Александр Петрович Листовский



страница9/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   45

Дерна вышел.

Тимошенко чувствовал, что Городовикову был неприятен весь этот разговор при новом человеке, и хотя его подмывало спросить, что представляет собой так понравившийся ему богатырь, он воздержался.

— Товарищ Городовиков, — заговорил он, помолчав, — ведь я к тебе по важному делу. — И он рассказал, как во время движения к Царицыну под ним убили лошадь. Это был замечательный конь, которого он вел с германского фронта. Теперь ему не на чем ездить. А вот у Городовикова, как он слышал, целых три лошади, одна лучше другой. Не уступит ли он одну из них временно?

У Городовикова действительно было три лошади. Последнюю, большую гнедую, как раз под рост Тимошенко, он взял в бою под Аксайском и, конечно, никому бы ее не отдал. Но сидевший перед ним спокойный, рассудительный командир начал ему положительно нравиться, и он тут же решил отдать ему лошадь. «Ну что ж, — думал он, — пусть себе пользуется. А если хорошо себя покажет в бою, то и совсем отдам».

— Ладно, бери гнедую, — сказал он добродушно. И от этих слов ему вдруг стало приятно и радостно. — Хороша лошадка. Шесть вершков. Аккурат под тебя. Спасибо скажешь.

И уже не отказываясь от вновь предложенной ему папиросы, он заявил, что бойцы очень долгое время не видели не только папирос, но и махорки. Курят они самосад, употребляемый жителями для мытья овец. Табак, конечно, ничего, курить можно. Только от одной затяжки глаза уходят под лоб...

Было около шести часов утра. На дворе в предрассветном мраке копошились какие-то люди. Слышались приглушенные голоса, постукивание копыт, звуки воды, льющейся в колодезное корыто. Неяркий свет из углового окна широкой полоской падал на телегу с привязанными к ней лошадьми.

Иона Фролов подкинул сена в телегу и, придерживая шашку, приоткрыл дверь в хату. Казаки пили чай вокруг шумевшего самовара. Один из них, худощавый, рассказывал:

—... Вот, значит, тут мы в атаку пошли. Скачу, вижу, юнак, мальчишка. Ну, я его пожалел и плашмя по шее. А он, видно, подумал, что я промазал, и на меня сзади. «Дурак, — думаю, — мне надо, чтобы ты тикал, а не рубить». Ну, раз дело такое — я развернулся и... — Рассказчик быстро переменил разговор при виде урядника. — Вот едем мы, значит, едем кустарником. Урочище Корочихин Кут — то место называется. Это аж за широкой балкой. Да. Только глядим, навстречу бабка верхом. Старая такая бабка. Лет семьдесят, а может, и больше. А конь у ней — прямо картина. Сразу видно — самых чистых донских кровей. Весь, скажи, золотой. Шею выгнул. Хвост дудкой.

-— А ну подвиньтесь! — грубо сказал Иона Фролов. — Ну, кому говорю? — Он присел к столу и, потянувшись, налил кипятку в железную кружку.

— Да, — продолжал рассказчик. — Ну тут Семушкин, который под Кагальником убитый, и говорит: «Давай, ребята, сменяем коня». Мы до бабки. А она повернула — и ходу. Птицей летит! Мы за ней. А она свернула в огороды да как махнет через плетень! А в нем больше сажени. Только ее и видали. И скажи, какая окаянная бабка. Уже совсем старая, а на коне сидит, как казак!

— А у нас как девчата ездили! — подхватил совсем молодой казачок с румяным лицом. — Бывало, в германскую войну с поля едут, построятся баб шестьдесят, да с песнями. А потом как рванут наметом! Аж дым идет.

— У кого, ребята, сахар есть? — спросил Иона Фролов.

Казаки переглянулись.

— Да вроде весь вышел, господин старший урядник, — сказал худощавый казак, тая насмешливую искру в карих глазах.

— Тогда и чай пить не стоит! — Фролов потеребил черную бороду, огляделся и, приметив на лежанке спавшего кота, плеснул на него кипятком. Кот с диким воем метнулся под лавку.

— Ишь, чертова собака! — зло сказал Фролов. Он поднялся, поправил висевший сбоку револьвер и, сильно хлопнув дверью, вышел из хаты.

— Сам себя и обругал, змей, — сказал худощавый казак. — Ишь ты! Сахару ему дай, коже лупу. Привык в станице с людей шкуру снимать. Жила чертова. Он, как милиционера Долгополова в Платовской убили, все его добро себе забрал. — Казак пошарил в кармане и достал кусок сахару. — Да я лучше этот сахар коню скормлю, чем ему дам.

— Энтот дюже хорошо знает, за что воюет, — сказал молодой казак. — Воевать-то против народа...

Худощавый строго посмотрел на него.

— Ты, Аниська, не дури. Попридержи язык-то, — произнес он, нахмурившись. — Знаешь, что полагается за такие твои слова?

— А ты что, дядя Осип, уряднику скажешь? Ну?

— Я не доносчик. Я так говорю. Упреждаю. Знаешь, сколько наших пропало за такие подобные речи?

— Кабы знать... — с неопределенным видом тихо сказал сидевший под образами пожилой казак с серьгой в ухе.

Эх, каб Волга-матушка
Да вспять побежала.
Эх, каб можно, братцы,
Жить начать сначала, —

проговорил он при общем молчании, словно подытоживая свои мрачные мысли...

Проделав ночной марш при резком встречном ветре, князь Тупдутов был сильно не в духе. Это сразу же почувствовали штабные, заметив, что в голосе князя начали проскальзывать высокие нотки. Вдобавок Тундутову надуло в уши. Все это привело к тому, что князь зря избил денщика, изругал своего любимого адъютанта Красавина, переведенного к нему от генерала Попова, и пообещал всем показать, где раки зимуют.

Однако, когда он вошел в отведенный ему дом станичного атамана, в котором квартирьеры постарались как следует накалить печи, плохое настроение оставило его.

Благодушествуя, Тундутов ходил по жарко натопленной комнате. Сотник Красавин, наблюдавший в замочную скважину за поведением князя, подал знак стоявшей в коридоре толстой бабе, и та с поклоном внесла в комнату яичницу с салом, шипящую на горячей сковороде.

Позавтракав, Тундутов вспомнил, что еще вечером, перед самым выступлением в поход, ему передали свежие газеты. Теперь их можно было прочесть. Но ему не повезло. Едва он вместе с газетами забрался в постель и, предвкушая удовольствие, закурил папиросу, в дверь постучали.

— Да! — сказал Тундутов, вкладывая в это слово все свое неудовольствие.

Вошедший сотник Красавин доложил, что в станицу прибыли квартирьеры кавалерийской дивизии генерала Фицхалаурова и что сам генерал будет здесь минут через двадцать. Тундутов входил в подчинение Фицхалаурову, и ему волей-неволей приходилось теперь вылезать из-под теплого одеяла.

— Парбле! — князь присел на кровати и взял бриджи со стула. — И выспаться не дадут! Ну на что это похоже? Нет, так нельзя воевать, — продолжал он, одеваясь. — Надо кончать. Уеду к черту в Париж, — решил он неожиданно. — Посмотрим, как они тут без меня! — Он поднял голову, чтобы отдать распоряжение Красавину, но того уже не было в комнате.

— Сотник! — крикнул князь. Красавин появился в дверях.

— Что прикажете, господин полковник? — спросил он.

— Попросите ко мне есаула Буренова, — приказал князь.

Вошедший есаул внешностью своей убедительно подтверждал теорию Дарвина о происхождении человека от обезьяны. Особенно подчеркивали это сходство вытянутые в трубку толстые губы. Этот звероподобный человек с длинными цепкими руками выполнял у Тундутова самые деликатные поручения.

— Вот что, Буренов, — начал князь, — Фицхалауров едет. Вы понимаете?

— Понимаем, — отвечал Буренов с готовностью.

— Так вы поищите по станице. Смотрите не подведите — старик молодых любит.

— В школа идем, — предложил Буренов.

— Ну, можно и в школу, если там найдется что-нибудь подходящее, — согласился Тундутов. — А вы, сотник, потрудитесь предварительно поговорить с ней.

— Слушаю, — Красавин звякнул шпорами. — В таком случае разрешите нам вместе отправиться?

— Идите...

15

Буденный спешил к станице Аксайской. Бригада шла рысью. Мягко постукивали колеса пулеметных тачанок, С глухим гулом катились орудия. Прошли уже большую половину пути, и приуставшие лошади звонко щелкали — «забивали» подковами. Бойцы поглядывали вперед в ожидании большого привала. Холодный ветер, с утра бивший в лицо, несколько стих, и в воздухе закружились первые в этом году легкие снежинки.



— Ну авось и потеплеет, — сказал Дерпа, ехавший позади эскадрона вместе с Иваном Колыхайло и Хабзой.

— Плохое дело, когда мороз, а снегу нету, — подтвердил Иван Колыхайло. — И коням плохо бежать.

— Наш маленько нос морозил, — сказал Хабза. Он снял варежку и потрогал кончик горбатого носа.

Солнце садилось. В темнеющем небе начали проглядывать звезды. Они поблескивали то тут, то там, словно постепенно утверждались на небосводе. Вновь подул резкий ветер. Дерпа достал из кармана какую-то ветошку и обмотал шею,

— Холодно, брат? — спросил Иван Колыхайло.

— А то? У тебя полушубок, а у меня шинель на рыбьем меху, — пошутил Дерпа. — Эх, привала долго нет! Погреться бы!

— Да-а! Я бы сейчас за бутылку самогона босиком с крыши на борону прыгнул, — сказал любивший выпить кузнец.

— Нет, я не про то. Мне бы чайку, да погорячей.

Впереди, на фоне совсем почерневшего неба, ярко загорелась Полярная звезда. Послышался собачий лай. Вскоре из мрака возникли строения. Замелькали огни. По колонне передали приказание — на квартиры становиться повзводно. Заскрипели ворота. Бойцы развели лошадей по дворам.

Катя распоряжалась у санитарных линеек, расставляя их на большом базу казачьего куреня. Ездовой Макогон, за последнее время очень привязавшийся к девушке, сбегал в дом, договорился с хозяевами и приготовил для Кати горницу. Хозяин, старый казак, узнав, что у него будет стоять санитарная часть, начал тут же сильно прихрамывать в надежде выпросить какого-нибудь средства от ревматизма.

Катя уже собралась было направиться на квартиру, когда услышала знакомые шаги и оглянулась.

— Олеко! — радостно вскрикнула девушка. — Как хорошо, что вы пришли!

— Я принес вам обещанное, — сказал Дундич, доставая из-за пазухи небольшой сверток полотна. — Вот, пожалуйста. Только здесь всего четыре аршина. Это все, что я мог достать.

— Я вам очень признательна, — благодарила Катя. — У нас совершенно кончились перевязочные материалы. Приходится бог знает чем бинтовать... Ну, пойдемте ко мне, — пригласила она.

— Нет, простите, сейчас я не могу. — Дундич нерешительно кашлянул. — Я на минутку. Комбриг дал мне поручение. Я зашел проститься.

«Значит, что-то очень серьезное», — подумала Катя, испытывая какое-то неотчетливое чувство тревоги.

— И надолго? — спросила она.

— Право, не знаю. Все будет зависеть от обстоятельств.

— Да-да, конечно, кто может знать.

— Вы чем-то взволнованы? — спросил Дундич, улавливая в голосе девушки тревожные нотки.

Катя вскинула на него глаза.

— У меня сегодня какое-то странное состояние, — помолчав, заговорила она. — Как-то тоскливо. Отчего бы это? Со мной так еще никогда не бывало.

— Опять о доме? — Дундич подвинулся к Кате. — Я же говорил вам, что ничего нехорошего не может случиться, — успокаивал он с радостным сознанием того, что эта чудесная девушка любит его. — Однако мне пора.

— Подождите. — Катя удержала его мягкой теплой рукой. — Я хотела вам сказать...

— Да?

Кате хотелось сказать, чтобы он берег себя, но, хорошо зная его пылкую, порывистую и стремительную натуру, она тут же решила, что говорить это было напрасно.



— Вы очень храбрый человек, Олеко.

— Это я-то храбрый? — Дундич усмехнулся. — Я отчаянный трус, Катя. Это у меня еще с детства... Кстати, вы читали рассказ Эдгара По «Черная кошка»?.. Нет? Очень страшный рассказ. Мне бабушка читала, удивительно хорошая была старушка. Так к концу рассказа я забрался с ногами на стул. Мне тогда лет десять было. И вот до сих пор хорошо помню... Нет, не смейтесь, я серьезно говорю. А что такое храбрость? Это умение держать себя в руках. Это, кажется, я немного умею.

— Товарищ командир! — позвал от ворот голос. — Лошади поданы.

— Иду! — откликнулся Дундич. — Ну, прощайте, Катюша. —- Он взял ее руки в свои. — Скоро увидимся. — Тряхнув выбившимися из-под кубанки вьющимися волосами, Дундич пошел со двора.

А она все стояла и, ощущая, как предчувствие чего-то недоброго щемило ей сердце, оглядывала свои руки, которые он так крепко пожал...

Сильно морозило. Молодой казак Аниська, высказывавший суждение, что уряднику Фролову есть за что воевать, ходил патрульным вместе с товарищем у дома станичного атамана и, поеживаясь от холода, прислушивался к доносившимся сквозь ставни звукам. Шел четвертый час утра. Только что взошедший месяц ярко светил среди разорванных туч.

— Аниська, пусти меня погреться! Совсем к черту замерз, — постукивая каблуками, просил второй патрульный, такой же молодой сутуловатый казак.

— А ежели урядник выйдет?

— Да он спать горазд. Пушкой не разбудишь.

— Ну ладно. Иди. Только недолго, смотри... Табачку там расстарайся!

Отпустив товарища, Аниська вскинул винтовку на ремень и медленно пошел вниз по улице. Под ногами поскрипывал обильно выпавший снег. «Да, — думал он, — и когда войне этой конец? И не поймешь, за что воюешь... Ну, Иона Фролов, конечно... Кожелуп добрый. Одних коней тридцать штук было... А мне что? На кой мне эта война?.. Нет, хватит. Перейду до красных — и точка!»

Аниська поднял голову и прислушался. Из школы доносились приглушенные ставнями крики. Он оглядел окна. Сквозь щели в ставне пробивался неясный свет. Аниська вскочил на завалинку, прильнул к щели и задрожал. Два урядпика сидели на спине и ногах разложенной на полу обнаженной женщины. Два других, взмахивая руками, секли ее шомполами. Тут же находились и офицеры. В одном из них, с перевязанным глазом, Аниська признал сотника Красавина. Другой офицер, с вытянутыми в трубку толстыми губами, был ему незнаком. Анись-ке захотелось закричать, ударить прикладом в окно, но он удержался, зная, что расправа могла постигнуть и его самого. Он спрыгнул с завалинки и, весь дрожа, направился к дому станичного атамана. В его ушах все еще стояли страшные крики учительницы.

«Да что же это делается? — думал он. — Разве есть такой закон девок тиранить? Пойду доложу генералу. А может, прогонит? Не по команде. Нельзя... А, да уж все равно!»

Месяц зашел за тучи. Станица окуталась мраком, и лишь кое-где мерцали огни. Аниська подходил к дому атамана. В эту минуту из-за угла метнулась фигура, и сильный удар по голове сбил его с ног. Потом чей-то голос тихо сказал:

— Тащи, ребята, его...

— Казак?


— Так точно. Казак станицы Семикаракорской Ани-сим Конкин, — придерживая рукой ушибленное темя, быстро отвечал Аниська с бодрой готовностью, словно хотел поскорее высказать то, о чем ему так долго приходилось молчать. — А вы кто такие будете? Красные? Очень даже приятно.

— Сомневаюсь! — усмехнулся усатый командир в плечистой бурке, сверкнув на него зеленоватыми глазами. — Ну вот что, приятель: прямо сказать, если хочешь жить, то говори правду. Первое дело, скажи нам, какие части тут стоят. Только не ври. А то разговор будет короткий.

Аниська огляделся. Вокруг тесными рядами стояли подседланные лошади. Бойцы в черных бурках, шинелях и в полушубках молча держали их под уздцы. Увидев такое большое скопление конницы, Аниська решил, что попал в плен к буденновцам, и это нисколько не испугало, а порадовало его. Он хорошо знал, что среди буденновских всадников, состоявших в основном из иногородних, было немало и казаков.

— Все, как есть, братцы, скажу, — заговорил он, глядя на придвинувшихся к нему суровых кавалеристов. — И за части скажу, и за учительницу, как ее били, скажу. Только как бы мне самого Буденного повидать? Я бы ему все начистоту рассказал.

— Я Буденный. Говори, — произнес усатый командир. Аниська вытянулся до хруста в костях. Все внутри его задрожало. Остановившимися глазами он смотрел на Буденного.

— Ваше... Господин генерал, — поправился он. — Ой, извиняюсь, товарищ главнокомандующий... — Чувствуя, что задыхается, Аниська хватался за воздух руками.

— Да ты не бойся! Ну чего испугался? Я ж тебя не съем! — сказал Буденный спокойно.

— Да я... — Казак закрутил головой, прижал руку к груди. — Вот вам крест святой! Матерью клянусь, что давно хотел до вас перейти, — божился Аниська.

— Ладно. Верю. Рассказывай. Дайте ему закурить...

Генерал Фицхалауров и князь Тундутов сидели за уставленным бутылками столом в жарко натопленной комнате. Разговор шел о предполагаемой операции против бригады Буденного. За последнее время белые генералы, неоднократно битые буденновцами, стали тянуть жребий, кому из них выступать против Буденного. На этот раз жребий вытянул Фицхалауров, и теперь генерал ждал подхода второй бригады своей дивизии, с тем чтобы наутро выступить на Абаганерово, где, по сведениям разведки, находилась бригада Буденного.

Князь Тундутов предлагал держать в резерве его отряд как наиболее стойкий и уверял, что он сможет завершить бой полной победой.

— Только я очень прошу, ваше превосходительство, — говорил он, — исходатайствуйте для моих офицеров право ношения на погонах именных трафаретов. Уверяю вас, это еще больше поднимет их дух.

— И только-то? — сказал Фицхалауров, выслушав просьбу князя. — Да сделайте одолжение! Нашейте им на погоны хоть черта с рогами. Только бы дрались хорошо. — На его крупном, в глубоких морщинах лице появилось выражение досады. — Нет, господа, я отказываюсь вас понимать! Дело стоит о том, быть или не быть, а вы с какими-то трафаретами! И так везде. И вот эти-то дурацкие мелочи смогут погубить нас окончательно. — Он провел носовым платком по голой, как яйцо, голове. — Неужели вы не понимаете, князь, что сейчас решаются дела более важные?.. Подумайте, что будет с нами, если большевики укрепятся у власти?

— Пойду к ним табунщиком, — насмешливо сказал Тундутов, а сам подумал: «Нет, пока не поздно, надо убираться отсюда подобру-поздорову».

— Табунщиком! — Фицхалауров расхохотался: какой дурак этот князь. — Да они вас и пастухом не возьмут! На что вы им?.. Нет, вам остается одно: драться, драться и еще раз драться! — Он поднялся со стула, чуть не достав головой потолка, но сильно покачнулся и снова присел. — Я вам скажу строго конфиденциально. Наши неуспехи на фронте объясняются нераспорядительностью атамана Краснова. На днях он будет сменен Богаевским. А верховное командование примет генерал-лейтенант Деникин.

— Деникин?

— Да. Очень способный генерал. Мне с ним приходилось встречаться... И вот после всей этой пертурбации, — нет, извините, я не так сказал, — после всех этих перемен, я уверен, нам будет обеспечен успех. — Фицхалауров налил стакан вина и залпом выпил его.

— Ваше превосходительство, скажите, пожалуйста, что слышно о генерале Попове? — поинтересовался Тундутов.

— Смещен и отчислен в резерв. Его песенка спета... Вас зовут, князь, — Фицхалауров показал глазами на открытую дверь. Там стоял сотник Красавин. Тундутов грузно поднялся и, нетвердо ступая, подошел к сотнику.

— Ну, привели? — спросил он вполголоса.

— Никак нет, господин полковник, — зашептал Красавин, с виноватым видом пожимая плечами.

— Почему? — Князь грозно нахмурился.

— Удивительно упрямая барышня. Она оскорбила всю нашу армию. Я был вынужден ее наказать... Да она и вообще не нужна.

— Почему?

— Посмотрите.

Тундутов оглянулся. Фицхалауров спал, подперев рукой полную щеку. С уголка полуоткрытого рта тонко стекала слюна. Князь распорядился позвать денщиков и уложить генерала.

Спустя некоторое время он и сам растянулся в постели. Красавин привернул свет, огляделся, осторожно снял со стола две оставшиеся бутылки вина и, ступая на носках, вышел из комнаты...

Тундутов стонал и ворочался. Его мучил кошмар. Ему снилось, что он очутился в паноптикуме *... Тусклый свет месяца, пробиваясь сквозь пыльные окна, наполнял помещение. Князь огляделся. Заспиртованные в банках уроды потухшими глазами смотрели на него из стеклянных шкафов. Тут же -находились восковые фигуры людей. Опирались на мечи древние воины. В углу застыл горбун Квазимодо с искаженным гримасой лицом. В большом хрустальном гробу покоилась Семирамида. И странное дело — она была мертва уже не одну тысячу лет и вместе с тем улыбалась ему живой и страшной улыбкой... У стола, опустив голову, сидел человек. Князь подошел. За столом сидел труп!.. Ужас объял Тундутова. Он отвернулся и увидел, что вдоль противоположной стены стояли чучела диких зверей. Среди них па особом постаменте помещалась исполинская фигура питекантропа * с могучими руками ниже колен и низеньким лбом. В углу послышался шорох. Князь посмотрел. Голубоватый луч месяца отсвечивал на острых, как кинжалы, рогах огромного чучела зубра. «Какие рога, — подумал Тундутов, — я таких еще не встречал!.. » Вдруг чучело повернуло мохнатую голову и загоревшимися, как пламя, глазами посмотрело на него. И вот князь услышал отчетливый стук копыт по паркету. Чудовище, опустив голову, медленно шло на него. Князь бросился к двери, споткнулся и упал. Он хотел встать, но какая-то непреодолимая сила держала его. Наконец он сделал движение, но тут питекантроп сорвался с места и цепкими руками схватил его ноги. Князь рванулся, закричал и проснулся весь в холодном поту. Сотник Красавин тянул его за ноги.

* Паноптикум — музей восковых фигур и всяких редкостей.

* Питекантроп— самый древний тип человека.

— Господин полковник, вставайте! Скорее, — говорил он.

— Что такое? В чем дело? — недовольно спросил Тундутов.

— Красные! Буденный!

— А где генерал?

— При первой бригаде. Я никак не мог вас добудиться. Вставайте, лошадь у крыльца.

Шумно сопя, Тундутов быстро одевался.

— А где моя шашка?

— Вот она. Позвольте, я вам помогу.

Тундутов торопливо застегивал портупею. Слышно было, что за станицей идет сильный бой. Князь бросил взгляд на стол.

— Выпить ничего не осталось? — спросил он сердито.

— Никак нет, — сказал сотник, отводя глаза в сторону.

Князь выругался, схватил со стула папаху и грузно вышел из комнаты.

Внезапному нападению буденновцев помешала вторая бригада дивизии Фицхалаурова, которая под командой князя Султан-Гирея яростно обрушилась на фланг красных и потеснила полк Литунова. Но тут в дело ввязался Городовиков, подоспел Тимошенко. Это дало возможность Литунову привести полк в порядок.

Используя верное правило — быстро маневрировать и бить противника сосредоточенным кулаком по частям, Буденный всеми силами атаковал вражескую бригаду. Не выдержав атаки, Султан-Гирей повернул полки вспять. Буденновцы ударили в тыл отступающим и, рубя, погнали их в степь. Белые рассеялись. На поле боя осталось брошенное ими орудие.

Тем временем ночевавшие в слободе белогвардейские полки изготовились к бою и вышли в степь. Генералу Фицхалаурову хорошо было видно, как вдали, то появляясь, то пропадая среди холмов, скакали всадники. Он развернул полки, но пока оставался на месте, выжидая, что предпримет противник. Подъехавший к нему князь Султан-Гирей доложил о прибытии.

— Каким образом вы потеряли орудие, полковник? — строго спросил Фицхалауров.

— Что же прикажете делать, ваше превосходительство? Что с возу упало, тому глаз вон! — невозмутимо отвечал Султан-Гирей, постоянно путавший русские поговорки. Он подправил торчащие под горбатым носом черные усы. — Что я мог сделать, будучи атакованным превосходящими силами?

«Болван!» — подумал Фицхалауров, делая нетерпеливое движение рукой, держащей бинокль. За холмами показался вьющийся по ветру красный значок.

— Вы мне пока не нужны, — сказал генерал. Султан-Гирей отъехал к выстроившейся неподалеку бригаде.

— Что, ругается? — вполголоса спросил его командир полка князь Дадиани — невысокий черноволосый человек с острой бородкой, делая жест в сторону Фицхалаурова.

-— А что же, хвалить, что пушку потеряли?

— Да, конечно, нехорошо получилось, — согласился Дадиани. — А у меня беда, князь.

— Что такое?

— Клинок в атаке сломал.

— Ваш клинок — дерьмо. Вот у меня шашка: деду пол-Кавказа давали — не взял! Настоящая гурда, — сказал Султан-Гирей, опуская маленькую, но сильную руку на эфес богатой шашки в серебряных ножнах.

Дадиани хорошо знал, что в ножнах этой шашки лежал самый обыкновенный золингеновский клинок, но спорить с начальством не стал. Он только молча показал в сторону холмов. Оттуда с двух направлений показались идущие рысью взводные колонны буденновцев. Это были полки Тимошенко и Литунова. Полк Городовикова Буденный оставил в резерве. Силы были явно неравные, но это не смущало Буденного. Он имел под рукой хорошо закаленных, испытанных бойцов, глубоко уверенных в том, что они бьются за правое дело, тогда как у большинства белогвардейцев чувство это отсутствовало.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница