Александр Петрович Листовский



страница6/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45

— А-а... па-па-па... п-простите, по-поручик, а к-кто командует вашим по-полком? — поинтересовался штабс-капитан.

— Полковник барон Штакельберг, господин капитан, — сказал Дундич.

— По-позвольте, как же так? — Штабс-капитан оглянулся на хорунжего. — Барон Штакельберг находится в ставке!

— Совершенно верно, находился. А два дня тому назад он вступил в командование нашим полком. Завтра утром вы сможете увидеть его, — спокойно произнес Дундич.

— Ах, вот как! Ну, ну...

Злынский, выходивший куда-то, вернулся, держа в каждой руке по бутылке.

— Господа офицеры, оказывается, и здесь есть добрые души! — весело объявил он, поставив бутылки на стол. — Вот. Сам главный врач дал. Упился! Иже во святых отец. Во блаженном успении вечный покой. Заснул. Совсем слаб старичок.

— Василий... н-ну... Петрович! Да вы п-прямо б-бог! — проговорил восторженно штабс-капитан.

— Ну до бога, положим, мне далеко... Послушайте, молодой, — Злынский обратился к хорунжему, — давайте-ка мы ваши котлеты посмотрим. Вы там что-то хвалились.

Хорунжий быстро вышел из комнаты и вскоре возвратился с большим свертком в руках. Ротмистр раскупорил бутылку и наполнил стаканчики.

— Ну, господа, выпьем по единой, — предложил он.

— Господин ротмистр, вы мне много налили, — запротестовал хорунжий. — Это чистый спирт. Я так не могу.

— Не можете? — Злынский укоризненно покачал головой. — Что же вы, юноша, хвалились, что с красных живьем шкуру сдирали, а спирта испугались? Эх вы, зеленый! Вот берите пример с меня, старика!

Он взял стаканчик и, словно священнодействуя, зашептал над ним:

— Святого мученика Авраамия, Бориса и Глеба владимирских... помилует и спасет нас, яко благ и человеколюбец.

С последним словом ротмистр вытянул весь спирт сразу, закусывать не стал, а только запил водой.

— Так-то, — сказал он и крякнул. — Так-то пили у нас в уланском полку... А, милости просим! — воскликнул он при виде входившей в комнату черненькой сестры. — Пожалуйте, пожалуйте, сестра. Водочку пьете?

— Так у вас же не водка, — жеманно сказала она.

— Ну, это не имеет значения. — Ротмистр захохотал. Он налил сестре, откашлялся и запел густым баритоном:

Пей, друзья, покуда пьется,
Горе в жизни забывай.
На Кавказе так ведется —
Пей — ума не пропивай!..

Штабс-капитан допил свой стаканчик и, сбиваясь на фальцет, подхватил:

Может, завтра в эту пору
Нас на бурках понесут,
И тогда уже нам водки
И понюхать не дадут...

«Да, уж об этом я обязательно постараюсь», — подумал Дундич. Он слушал, о чем говорят, отвечал на вопросы, а сам решал, как выманить хирургическую сестру во двор, где Дерпа держал лошадей. Мысль его, как всегда, работала ясно и точно, отмечая важность каждого слышанного им слова. Многое было настолько значительным, что надо было немедленно передать Буденному, и у него мелькнула мысль — не перестрелять ли всех сидевших за столом и, схватив сестру, умчаться к своим. Но этот план был настолько рискованным, что он тут же оставил его. Рисковать было нельзя. Оставалось спокойно ждать разворота событий. Он громко говорил и смеялся, прикидываясь подгулявшим гусаром. Вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и оглянулся. Штабс-капитан и Красавин, перешептываясь, смотрели на него. Дундич насторожился, но не выдал себя. Чтобы скрыть охватившее его волнение, он обратился к сидевшей напротив черненькой сестре, которая то и дело бросала на него томные взгляды, и затеял с ней пустой разговор, щедро пересыпая свою речь французскими фразами. Между прочим, он спросил, какого она мнения об Александре Македонском, а также читала ли она Канта и Бебеля.

— Да, да, конечно! — отвечала сестра, смеясь, закатывая глаза и не понимая ни единого слова из того, что говорил ей Дундич. — Поручик, вы душка! — шепнула она, нажимая под столом его ногу. — Я согласна встретиться с вами...

Злынский заговорил о положении на фронте. Дундич, все время искоса наблюдавший за штабс-капитаном, заметил, какой ненавистью загорелись его глаза, когда ротмистр стал говорить о Буденном.

В комнату вошла сестра Катя. Красавин вскочил со стула и бросился к ней.

— Екатерина Николаевна, ну что же вы так долго? Пожалуйте, пожалуйте к нам, — он взял ее за руки, — выпьем немного.

— Благодарю вас, сотник, но спирт я не пью. — Катя осторожно освободила руки. — И потом у меня вообще нет настроения.

— Ну, настроение мы создадим, — успокоил Красавин. — Он снова схватил ее руки. — Идемте!.. Ну? — Брови его угрожающе сдвинулись. — А то ведь у нас разговор короткий. И высечь можем! Да...

Девушка побледнела. Ею овладело такое чувство негодования, вспыхнувшее в опушенных густыми ресницами, умных глазах, что Красавин быстро проговорил:

— Ну, ну, я пошутил... Идемте, окажите мне честь.

— Господа, что это у вас там происходит? — спросил ротмистр в то время, как Дундич, краем уха слышавший весь этот разговор, с трудом сдерживался, чтобы не выскочить из-за стола.

— Да вот Екатерина Николаевна говорит, что не умеет пить спирт. Надо ее научить, — ответил, улыбаясь, Красавин.

— Ну, это дело поправимое, — весело объявил Дундич. — А у меня в седле есть коньяк. Настоящий мартель. И еще бутылочка превосходного аликанте. Это уже специально для дам. Разрешите, господа. Злынский расхохотался.

— Поручик, да какой же вы чудак! — говорил он, смеясь. — Да разве для этого надо спрашивать разрешения? А еще гусар! Тащите скорей ваши бутылки!

Дундич встал из-за стола и направился к двери. Поравнявшись с Катей, он пошатнулся и провел рукой по лицу.

— Вам плохо? — спросила она.

— Голова кружится. — Дундич снова провел по лицу. — Проводите, пожалуйста, сестрица.

Катя молча взяла его под руку.

Под взглядами сидевших за столом они пошли к выходу.

— Одну м-минутку, п-поручик!

Дундич оглянулся. Штабс-капитан в упор смотрел на него.

— Что? — спросил Дундич.

— Я тоже хочу вас п-проводить. А то сестра такая хрупкая барышня, — отчетливо проговорил штабс-капитан. Он подошел к Дундичу и крепко взял его под руку.

Во дворе было очень темно, и Дундич со света не сразу разглядел лошадей.

— Дерпа! — позвал он.

— Я, господин поручик! — бойко откликнулся Дерпа.

— Достань-ка там из кобуры бутылки.

— Слушаюсь.

Привыкнув к темноте, Дундич теперь ясно видел, что штабс-капитан не снимал руки с кобуры пистолета. Во дворе было тихо. Только у телеги фыркали и жевали сено обозные лошади.

— Ну, что же ты? — спросил Дундич.

— А какие вам бутылки, господин поручик? — отвечал из тьмы Дерпа. — Тут разные есть.

— Пройдемте поближе, господа, — пригласил Дундич. Они все так же под руку подошли к лошадям.

— Вот эту, что ль? — спросил Дерпа, протягивая большую бутылку.

— Нет. Этого! — значительно произнес Дундич.

Со страшной силой бутылка обрушилась на голову штабс-капитана. Тот ахнул и словно провалился сквозь землю.

— Садись! — шепнул Дундич. Дерпа одним махом взлетел на коня.

— Бери ее! — Дундич крепко держал дрожащую от страха девушку, зажимая ей рот.

Дерпа схватил сестру на руки.

— Не драться! — сказал он спокойно, получив короткий, но сильный удар по лицу. Катя вскрикнула. — Замри, кадетская морда, а не то крышка! — пообещал Дерпа, сунув ей в бок кулаком.

Дундич взял лежащую поперек седла бурку, накинул ее на плечи и сел на лошадь. Они шагом выехали со двора. Вокруг было тихо. Только со станции изредка доносились гудки паровоза. Они свернули мимо шлагбаума и, трепеща черными крыльями бурок, помчались вдоль железной дороги...

— Господа, вы ничего не слыхали? — спросил Красавин.

— А что? — сказал настороженно Злынский.

— Кто-то крикнул.

— Крикнул? Может быть, гусар пристал к этой сестре? — предположил ротмистр.

— Ничего ему тут не будет, — сказал Красавин с мрачной уверенностью. — По роже разве только.

«Должно быть, вы имели случай убедиться в этом на деле», — подумал Злынский, но ничего не сказал.

— Нет, действительно, что их так долго нет? — произнес Красавин с озабоченным видом. — Надо пойти посмотреть. — Он позвал с собой хорунжего. Оба быстрыми шагами вышли во двор.

Не прошло и двух минут, как они втащили в комнату окровавленного штабс-капитана. На него лили воду, трясли, но он, не приходя в себя, только мычал что-то и мотал головой.

— Ну и черт! — хохотал Злынский. — Из-под самого носа девку украл! Да такую красавицу... Лихач!.. Вот это гусар!..

Степан Харламов, молодой, статный казак, стоял около хаты и, опираясь на винтовку, прислушивался. Ему давно слышалось, что в степи кто-то скачет.

По всем признакам, приближался рассвет. Звезды, еще не так давно мерцавшие над головой, постепенно скатывались к горизонту и принимали тускло-фиолетовый цвет. Казалось, весь небесный свод медленно повертывался на сторону, открывая проступавшую на востоке розоватую полосу. На светлеющем фоне неба смутно проступали из мрака косой угол крыши, высокие тополя, торчавшая жердь колодца.

Из степи налетел свежий ветер. Харламов зябко поежился, опустил воротник и прислушался. Теперь он ясно услышал, что в степи мчатся несколько всадников.

К Харламову подошел другой патрульный, пожилой шахтер в полушубке. Он молча снял винтовку с плеча и щелкнул затвором.

Топот приближался. Рассветало, и Харламов уже хорошо видел, что по дороге скачут два всадника. У одного из них поперек седла лежал большой черный тюк.

— Стой! Кто едет? — крикнул Харламов.

— Свои! Дундич! — послышался в ответ знакомый уверенный голос.

Всадники мелькнули мимо патрульных, обдав их крепким запахом конского пота, и поскакали к площади, где в станичной школе расположился лазарет.

Бахтуров сидел в ногах раненого бойца Шандора Налога и слушал, как тот рассказывал о себе.

— Да, — говорил Балог, — и вот когда в прошлом году к нам, военнопленным венгерским гусарам, пришли в одесский лагерь товарищи и спросили, кто поможет русским братьям отстаивать революцию, все мы, — он кивнул на лежавших в палате раненых, — все мы пошли без запинки.

— Молодцы венгерские гусары, — подтвердил Бахтуров, желая сделать приятное раненому и оглядываясь на застонавшего Яноша Береная, которому санитар в белом халате подносил кружку воды.

— Помрет, Янош, — тихо сказал Балог. — Жаль парня. Настоящий мадьяр. В один день диких коней укрощал...

С улицы послышался быстрый конский топот. Бахтуров поднял голову. Рассыпавшись мелкой дробью, топот замер под окнами. Бахтуров хотел встать, посмотреть, кто приехал, но дверь распахнулась, и вошел Дундич с ношей на руках.

— Привез, товарищ Бахтуров, — сказал он прерывистым голосом, в то время как приподнятый санитаром Янош Беренай остановившимися восторженными глазами смотрел на него.

Дундич развернул бурку и подхватил Катю, которая, если б ее не поддержали, упала бы на пол. Он осторожно посадил девушку на свободную койку.

Она подняла голову, медленно огляделась и увидела Бахтурова. Глаза ее округлились, брови задрожали, маленький рот приоткрылся, а выражение ужаса на тонком лице сменилось такой буйной радостью, что раненые, кто только мог, приподнялись и смотрели на нее.

— Товарищ Бахтуров! — вскрикнула Катя. — Боже мой, как же так... А я-то думала... — она закрыла лицо руками и зарыдала.

— Катюша, так это вы?! Вот не думал! — Бахтуров подошел и обнял дрожащие плечи девушки. — Успокойтесь, не плачьте, — ласково говорил он. — Посмотрите, какое у нас тяжелое положение... Ни одного врача, а раненых сколько...

— Да, да, теперь я все, все понимаю, — быстро зашептала она, вытирая слезы розовыми ладонями. — Потом, потом. Сейчас не время. — Катя поднялась и огляделась. — Больше никого нет? — деловито спросила она, овладевая собой.

— Все здесь, — сказал санитар.

— Хорошо... Достаньте мне чистый халат. Побольше горячей воды... Принесите хирургические инструменты. А прежде всего покажите, где у вас тут можно умыться, — распоряжалась она с решительным выражением на совсем еще юном лице.

10

После разгрома под Ремонтной белые, собравшись с силами, перешли в наступление. Весь конец августа прошел в упорных боях. Кавалерия Буденного, прикрывающая все прибывающих беженцев, пробивалась к Царицыну и в ночь на 1 сентября достигла Аксайской. Здесь Буденный решил дать бойцам передышку. Надо было провести и реорганизацию. Полк разросся до тринадцати эскадронов, почти с двумя тысячами сабель, и по количеству всадников уже перерос в бригаду...



Дерна был озабочен. Бахтуров возложил на него, в числе других бойцов, раздачу населению политической литературы. Дерпа высказал сомнение, сможет ли он справиться с таким ответственным делом.

— Ничего, — успокоил Бахтуров. — В первый раз, может быть, и встретятся трудности, а дальше дело пойдет. Сам увидишь...

Сейчас Дерпа, нагруженный брошюрами и газетами, шагал по обсаженной тополями широкой станичной улице.

«Да, дела, — думал он, перебирая в памяти названия брошюрок, которые надо было раздать. — А вдруг какой вопрос зададут? Да еще небось с подковыркой. Всякие есть люди. Попробуй узнай, что у него на уме?» Думая так, он, между прочим, поглядывал на дравшихся у плетня петухов, которые яростно наскакивали один на другого.

— Ну, скажем, какая наша политика в деревне? Это вполне можно объяснить, — говорил он себе. — Про землю тоже... Ох, как он его долбанул!.. Теперь о продразверстке. Ну, это тоже нам известно... Опять долбанул! А ведь так он его до смерти забьет! — Дерпа схватил камешек и запустил им в петухов.

— Чего кидаешься, товарищ? — сурово спросил стоявший у калитки бородатый казак.

— А тебе, дядя, жалко?

— А то нет? Мои ведь петухи. Может, я хочу себе удовольствие доставить?

— Эх, дядя, несознательный ты человек! — пожурил Дерпа. — Чем зря их травить, ты бы этих петухов по продразверстке пожертвовал.

— Э! — казак с досадой махнул рукой. — Пожертвовал! И так все забрали. Одни мыши в амбаре.

— Ну, это ты зря так говоришь, — возразил Дерпа. — Не поверю, чтоб у тебя все забрали.

— Это, может, товарищ, с твоей точки так. А я тебе правильно говорю, — сказал казак убедительным тоном. — Весной приезжал хлебный инспектор. Так под гребло вымел амбары. А разве дадены ему такие права? «Вы, — говорит, — контры рваные, и так проживете». Вот многие наши казаки и подались до генерала Попова. И зараз там. Нравится тебе такой разговор?

— Нет такого закона, чтобы все забирать, — сказал Дерпа уверенно.

— Ты сперва послушай, товарищ, что дальше было, — пообещал казак.

— Ну, ну?

— Так этот инспектор ползучий гад оказался. При царе в жандармах служил. Он не по закону, а все, видать, навыворот делал!

— А откуда ты знаешь?

— Человек его опознал, да сказать побоялся. Ну как? Дерпа пожал плечами.

— Как? Да вот так — провокатор этот жандарм. Примазался. Их много еще таких проявляется. Им Советская власть поперек горла костью встала. Как бельмо на глазу. — Говоря это, Дерпа не знал, да и не мог еще знать, что в Донской области, как почти по всей Советской России, уже давно вела подрывную работу контрреволюционная организация так называемого Национального центра. Участники заговора создавали всяческие затруднения в работе советских организаций и порождали недовольство и беспорядки. Проникшие на должность агентов — инспекторов по реквизиции излишков продовольствия — облагали казаков непосильной разверсткой, а пробравшиеся в судебные органы выносили несправедливые решения, направленные на озлобление населения. Все это — изъятие под метлу всех жизненных запасов, расстрелы казаков, которым Советское правительство объявило полное прощение, пагубные действия анархиствующих элементов — немало способствовало тому обстоятельству, что еще к концу апреля часть донского казачества была охвачена стихийным восстанием. Из Аксай-ской, как слышал Дерпа, немало станичников тоже находилось у белых. Но стоявший перед ним пожилой казак производил впечатление хорошего человека. Порывшись в сумке и доставая брошюру, Дерпа сказал:

— Ну, на, бери, что ли, книжку.

— На что мне твоя книжка, — отмахнулся казак. — Я неграмотный.

— Дочка прочтет. Казак вздохнул.

У нас читать некому. Ну ее, еще беды наживешь с этой твоей книжкой.

— Боишься?

— А то нет? Вы уйдете, а кадеты наскочут да шомполами по этому самому месту. Знаем... А впрочем, давай! — решился казак. — Я ее так схороню — ни один черт не найдет. А читать, между прочим, я немножко могу.

Дерпа отдал брошюрку и направился вверх по улице. Его внимание привлек большой, обшитый тесом дом. Опн остановился, достал из сумки листовку и кусок хлебного мякиша.

Окно шумно раскрылось. На улицу высунулся рыжий казак.

— Эй, чего делаешь? — крикнул он. — Слышишь? Тебе говорю!

— А вот афишку на хату приклею, — отвечал Дерпа.

— Нет, ты ее мне не клей, не клей! Все равно сорву. Ишь, моду взяли. Иди, иди дальше, а мне хату не пачкай!

— Я пачкать не буду, отец, я хлебом приклею, — сказал Дерпа, с трудом сдерживая желание выругаться. — Это декрет Советской власти. Я как обратно пойду — посмотрю. А если кто ее оторвет, так я тому гаду голову оторву, — спокойно пообещал он и пошел дальше.

— Эй, ты! Агитатор хренов! — крикнул ему вслед казак. — Какой ты есть агитатор? Почему книжку не дал? Давай, да потолще, потому я любитель чтения!

Дерпа оглянулся и зло посмотрел на него.

— Ничего тебе не будет, — сказал он решительно. — Я тебя насквозь вижу, подлого человека.

Слыша за спиной ругань, Дерпа перешел на ту сторону улицы, где на завалинке грелся совсем старый дед.

— Чего это ты, сынок, с ним связался? — спросил старик, ответив на приветствие Дерпы. — Это же пес, а не человек. И имя ему такое — Иуда. На всю станицу, слышь-ка, злодей... Энто у тебя что за книжицы? Случаем, нет ли про Ермака Тимофеича или Бову-королевича? А то зараз этих книжков нигде не достать. Я бы для внучки купил.

Дерпа пояснил казаку, что у него только политическая литература и раздает он ее бесплатно.

— Стало быть, даром? Скажи, пожалуйста! — удивлялся старик. — Ну, дай и мне, которая поинтересней. Ты не беспокойся, сынок, я сознательный человек. А то, что Иуде не дал, это ты правильно. Он, шкодливый пес, скурил бы ее. У нас, слышь-ка, в станице беда с бумагой. Всю, что была, давно казаки покурили. Так что надо, чтобы твои книжицы попали к добрым людям... Вон, гляди, курень против мельницы. Видишь?.. Туды не ходи. Там живет поганец, вроде Иуды. А вон еще дом — синие окна... А вот туды зайди... — Указывая костылем, дед стал объяснять, куда, по его мнению, надо было зайти, чтобы книжки попали в хорошие руки...

Уже под вечер Дерпа возвращался в свой эскадрон с большим желанием выспаться, но тут попавшийся ему навстречу боец сообщил, что его срочно требует Городовиков. Дерпа прибавил шагу и у полкового лазарета столкнулся нос к носу с Дундичем, который шел в приемный покой.

За последние дни в полковом лазарете, или в околотке, как иначе его называли, произошли большие перемены. Полковой врач Жигунов, неразговорчивый, мрачный старик, оправился от контузии и вступил в должность. В помощь ему прибыло несколько лекпомов, и теперь Катя, в продолжение двух недель почти не смыкавшая глаз, могла передохнуть.

Войдя во двор лазарета, Дундич был удивлен не совсем обычной картиной. В углу двора, под навесом, где лежала солома, два молодых санитара, смеясь и приговаривая, держали за руки и за ноги разложенного на спине человека. Дундич подошел и узнал в нем лазаретного конюха Макогона, молодого носатого парня. Третий санитар, оттягивая кожу на обнаженном животе притворно кричавшего Макогона, бил по ней деревянной ложкой и с самым серьезным видом отсчитывал:

—... шестнадцать... семнадцать...

— Что это вы, ребята? — спросил Дундич.

— Макогону банки рубаем.

— За что?

— При сестре Кате заругался. Учим его.

— Двадцать! — объявил третий санитар. — Хватит!.. Пустите его... Ну, будешь еще? — спросил он наказанного.

— А чего? Я же не видел, что она во двор вошла, когда на коня заругался, — говорил Макогон, затягивая ремень, ухмыляясь и, видимо, нисколько не обижаясь на товарищей. Рубили «банки» только за дело.

Дундич посмеялся в душе и вошел в околоток. Катю он застал в приемном покое. Увидев его, она вспыхнула.

— У вас сегодня вид хороший, — сказала она.

Это прозвучало так: «Вы мне нравитесь». И Дундич понял это.

«А у вас глаза красные. Вы плакали?» — подумал он, но не сказал.

— Что это вы совсем пропали? Не заходите. Забыли меня? — спросила Катя.

— Почему забыл? Я вчера заходил, но вы были так заняты...

— Нет, право, выкрал, привез, бросил и не зайдет навестить пленницу, — с улыбкой продолжала она, поднимая на него блестящие глаза. — Или вам не интересно знать, как я устроилась на новом месте?

— О нет! Что вы? — горячо возразил Дундич, по знаку девушки присаживаясь напротив нее. — Я прекрасно знаю, как вы живете!

— Да? — Катя быстро посмотрела в лицо Дундичу. Глаза их встретились. Она вздрогнула и еще больше покраснела.

— Послушайте, Катя, вы все же скажите. У вас что-то случилось? Вы плакали? — мягко сказал Дундич, осторожно беря ее задрожавшую руку.

— Знаете что, — девушка доверчиво взглянула на него, — я очень беспокоюсь о маме: как бы ей чего не сделали из-за меня.

Дундич молча пожал плечами. Ему было непонятно, почему поведение Кати может как-то отразиться на благополучии ее матери.

— А почему вы так думаете? — спросил он.

— Меня еще тогда, при мобилизации, сотник Красавин стращал. Он говорил, что если я буду плохо работать, то моя мама ответит за все... — И Катя стала рассказывать о том, как она жила с матерью после смерти отца, убитого на германском фронте.

Дундич внимательно слушал девушку- и скользил взглядом по ее охваченному легким загаром лицу.

— А где сейчас ваша мама? — спросил он, когда Катя замолкла.

— Если жива, то в Платовской.

Дундич задумался. Катя смотрела на него с тайной надеждой, что этот сильный, умный человек скажет ей то, что успокоит ее. И не ошиблась. По его лицу прошло злое выражение, веки дрогнули, голубые глаза потемнели. Но тут же, взглянув на девушку со своим обычным видом, он сказал:

— Вам нечего беспокоиться. Вас похитили. Другое дело — если б вы сами перебежали. Тогда бы ваша мама могла и пострадать.

— Вы уверены?

— Безусловно. И не задумывайтесь больше над этим... — Дундич улыбнулся. Глаза его весело заблестели. — Скажите, пожалуйста, Катя, вы тогда здорово испугались? Ну, когда мы вас схватили?

Она быстро посмотрела на него.

— Еще бы! Я бог знает что пережила... И потом этот Дерпа! Он так больно дерется.

— Рука тяжелая... Но, если не ошибаюсь, вы первая ударили его?

— Я защищалась...

— Давайте пройдемтесь немного, — попросил Дундич.

— Пойдемте в сад. Посидим на заднем крылечке, — предложила Катя. — Там чудесно. И на закат посмотрим.

Действительно, с крыльца открывался чудесный вид, и Дундич, любивший природу, залюбовался уходившей вдаль панорамой садов и степи. День угасал. Солнце садилось в дымчатую громаду огненных туч. Высоко в небе появился серебристый серп месяца. Последние лучи золотили кудрявые вершины каштанов. Среди них — «фиу-фить! фиу-фить!» — посвистывал скворец, словно вызывал кого-то на свидание.

Почти с каждой минутой становилось темнее, и вскоре на горизонте остались лишь затаившиеся черные тучи с протянувшейся снизу бледно-золотистой полоской. Из сада повеяло свежестью.

— Вам не холодно? — спросил Дундич.

— Нет.

— А то я схожу, бурку принесу.



— Ту самую? Нет, спасибо. Не надо. Мне сейчас нужно идти.

Если б Дундич мог видеть во тьме, он бы заметил, как вспыхнула девушка при этих словах. Ей вспомнились бешеная скачка в степи и крепко держащие ее сильные руки.

— Я все думаю, какой негодяй этот Красавин, — заговорил Дундич, прерывая молчание. — Как бы мне хотелось еще раз встретиться с ним! Ведь такая низость!..




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница