Александр Петрович Листовский



страница7/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   45

— За редким исключением они всё-такие, — сказала Катя.

— А кого вы причисляете к редкому исключению?

— Людей, еще не понявших ни себя, ни того, что происходит.

«Умница!» — подумал Дундич.

Вблизи послышались шаги, и глуховатый голос тихо позвал:

— Сестрица, вы тут?

— Да. А что вам надо, товарищ Макогон? — спросила Катя, узнав ездового по голосу.

— Да бабка, что опухоль резали, принесла хлеб, яички, сметану... — сказал Макогон.

— Так зачем же вы взяли?! — с досадой вскрикнула Катя. — Сколько раз я уже говорила, что ничего не нужно брать!

— А что с ней, с бабкой, поделаешь? Поставила и ушла.

— Так раздайте выздоравливающим. Кто у нас слабый?.. Фомин, Назаренко... Ну, еще Мелькумову дайте.

— Да как же раздать? — возразил Макогон. — Это ж вам! Поглядите, на кого похожи. И так все свое раздаете.

— Я знаю, что делаю. Раз сказано — значит, отдайте.

Макогон, ворча что-то, направился в лазарет.

— Катя! Сестра Катя! — послышался громкий голос полкового врача.

— Меня зовут... Разрешите, — девушка осторожно освободила руку, которую держал Дундич, и поднялась на ступеньки. — Ну, прощайте! Нет, до свиданья. Заходите. А то вы совсем забыли меня...

Попыхивая в темноте красными огоньками папиросок, на завалинке хаты сидели бойцы. Все слушали эскадронного фуражира, бывалого солдата, который, изредка поглядывая на товарищей, говорил простуженным, с хрипотцой, голосом:

—... И тогда дают нам приказ остановиться. Было это, братцы мои, чтобы не соврать, в августе шестнадцатого года на австрийском фронте, под Булькой Голузистой. Хорошо. Встали мы у одного мужика на квартире. Хата грязная, детишки пищат, хозяин волком, смотрит. А разве ему сладко — каждый день солдаты ночуют. Беспокойство все-таки. И хозяйка молодая... Ну да ладно. Поели мы что у кого было и легли спать. А в хате душно, тараканы в рот сыплются, блохи кусают. Одним словом, мученье. «А ну, — думаю, — и с хатой этой! Пойду покурю». Вышел на крыльцо, а ночь лунная и понизу туман... Вдруг, что такое? Слышу, кони топочут. Кавалерия идет. Пригляделся. Гляжу, по дороге, ну, так шагов пятьсот от меня, коноводы едут. А порядок у них, у коноводов, был, как и теперь. На своей лошади сам сидит, а двух ведет в поводу. «Ну и что же, — думаю, — где-то, видно, кавалерия спешилась, пехоту подменила, это ж тогда было дело обычное, а коней кормить надо, вот их и ведут...»

Из темноты надвинулась чья-то фигура, и знакомый голос спросил:

— Какого эскадрона, товарищи?

— Первого! — ответили голоса. — Садитесь с нами, товарищ командир!.. А ну, подвиньтесь, братва!

Дундич присел на завалинку. Со всех сторон к нему потянулись кисеты: «А вот моего, товарищ командир», «У него слабый — мой покрепче», «А вот вырви-глаз, как затянешься — очи на лоб».

Дундич свернул папиросу и, узнав, о чем шел разговор, попросил фуражира рассказывать дальше.

— Так вот, — продолжал фуражир. — Постоял я на крыльце, покурил, да и пошел спать... И вот представьте, братцы, никак заснуть не могу. Жутко как-то мне стало. А отчего, сам не пойму. Лежу, ворочаюсь, а по земле конский топот так и гудит. И все сильней и сильней... Я и так и этак ворочаюсь. Нет, не спится, и только!.. «Дай, — думаю, — еще покурю». Выхожу. Ну и что же? Коноводы все идут и идут. Ну, вроде как призраки выходят из тумана. А луна светит вовсю. И вот тут, братцы мои, ужас меня охватил! «Почему, — думаю, — одни коноводы? Поче-ему одни кони? А солдаты где? Ведь не может быть, чтобы сразу всю дивизию спешили?.. » И вот уже развидняется, а они все идут!.. Смотрю — повозки потянулись. И на них вроде ящики, черные такие. Пригляделся — гробы!.. Ну, тут подхожу я до ездовых и спрашиваю: «Кого, мол, везете?» А они отвечают: «Офицеров убитых».

— Так кто же это был? — не вытерпел один из бойцов.

— Подожди... Была это, братцы мои, вторая кубанская дивизия. Командир корпуса генерал Гильнен... Постой, как его... Борода рыжая, глаза рачьи... Гольден...

— Гилленшмидт, — поправил Дундич.

— Вот-вот, правильно. Гилленшмидт. Так он как есть всю эту дивизию на проволочные заграждения посадил. Все кубанцы, как один, полегли, а кони остались. Потом уже слушок прошел, что этот Гилленшмидт говорил перед наступлением, что австрийские укрепления начисто разбиты и взять их можно голыми руками. Вот он, значит, всю дивизию спешил и погнал в наступление. А там шесть линий бетонных укреплений. И вместо австрийцев самые немцы. Они наших поначалу пустили, а потом как врежут из пулеметов, из артиллерии! Всех посекли, с землёй смешали. Ни один казак не вернулся. Все за дурака, за чертова генерала, жизни решились. Все пали!

— А может, он шпион? — предположил щербатый боец.

— А кто его знает. Все может. Тогда, знаешь, какая измена была... Потом вестовые рассказывали, один казачий сотник начальнику штаба нашего корпуса, полковнику, морду побил.

— За что?

— Как за что? Он же план разрабатывал. А Гиллен-шмидт спрятался.

— А вы знаете, как была фамилия начальника штаба корпуса? — спросил Дундич.

— А чума его знает, — сказал фуражир.

— Краснов, — пояснил Дундич.

— Краснов?! Не тот ли, что сейчас против нас воюет?

— Он самый. Донской атаман.

— Вот, гад, где оказался!

— Так вот, товарищи, — заговорил Дундич, несколько помолчав, — всю эту историю я знаю подробно. В плену слышал от очевидцев. Дело это произошло во время прорыва Юго-западного фронта.

— Правильно, — подтвердил фуражир.

— По-видимому, командир конного корпуса генерал Гилленшмидт имел задание от Вильгельма сорвать это наступление, — продолжал Дундич. — Он приказал провести рейд на Ковель. Надо было прорвать фронт, преодолеть две реки — Стырь и Стоход, а потом двигаться гатью по болотам. Ну а кавалерии как действовать в сплошных болотах?

— Да где там действовать! — сказал фуражир. — Могила.

— И все же кто-то утвердил этот план, — продолжал Дундич. — Тогда Гилленшмидт стянул всю кавалерию фронта к Пинским болотам и давай ее гробить. Угробил сначала вторую кубанскую дивизию и предложил угробиться третьей донской. Но третьей дивизией командовал генерал Хельмицкий, бородастый такой старик. Он и говорит Гилленшмидту: «Вы, ваше превосходительство, пожалуйте вперед, а я уж за вами». Ну, конечно, Гилленшмидт предпочел остаться в тылу. А командир седьмой дивизии Рерберг как только пронюхал, что будет рейд, так сейчас же обратился в царскую ставку: разрешите, мол, откомандироваться... Вот какие были дела...

— Товарищ командир, а как же того сотника, которым Краснову морду набил, расстреляли? — спросил боец в кубанке.

— Нет, обошлось. Офицеры, которые присутствовали, сделали вид, что ничего не заметили. А Краснову рапорт подавать не резон. С битой мордой — офицеру в резерв.

Наступило молчание.

— А вот еще случай был, — заговорил фуражир, — в Галиции...

Послышался конский топот. Все подняли головы. Подъехавший ординарец спросил, не видел ли кто Дундича.

— А что? Я здесь. — Дундич поднялся с завалинки и подошел к всаднику.

Тонкий огонек папироски отразился в зрачке лошади. Ординарец нагнулся с седла, узнал Дундича и сказал, что его вызывает Буденный.

В небольшой хате, наполненной сизым махорочным дымом, набилось полно народу.

Слабый, мигающий свет керосиновой лампы с разбитым и склеенным почерневшей бумагой стеклом дрожал на загорелых лицах собравшихся, на приколотых к груди алых бантах, играл на медных пряжках портупей и никеле сабель. Здесь были Городовиков, тонкий, подтянутый Литунов, осанистый Морозов и другие хорошо знакомые Дундичу командиры эскадронов. Тут же находился и Бахтуров.

Буденный сидел за столом, положив руки на развернутую карту. Кивком головы он ответил на приветствие Дундича и продолжал начатый им разговор. Он сказал, что, по полученным сведениям, в степи замечено движение конницы противника. Похоже, что белые намерены произвести ночной налет на станицу. Он решил предупредить их, вывести бойцов в степь и разбить противника по частям.

Буденный посмотрел на карту, измерил спичкой какое-то расстояние и кратко изложил план предполагаемых действий. Как всегда, он положил в основу внезапность нападения.

— А для охраны беженцев и обозов оставим два эскадрона, — говорил он. — Останутся Дундич и Колпаков. Дундич за старшего. Все ясно?.. Ну, по коням! Пришлите ко мне по два ординарца для связи.

Послышался быстрый топот бежавшего человека. Дверь распахнулась, и здоровенный парень с карабином в руке дурным голосом крикнул с порога:

— Сидите тут, такие-сякие! Кадеты к станице подходят!!.

Грохот покрыл его слова. Окна осветились красноватой вспышкой разорвавшегося снаряда. Зазвенели стекла. Эскадронный командир Литунов схватился за щеку.

Толпясь в дверях, командиры выбегали из хаты. Вдоль улицы секли пулеметы. Где-то за околицей гремели орудия белых.

Выбежав из штаба, Городовиков пожалел, что впервые изменил своему правилу и пришел на совещание пешим. По беспорядочной стрельбе на восточной окраине станицы, где, как он знал, стояла застава от третьего эскадрона, он сообразил, что застава прозевала внезапное нападение белых. Артиллерийский обстрел усилился. Два снаряда один за другим скользнули с черного неба почти в самый центр станичной площади, где телега к телеге стоял беженский обоз. На огненно-красном фоне разрывов заметались лошади, люди. Громкий плач детей сливался с женским криком.

Городовиков вбежал в большой двор своего эскадрона. В темноте седлали лошадей.

— Выводи! — крикнул он.

На окраине, трепеща на низко опустившихся тучах, разливалось багряное зарево. Загорелся стог сена. Оттуда барабанными ударами бухали пушки.

Городовиков повел эскадрон к сборному месту. Но тут навстречу ему попался мчащийся обоз. Освещенный заревом, обоз, как сплошной поток огненной лавы, в несколько рядов неудержимо катился по улице.

Эскадрон свернул в переулок. Отсюда было видно, как вдогонку обозу развертывалась из-за мельницы сотня всадников. Помахивая сверкающими шашками, они гнали галопом. Городовиков решил прикрыть беженцев и приказал бойцам спешиться. Обоз приближался. Обезумевшие лошади, подстегиваемые тысячеголосым криком женщин и детей, неслись вскачь к южной окраине станицы. Коровы и овцы с ревом и блеянием бежали по обе стороны подвод. Одна из телег на всем ходу зацепилась за угол колодца. Лошадь рванулась и с одними оглоблями умчалась вперед. Старик повозочный проволочился за ней, держа вожжи в руках, и исчез среди повозок. Тяжелый грохот снаряда рванул на улице. Взметнулось пламя. Дико закричали голоса. Цепляясь осями, телеги покатились быстрее. За ними, совсем близко, показались белогвардейцы. Буденновцы ударили залпом. Несколько всадников свалилось с лошадей. Остальные кинулись за дома и плетни и начали спешиваться. С обеих сторон часто захлопали выстрелы. Последние повозки промчались по улице. И тут бойцы заметили, что в пыли шевелится что-то. Дерпа пригляделся. Женщина, повязанная белым платком, опираясь на локоть, старалась подняться с земли.

— Куда? Постой! — крикнул Городовиков, увидев, что Дерпа бросился к ней.

Но тот уже был подле женщины и схватил ее на руки. Коротко ударил пулемет. Дерпа перевернулся на одной ноге и вместе с ношей тяжело сел на землю. Теряя сознание, он услышал, как вокруг яростно загремела стрельба. Потом кто-то сильным движением поднял его, и знакомый голос с укоризной сказал:

— Эх, друг, ты бы потерпел немного. Разве можно под самые пули бросаться...

Начинало светать. Полк с боем отходил из станицы. В поднявшемся тумане мелькали тонкие змейки ружейного огня. Перестрелка стихала. Белые предпринимали какой-то маневр.

Буденный знал, что Городовиков, которого он назначил своим помощником, дал возможность нескольким эскадронам отойти из станицы и привести себя в порядок. Но обстановка до сих пор оставалась неясной. По силе огня Буденный все же определял, что белых было не меньше трех полков с батареей. Он выслал разведку и теперь ждал донесений.

— Семен Михайлович, может, съели бы чего? — спросил, подходя, Федя. — Ведь с вечера не евши!

— А ты где болтался? — не отвечая на вопрос, строго спросил Буденный.

— Там Дерпу убили. Так я ходил смотрел.

— Дерпу? Убили?! — Буденный изменился в лице. — Ах, будь они прокляты!.. Такого богатыря!.. — гневно заговорил он, покачав головой. — Ведь этакому только и жить... Я еще хотел его на командные курсы отправить... Ну что ты скажешь!.. Как же убили его?

— С пулемета. Он, значит, подбежал до нее и на руки взял. Ну а...

— Кого взял?

— Да там одну дивчину подранили. Вот он, значит, ее и схватил. А они как резанут по нему! А тут, значит, товарищ Бахтуров подоспел с бойцами и погнал кадетов, а Дерпу забрал. Нет, вру, взял его коваль Иван Колыхай-ло, — бойко рассказывал обычно не очень разговорчивый Федя. — Да вы, Семен Михайлович, не очень расстраивайтесь. Его не до смерти убили. Дышит.

— Ну и чудак! Так бы и говорил!.. Да разве такого человека можно убить? — Буденный оживился, повеселел и, притворно хмурясь, сказал: — Так вот, брат, смотри: на первый раз делаю тебе замечание. Запомни, если ты ординарец командира, то, первое дело, должен быть всегда наготове. Отлучаться тебе ни под каким видом нельзя. А что, если бы кони понадобились?

— Я дал бойцу подержать.

— Нельзя! И чтоб впредь этого не было. Вблизи послышались шаги. Буденный оглянулся. К ним шел Бахтуров с перевязанной рукой.

— Что, ранило? — тревожно спросил Буденный.

— Пустячок. — Бахтуров подошел и присел подле него. — Там наши ребята здорово дали белым. Что-то притихли они, — сказал он озабоченно. — Ничего не слышно, Семен Михайлович?

— А вот жду разведку... Как там Дерпа?

— Ранило его. Ничего, отлежится. В госпиталь придется направить.

— Ну вот! А то тут Федя наплел черт знает чего... Ну, давай, что там у тебя, — сказал Буденный, повертываясь к ординарцу.

Федя развязал небольшой узелок и выложил из него сало, хлеб и соленые помидоры.

Совсем рассвело. Небо синело, но солнца еще не было видно. Только на дальнем облачке чуть заметно алел нежный луч.

Вдали, влево от того места, где сидели они, часто рассыпались ружейные выстрелы. Потом послышался шум моторов.

— По коням! — крикнул Буденный.

Бойцы подтягивали подпруги, закидывали поводья и быстро садились. Эскадроны выстраивались. К Буденному подскакал эскадронный командир Литунов.

— Разрешите доложить, товарищ комполка, — заговорил он, прикладывая руку к фуражке. — Разведка вернулась. Кадеты обходят нас слева. Вон она, колонна! — Литунов показал в степь рукой.

— Постой, постой, Федор Михайлович, — перебил Буденный. — А это кто такие? Откуда?

Влево от них сноровисто развертывались пехотные цепи. Бойцы, рослые, как на подбор, не пригибаясь, винтовки «на руку», разбегались в стороны из ротных колонн. Впереди них катились два броневика. Между первой и второй цепью шел человек, по фигуре показавшийся Буденному знакомым.

— А ну, гляди, гляди, не сам ли это командующий? — сказал Буденный, присматриваясь.

— Правильно угадали! Он! Точно, он самый, — подхватил Литунов. — Ну да. Товарищ Ворошилов! Вон вперед выбежал.

Над строем буденновцев покатились громкие крики «ура». Бойцы увидели Ворошилова. Теперь, с подходом ворошиловской пехоты, у Буденного открылась возможность атаковать белых во фланг.

Он хорошо видел подходившую колонну противника; в ней, как он и предполагал раньше, было не менее трех конных полков с артиллерией.

Обойдя рысью станицу, буденновцы перестраивались к атаке. Вправо, где солнце заливало золотистыми потоками света росистую степь, развертывались эскадроны, посланные Буденным для атаки в тыл белым. Там, среди лавы, что-то сверкало и мелькал красный значок. Почти одновременно с той и другой стороны ударили пушки. В синем небе возникли ватные клубки шрапнели.

Буденный выхватил шашку и подал команду. От бешеного топота задрожала земля. В ушах завыл ветер. Мимо Буденного с диким боевым криком промчался джигит Хабза, недавно вступивший в полк молодой осетин. Белые поспешно выстраивали развернутый фронт.

Ворошилов смотрел в бинокль. В окулярах мелькали спины скачущих всадников. Лошади то сжимались в клубок, то распластывались к самой земле. Все стремительно неслось в сторону выгоревших под солнцем холмов. Там уже наступило страшное молчание рубки...

— Вот-вот, я это и хочу сказать, товарищ Буденный! — энергично говорил Ворошилов густым, звучным голосом. — Нам нужна конница. При маневренной войне она приобретает огромное значение. Нам нужны крупные кавалерийские массы. Только при наличии конницы мы сможем успешно бить в основном конного противника. И это, понимаете, совершеннейшая истина!

Он вскочил, весь словно кипя, прошелся по комнате, снова присел к столу и заговорил о том, что борьбу с русской Вандеей, как он называл белое казачество, может решить только глубоко преданная революции пролетарская конница. Она должна преодолеть опасность пехотного огня, увеличить свои огневые средства, иметь у себя в массе пулеметы на тачанках, бронеавтомобили и даже бронепоезда и подчинить их своей революционной воле к победе во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило. И эта конница должна уметь быстро маневрировать и бить противника сосредоточенным кулаком по частям.

— И вот, понимаете, — говорил он, — когда мы этого достигнем, нам не будут страшны никакие красновские корпуса. Ваш полк на днях мы развернем в бригаду. В ближайшее время я жду подхода к Царицыну конных ставропольских партизанских отрядов. Тогда мы сможем сформировать дивизию, а может, и корпус... Ну а теперь расскажите, как у вас вообще обстоят дела...

— Прямо сказать, беда, товарищ командующий. — Буденный покачал головой. — Беженцы связали по рукам и ногам. Шутка сказать: почти пятьдесят тысяч человек — женщины, детишки.

Ворошилов быстро посмотрел на него.

— Бросать их нельзя, — сказал он решительно.

— Об этом и речи нет, товарищ командующий. Разве можно бросать? Белые их тут же порежут. Только, прямо сказать, стесняют движение и маневрировать никак нельзя... Патронов вот еще почти не осталось.

— Да, положение ваше тяжелое... — Ворошилов задумался. — Тогда вот что: прорывайтесь на Абаганерово. Я прикрою ваш отход. Патронами я вас снабжу... Тяжело раненные есть?

— Есть, товарищ командующий.

— Передайте мне. Я переброшу их в Царицын. Мы там сумели развернуть великолепный госпиталь... Ну, еще что?

— Да как будто все, товарищ командующий.

— Нет, не все. Я слышал, вы очень рискуете собой, товарищ Буденный. Примите это не как приказ, а как мою личную просьбу: берегите себя для пользы нашего общего дела...

11

Вторая попытка белых захватить Царицын пришлась на конец сентября — середину октября восемнадцатого года.



Выполняя постановление Донского большого круга, группа войск генерала Мамонтова, значительно усиленная свежими частями, вновь перешла в наступление на царицынском направлении.

К 17 октября Мамонтов окружил Царицын и занял все подступы к городу на правом берегу Волги.

Осажденные переживали тяжелые дни. Почти все рабочие были на фронте. Оставшиеся день и ночь клепали стальные щиты для бронепоездов, рыли окопы. В бой шли последние резервы.

Далеко по Волге раскатывался тяжелый гром канонады. Но в осажденном городе уже чувствовался недостаток огнеприпасов, в то время как противник вел почти беспрерывный огонь. Донскому атаману Краснову, щедро снабженному немцами боеприпасами, удалось создать более чем двойное превосходство в силах, и он с часу на час ждал падения города.

Однако хорошее настроение атамана неожиданно омрачилось одним обстоятельством. Вчера у него произошел не совсем приятный разговор с посетившим ставку представителем военной миссии союзников. При условии продолжения войны с немцами, после победы над красными, представитель от имени своего правительства предложил атаману помощь боевым снаряжением. В частности, он предложил Краснову тысячу мулов, которых можно немедленно перебросить из Месопотамии. Краснов сказал на это, что у него своих ослов хватает и мулы ему не нужны, как и вообще помощь союзников. Представитель рассердился и ушел с гордо поднятой головой. Будучи прогерманской ориентации и величая императора Вильгельма своим личным другом, Краснов не хотел портить с ним хороших отношений. Но, подумав, он решил, что погорячился. Можно было принять эту помощь, обставив ее большим секретом, а там — чем черт не шутит!

Сегодня утром атаман совещался с командующим группой войск генералом Мамонтовым. Было решено через два дня начать генеральное наступление. На этом совещании Краснов распорядился послать в направлении главного удара 2-ю донскую казачью дивизию и теперь говорил вызванному в ставку генералу Попову:

— Вы получите прекрасную дивизию, генерал. Особенно хорош седьмой казачий полк. Признаться, я не хотел вводить ее в дело, а по возможности сберечь до Москвы. Но, решив использовать эту дивизию в направлении главного удара, я не нашел никого, кроме вас, кому бы подчинить ее. Я надеюсь на. вашу опытность, генерал.

— Я польщен, ваше превосходительство, — отвечал Попов, утирая платком потный лоб и поправляя пенсне. — Разрешите, так сказать, напомнить, что я уже неоднократно просил дать мне хорошие войска с ручательством взять Царицын в трехдневный срок.

— Я не забывчив, ваше превосходительство, — заметил Краснов, — и имел это в виду при вашем назначении.

Попов еще утром узнал от штабных о его предполагаемом назначении и поинтересовался составом 2-й дивизии. Полученные им сведения не оставляли желать ничего лучшего. Дивизия состояла не из верхнедонцев, служивших больше у красных, и не из низовских казаков, всемерно уклоняющихся от мобилизаций, а, если можно так назвать, из среднедонцев и была укомплектована казаками станиц Нижнечирской, Суворовской и окружающих их, состоявших из староверов-поповцев и беспоповцев-абакумовцев. Этих казаков мало интересовала политическая подкладка борьбы. Они по законам своей веры шли против каких-либо новшеств и были особенно жестоки и упорны в боях. Достаточно сказать, что все карательные отряды укомплектовывались именно этими казаками.

Правда, и в эту дивизию в последнее время влилось при мобилизациях много ранее не служивших молодых казаков, среди которых не было той крутой непримиримости ко всему новому, как среди стариков. Но, во всяком случае, это была наиболее стойкая дивизия, и Попов с большим удовольствием принял новое назначение.

— Обстановка на фронте развивается крайне благоприятно для нас, — говорил Краснов. — Правда, мы потеряли наших людей в Царицыне. Группа генерала Носовича, работавшего у красных для нас, раскрыта большевиками.

— Крайне огорчительно! — Попов снял пенсне, протер его и снова надел.

— Ничего не поделаешь... Я приказал больше пленных не брать. Но обстановка, повторяю, крайне благоприятна для нас.

Краснов поднялся из-за стола и, щеголяя выправкой, подошел к карте.

— Вот, изволите видеть, колония Сарепта, предместье Царицына. Вчера наши войска опрокинули красных и закрепились на южной окраине. Еще один удар, и город наш... Вот направление главного удара, — показал на карте Краснов. — Ну а подробности вы узнаете из приказа. Я больше вас не задерживаю, генерал.

Маленький, сухонький иеромонах отец Терентий, исполнявший должность священника в 7-м казачьем полку, сидел, поджав ноги, среди казаков и поучал молодых.

— Возлюбленные братцы мои, — говорил он, поглаживая торчащую вперед редкую рыжеватую бородку. — Возлюбленные чада, есть среди святых святые воинского звания. Для понятности будем проходить их по чинам от младшего к старшему. Вот... — Монах оглядел казаков небольшими, но зоркими глазками и продолжал: — Самый младший святой есть Георгий-победоносец. Запомните. Рядового звания святой. Казак такой же, как и вы. И оружие ему принадлежит, как казаку, пика. Вот. Змия с коня колет. Видали?

— Видали, батюшка, — сказал за всех старший урядник Иона Фролов.

— Ну а если видали, то хорошенько запомните. Еще так говорится:

Храбрый рыцарь во бою
ЪНа сером сидит коню,
Держит в руцах копие,




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница