стальные дамбы! Не пройдет много времени, и на развалинах старых понятий воздвигнутся новые; будет убран мусор -и руины, и тут воздвигнутся дворцы и храмы. Король умер – да здравствует король! Старые законы будут отброшены, а бывшие авторитеты изгнаны, чтобы дать место нович­кам…»

В конце 50-х годов старый анархист, ощутивший при­тяжение еврейской культуры, эмигрировал в Израиль, где и скончался в 1964 году.


Русские анархисты; несмотря на запутанную историю их личных ссор и фракционных разногласий3, разделяли общую решимость создать бесклассовое общество, в котором никто не будет господствовать над своими со­братьями. В течение более чем двух десятилетий, в тот смутный период, разделивший две великие революции, анархисты неустанно отвергали государство (в равной мере и самодержавное, и «пролетарской диктатуры») и собственность (и частную, и общественную) как два родственных источника угнетения и страданий в России.

Черпая вдохновение у Бакунина и Кропоткина, они протестовали против растущей политической и экономи­ческой централизации в российском обществе, с ее тен­денциями дегуманизации, с ее нарастающим вторжени­ем в пределы личной свободы. Они не могли пойти на компромисс с центральной властью. В их глазах попыт­ки добиваться у властей частичных улучшений были со­вершенно тщетны; максимум, чего им стоило ждать, – это случайных крошек со «стола государства», не важно, царского или коммунистического. Частичные реформы были не в состоянии устранить основные Пороки прави­тельства и капитализма – и государственного, и частного.

Для анархистов единственной надеждой спасти обез­доленные рабочие массы от вечных уз было уничтожение государства и капиталистической системы. Они лелеяли апокалиптическое видение насильственных перемен, всеобщего краха – и воскрешения.

На развалинах старого порядка возникнет золотой век – без правительств, без собственности, без голода и лишений – сияющий век свободы, в котором чело­век будет волен строить свою жизнь без вмешательства каких-либо властей.

Для многих анархистов золотой век означал возвраще­ние к ранней простоте, которая существовала до того, как централизованное государство и крупное производ­ство начали превращать человеческое существо в безли­кий автомат. Они мечтали о возвращении к простым и прямым человеческим отношениям сельскохозяйствен­ных коммун и ремесленных кооперативов, общин и ар­телей, чтобы таким образом обрести примитивную бла­гостность средневековой Руси, когда, как было приня­то считать, не было «ни царя, ни государства», а только «земля и воля». То есть общество будущего предполага­лось строить по образцу общества прошлого: федерация небольших коммун, свободных от властей и принужде­ния, члены которых связаны узами общей работы и вза­имной помощи.

В таком обществе труженик в поле и в мастерской обладал достоинством самостоятельного человека, к ко­торому никто не может относиться как к имуществу или как к предмету с рыночной стоимостью.

Но как заново обрести свободу и простоту бытия доиндустриальной России в век распространения мас­совой продукции? Каким образом личные ценности маленьких общин могут сохраниться в безликом мире огромных заводов и стремительно растущих городов?

Немногие анархисты пытались решить эту дилемму, побуждая рабочих на манер луддитов ломать свои стан­ки и громить заводы, надеясь таким образом оживить умирающий мир кустарного производства. Тем не менее подавляющее большинство с распростертыми объятиями приветствовало научный и технический прогресс, унас­ледовав у Петра Кропоткина и его предшественника Вильяма Годвина уверенность, что механизация избавит человека от тяжелой, утомительной работы, предоставит время для отдыха и занятий культурой и устранит недо­статки, традиционно присущие ручному труду.

Отвергать механизацию промышленности только по­тому, что она рождена капиталистической системой, писало издание петроградских анархо-синдикалистов в 1917 году, было бы величайшей глупостью; в будущем мире миллионы людей будут счастливо жить в больших городах и работать на современных предприятиях из бе­тона и стали, а обширные парки удовлетворят потреб­ность людей быть ближе к природе. Старая культура Ев­ропы умирает, заявили братья Гордины в 1918 году, и «только Анархия и Техника будут править миром».

В новом промышленном мире ценности маленького сообщества будут сохраняться стараниями фабричных комитетов. Сторонники синдикализма видели в них го­родское противопоставление «общине» и «артели», со­временное выражение естественной склонности челове­ка к взаимной помощи. «В фабричных комитетах, – заявила работница текстильной фабрики на конферен­ции в 1918 году, – любой может увидеть зародыш, пусть и не совсем развитый, социалистической комму­ны». Сходным образом Эмма Голдман однажды заме­тила, что независимый рабочий совет – «это тот же старый русский «мир», просто в более современной и более революционной форме. Он настолько глубоко уко­ренен в людях, что возник на русской почве столь же естественно, как появляются цветы на полях».

Анархисты надеялись путем создания федерации го­родских фабричных комитетов и сельских коммун реа­лизовать то лучшее, что есть в двух мирах, в простом мире прошлого и механизированном – будущего. Они надеялись внедрить последние технические достижения в децентрализованную общественную систему, свобод­ную от принудительных черт капитализма, в систему, в которой рабочий класс больше не будет послушной ар­мией марионеток, которыми управляют сверху. Анархисты считали – чтобы добиться индустриализации и в то же время сохранить право личности на самоопределе­ние, необходимо объединить самые ценные элементы со­циалистической и либеральной традиций. Ибо, как учи­ли Бакунин и Прудон, социализм без свободы – это худшая форма рабства.

Анархисты отбросили обычай и условности буржуазной цивилизации в надежде добиться полной переоцен­ки ценностей, радикальной переделки человеческой на­туры и отношений между личностью и обществом. Тем не менее, если даже они отвергали социальные догмы своего времени как искусственные, абстрактные, далеко отстоящие от реальной жизни, их собственный подход к строительству безупречного общества трудно было на­звать прагматичным или основанным на опыте. Лелея призрачные утопии, анархисты почти не уделяли внима­ния практическим потребностям стремительно меняю­щегося мира; в массе своей они избегали тщательного анализа социальных и экономических условий.

В той же мере они не могли или далее просто не хо­тели обговаривать неизбежные реалии политической власти. Религиозные и метафизические взгляды прошло­го они заменили неопределенным смутным мессиан­ством, которое удовлетворяло их восторженные ожида­ния. Вместо сложностей идеологии, они предложили простые и действенные лозунги с ключевыми словами о революционном насилии, поэтические образы золо­того века. В общем и целом они предпочитали пола­гаться на «революционный инстинкт масс», которому полагалось смести старый порядок, и на «творческий дух масс», которому на прахе и пепле его предстояло построить новое общество.

«Через социальную революцию к анархистскому бу­дущему!» – заявляла группа эмигрантов в Латинской Америке; практические детали организации сельского хозяйства и промышленности «будут разработаны по­том» теми же революционными массами. Такое отношение, хотя и проистекало из здорового скептицизма по отношению к идеологическим «чертежам» и «научным законам» их марксистских соперников, мало чем могло помочь, когда речь заходила о направлении действий, которые должны были революционизировать мир.

Русский анархизм никогда не становился символом веры для массы крестьян и промышленных рабочих. Хотя он пользовался определенной поддержкой рабоче­го класса, анархизм в целом был обречен оставаться меч­той небольших групп личностей, которые отчуждались от основных тенденций современного общества; аристокра­ты, терзаемые угрызениями совести, такие как Бакунин, Кропоткин, Черкезов и Бидбей; отступники-семинари­сты, как Колосов из группы «Безначалие» или лидер анархо-синдикалистов Максимов; представители этни­ческих меньшинств, как Гогелиа-Оргеиани, Гроссман-Рошин и братья Гордины; крестьянские повстанцы, как Нестор Махно и его сторонники, а также деклассирован­ные интеллектуалы типа Волина и Льва Черного.

Успех большевистской революции лишил анархистов большинства их сторонников, как в рядах рабочего дви­жения, так и среди интеллигентов, многие из которых приняли должности и посты, предложенные им новым режимом, став тем самым «советскими анархистами». Тем не менее большинство продолжало хранить вер­ность своим убеждениям. Они продолжали поливать оскорблениями посылки и последствия «научного» со­циализма. Снова и снова они предупреждали, что по­литическая власть – это зло, что она уродует всех, кто пользуется ею, что правительство любого вида подавля­ет революционный дух народа и лишает его свободы.

Такие анархисты были обречены подвергаться поно­шениям, клеветническим обвинениям и т. д., пока на­конец их не подавляли или не отправляли в ссылку. Те же, кто выжил, пусть им и достались мучительные пе­риоды потери иллюзий и отчаяния, до конца храни­ли верность своему идеализму. Пусть с материальной точки зрения они были неудачниками, в пределах сво­их маленьких кружков они встречали тепло личного об­щения, товарищество и высокую преданность общему делу; более того – освободившись от условностей мира, которые они презирали, может, Они, как личности, и обретали тот уровень «высокого порядка», который тщетно пытались преподнести всему человечеству.

В то же время они упорно придерживались надеж­ды, что их идеалы наконец триумфально утвердятся во всем человечестве. «Вся Россия погружена во тьму дол­гой арктической ночи, – писал Григорий Максимов в 1940 году. – Но приход утра неизбежен. И восход России будет рассветом для трудящихся во всем мире. Мы радостно встретим его».




Каталог: wp-content -> uploads
uploads -> Одобрено на заседании каф. Философии и гуманитарных дисциплин Пушкина Н. М
uploads -> Методические рекомендации для преподавателей 12 Методические рекомендации для аспирантов
uploads -> Сборник методических материалов
uploads -> Темы контрольных работ по дисциплине «психология отклоняющегося доведения»
uploads -> Семья как фактор социогенеза: ценностно-нормативный аспект
uploads -> Управление образования администрации Красногорского района
uploads -> «Особенности организации деятельности соц педагога в коррекционном учреждении» Социальный педагог
uploads -> Образовательная программа высшего образования направление подготовки 38. 06. 01 Экономика


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница